Читать книгу Тень каменного ангела - - Страница 3

Слова матери повисли в воздухе, густые и тягучие, как смола. «Помни, чья ты кровь». Они пропитали стены, смешались с запахом сырости и старого дерева. Я лежал, не в силах пошевелиться, пригвожденный к кровати этим двойным грузом – надеждой и проклятием.

Другой я не просто поднял голову. Он встал во весь рост, заполнив собой всю тишину комнаты. Его шепот был уже не едким шипением, а холодным, размеренным потоком, точившим камень моей воли.

«Она права. Ты думал, что одна улыбка, одно прикосновение могут стереть семнадцать лет? Это не грязь, которую можно смыть. Это шрамы. Это твоя плоть. Ты – сын человека, который сбежал. Ты – сын женщины, которая не может любить. Что ты можешь дать Наде? Свой страх? Своих призраков? Ты принесешь их в ее дом, в ее светлый мир, и они зарастят все, к чему прикоснутся. Ты уничтожишь ее улыбку. Превратишь ее в другую мать – уставшую, разочарованную, сидящую у окна в ожидании того, кто никогда не вернется».

Я зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить этот голос, удержать на щеке призрачное тепло ее поцелуя. Но он был сильнее. Он был прав.

На следующий день в школе я избегал Нади. Отводил взгляд, когда она пыталась поймать мой, делал вид, что погружен в учебник. Она подошла на перемене.

– Жень, ты чего вчера сбежал? Я хотела тебе еще кое-что показать.

Ее голос звенел, как колокольчик, но теперь он резал слух, напоминая о недосягаемости того мира, из которого он доносился.

– У меня дела, – пробормотал я, глядя на свои стоптанные кеды.

– Какие дела? – она наклонилась, пытаясь заглянуть мне в лицо. – Ты какой-то странный.

– Отстань, Надь! – вырвалось у меня с такой внезапной яростью, что она отшатнулась. Ее глаза расширились от удивления и боли.

Я видел, как по ее лицу проползла тень. Тень, которую я и бросил ей в лицо. Другой я с удовлетворением хмыкнул.

«Вот и все. Ты сделал ей больно. Быстрее, чем я думал. Это твоя природа. Ранить тех, кто подходит слишком близко».

Она не подходила ко мне до конца дня. Я видел, как она перешептывалась с другими девочками, бросая в мою сторону короткие, недоуменные взгляды. «Вот и началось, – бубнил другой я. – Скоро она расскажет всем, какой ты ненормальный. И они будут правы».

Но вечером, когда я, сгорбившись, шел домой, загребая ногами пожухлую листву, позади раздались быстрые шаги. Она догнала меня и встала на пути. Глаза ее горели.

– Что случилось? – спросила она без предисловий. – Вчера все было хорошо. А сегодня ты смотришь на меня, как на прокаженную.

Я попытался обойти ее, но она переступила, блокируя дорогу.

– Говори!

– Оставь меня, – просипел я. – Тебе же лучше будет.

– Это мне решать, что для меня лучше!

– Ты не понимаешь! – голос мой сорвался, в нем зазвенели давно копившиеся слезы. – Со мной что-то не так. Я… я не такой, как все. Мой дом… я… я приношу несчастье.

Она смотрела на меня, и гнев в ее глазах постепенно сменился чем-то другим. Не жалостью. Пониманием?

– Ты про свою маму? – тихо спросила она. – Или про то, что ребята в школе говорят?

Я молчал, сжимая кулаки. Сказать ей про другого себя? Она подумает, что я сумасшедший. Окончательно и бесповоротно.

– Жень, – она осторожно коснулась моего рукава. – Я не знаю, что там у тебя дома творится. Но вчера, на стройке… это был ты. Настоящий. И он мне нравится.

«ЛЖЕТ!» – завопил другой я, но его крик был слабее, приглушенный упрямством в ее глазах.

– Он ненадолго, – честно сказал я. – Его почти никогда не бывает.

– Тогда я подожду, – она пожала плечами. – Пока он снова не появится.

Она развернулась и ушла, оставив меня стоять на тротуаре в состоянии полного смятения. Она не отступила. Она не испугалась. Она сказала, что будет ждать. Другой я яростно рылся в своем арсенале, пытаясь найти новые аргументы, но я впервые за долгие годы позволил себе усомниться в его непогрешимости.

Эта маленькая трещина в его власти дала мне сил продержаться несколько дней. Я снова начал разговаривать с Надей, хотя делал это осторожно, с оглядкой, как бык на привязи, чувствующий колючую проволоку. Мы больше не гуляли на заброшенных стройках, а просто сидели на скамейке в школьном дворе после уроков. Иногда она брала мою руку в свою, и на несколько минут шепот умолкал, вытесненный простым, теплым молчанием.

Однажды она сказала:

– Знаешь, а у нас дома тоже не все гладко. Родители вечно ссорятся. Папа пьет. Иногда мне кажется, я сойду с ума, если еще одну ночь послушаю, как они орут на кухне.

Она говорила это без драмы, просто как о факте. И это поразило меня сильнее всяких признаний. У нее, у этого солнечного человека, тоже был свой темный угол. Своя трещина в стене.

Я посмотрел на нее, и впервые не как на спасительницу, сошедшую с небес, а как на такого же, как я, запутавшегося и напуганного человека, который просто ищет немного тепла.

«– Я понимаю», – сказал я. И это была правда.

В ту ночь дом казался чуть менее враждебным. Скрипы половиц были просто скрипами. Тени – просто тенями. Другой я сидел в углу моей комнаты, сгорбленный и тихий. Он не шептал, а лишь изредка бормотал себе под нос обрывки старых проклятий. Он терял силу. И он это знал.

Но тьма никогда не сдается без боя.

Как-то раз мать уехала на сутки в соседний город, за какими-то документами. Я остался один. Впервые в жизни – совершенно один в этом старом, дышащем скрипами доме. Первые часы были райскими. Я ходил из комнаты в комнату, включал свет везде, где хотел, даже на кухне слушал музыку с Надиного плеера. Тишина была не гнетущей, а мирной.

Но с наступлением ночи все изменилось.

Я лег спать, но заснуть не мог. Без привычного звука материнского дыхания за стеной дом будто ожил. Скрипы на чердаке стали громче, настойчивее. Шуршание в подполе – злее. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по мне ползут мурашки.

И тогда я услышал новый звук. Не скрип. Не шорох. А тихий, мерный стук. Словно кто-то осторожно, но настойчиво стучит костяшками пальцев по дереву. Стучали в мою дверь.

Сердце ушло в пятки. Я не дышал.

– Мама? – прошептал я, зная, что это не она.

Стук повторился. Терпеливый, настойчивый.

Я медленно, крадучись, поднялся с кровати и подошел к двери. Рука дрожала, когда я взялся за холодную ручку.

«Не открывай, – взмолился другой я, и в его голосе впервые послышался страх. – Не открывай, Женя. Это ОН».

Но любопытство, тот самый древний, самоубийственный инстинкт, оказался сильнее. Я повернул ручку и рывком распахнул дверь.

В коридоре никого не было. Только густая, непроглядная тьма, пахнущая пылью и холодом. Я сделал шаг вперед, всматриваясь.

И тут из темноты прямо передо мной выплыло бледное, расплывчатое лицо. Без глаз. Без рта. Просто белесое пятно, искаженное немым ужасом. Оно повисло в воздухе, в сантиметре от моего носа.

Я отшатнулся с такой силой, что ударился спиной о косяк двери. Крик застрял в горле. Я захлопнул дверь и бросился на кровать, натянув одеяло с головой. Сердце колотилось, выпрыгнуть из груди.

Стук повторился. Прямо над изголовьем, по стене.

Тук. Тук. Тук.

А потом голос. Тот самый, что я слышал лишь в кошмарах. Тихий, сиплый, без интонации.

– Сынок…

Это был голос отца.

Я не спал до самого утра. Сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел на дверь, сжимая в руке старый перочинный нож, найденный в столе отца. Стук и тот голос больше не повторялись, но я чувствовал Присутствие. Оно стояло за дверью. Ждало.

С рассветом оно исчезло. Но я знал – оно вернется.

Когда мать вернулась, я, бледный и трясущийся, попытался рассказать ей.

– Папа… он был здесь. Вчера ночью. Он стучал в дверь. Он назвал меня сынком.

Она остановилась на пороге своей комнаты и медленно обернулась. На ее лице не было ни удивления, ни страха. Лишь странная, почти что удовлетворенная усталость.

– Домовой, – сказала она, как отрезала. – Не выдумывай. И не зли его понапрасну.

И она ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Но я видел. Я видел мимолетную искру в ее глазах, когда я произнес «сынок». Не страх. Не сочувствие. А что-то иное. Почти… признание.

Другой я, который всю ночь дрожал от ужаса, теперь медленно поднялся с колен. Его шепот был тихим, но полным новой, страшной уверенности.

«Она знает, Женя. Она всегда знала. Это не домовой. Это не призрак. Это сам дом… или то, что он в себе хранит. И она вступила с ним в сговор. Она позволила ему остаться. Она позволила ему расти в тебе. Потому что ты – его единственная пища. Его единственная связь с этим миром. Ты не сын Сергея. Ты сын этого дома. И он пришел за своим наследством».