Читать книгу Дуэль двух сердец - - Страница 4

– Ну что же, дорогой Михаил Александрович, поведай товарищам, как дела твои в новом назначении? Соскучился, поди, за своим полком? – ласково, словно пытаясь согреть звуками своего хриплого бархатного голоса, расспрашивал Степан Аркадьевич только что прибывшего в полк Михаила Равнина и восторженно разглядывал его новенький синий мундир Гродненского гусарского полка.

– Сердечно благодарен, Степан, за участие! – Мишель положил правую руку в белой перчатке на грудь и учтиво склонил голову. – Назначение моё мне пришлось по душе, но прав ты, истосковался я по вам страсть как… Столько лет плечом к плечу служили. Каждое воспоминание о гвардии отзывается в моём сердце теплом и любовью.

Свечей много не жгли. В полутёмном доме было душно и дымно. Практически каждого гусара лейб-гвардии можно было заметить с трубкой во рту. Бриаровой, глиняной, керамической. Фёдор Фелицин заботливо носился по дому, стараясь всем угодить и всех накормить своей стряпнёй. Полковую кухню офицеры не жаловали, а вот отменные кушанья своего разлюбезного друга ели с превеликим удовольствием. Фёдору было не в тягость: этот юноша всегда без лишней корысти радовался, когда видел, что своими талантами приносит людям пользу. Да и не зря же его няньки всё время таскали юного барина на общую кухню. Жила семья Фелициных небогато, оттого вместо уроков французского юный Феденька познавал уроки жизни.

С полки звеня посыпались котелки, и Фёдор тут же кинулся на звук, неуклюже повернув своё высокое тучное тело. Солома под его ногами весело зашуршала, а громкий топот проводили громогласный свист и добрые смешки.

– Знать, теперь вы на государевой службе… Ну и каково это – под бочком государя императора греться?

Мишель обернулся на раздавшийся из угла голос и заметил развязно лежащего на стоге сена Лесова, посасывающего мундштук и выдыхающего клубы густого синеватого дыма.

– А ты никак завидуешь, Никитка? – встрял между ними Степан Аркадьевич и недовольно замотал седовласой головой.

– Помилуй, Степан! Чему уж тут завидовать? Настоящему гусару всего милее его резвый конь, острая сабля да поле. Свобода – это то, чего вы никогда не найдёте, прислуживая императорским… – Лесов явно хотел сказать что-то очень дерзкое и унизительное, но вовремя поймал себя за язык и лукаво отмахнулся, – господам, на чьих физиономиях больше пудры, чем на лицах барышень в первый их сезон.

– Много ли ты, Лесов, понимаешь в государевой службе? – самодовольно ухмыльнулся Мишель и поправил ментик[1], аккуратно свисавший с левого плеча. – К тому же я, как и вы, остался человеком армейским. Мы с Кульневым неделями обсуждаем порядок формирования эскадронов и зачисление на службу новых офицеров, перепроверяем карты, передаём государю депеши по состоянию полка.

– Всё так, как я и предполагал… ты, Михаил Александрович, совсем штабным сделался.

Мишель не выдержал. В ярости нахмурил чёрные брови и, вскочив с места, выдержанным шагом подошёл к Лесову.

– Вы, милостивый государь, на что-то конкретное намекаете? – проговорил он ровным голосом, глядя на Никиту сверху вниз.

– У Лесова шутки кончились. Все приличные на свои стишки растратил. Не думай о нём худо, Михаил! – вмешался Габаев, завидев, к чему ведёт Мишеля их общий друг.

– Ты всех моих стихов не читал, Сергей. Почём тебе знать, что и для кого я уготовил?

– Не можешь ты по-людски, верно, Лесов? – снова задал вопрос Мишель с вымученной невозмутимостью.

Он стоял гордо, как и полагалось офицеру, – далеко не все имели такую выправку. Он чувствовал своё превосходство над старым другом, и Лесов, очевидно, – тоже, поэтому и пытался его задеть. С приездом Мишеля в полк все то и дело судачили о его должности, о его талантах командира, доблести и везении. Кому теперь было дело до угрюмого, болезненно худого молодого человека? Пусть даже он был лучше его в чём-то, но неуверенность не позволяла ему лишний раз показать себя. Лесов не говорил о своих победах, не хвастал, а лишь слушал… Слушал других и постепенно делался частью круга каждого, с кем сближался.

– А по-людски – это как же? – съязвил Никита, изобразив такую хитрую гримасу, что Мишель, побледнел от гнева и, стиснув зубы, демонстративно сжал кулак, словно приготовившись в следующую секунду ударить товарища.

Лесов это увидел, и, как только ему стало понятно, что Мишель уязвлён, его глаза тут же загорелись весельем, а лицо тронула улыбка. По всем правилам приличия Никита уже давным-давно должен был встать и поравняться с оппонентом, но он так и продолжил лениво лежать на соломе, изредка и нехотя поднимая глаза на нависшего над ним князя.

– Следуя, сердечный друг, законам чести, ты уже должен был… – Не успел закончить свою мысль рассерженный Мишель, как его перебил голос Лесова:

– В этом и есть твоя главная беда, Равнин! Честь, честь, честь… Всё по чести, всё по правилам. А не должно быть в жизни таких правил, что одних людей от других заведомо отличают. Об этом и говорил Бонапарт. Об этом и кричала французская революция. Ты всем нам тут рассказываешь о жизни да службе при государе, где одни люди возносят себя над другими. Думаешь, ты станешь лучше, если всю жизнь вопреки себе будешь следовать законам, которые давным-давно устарели? Которые ограничивают истинную свободу и которые делают тебя рабом перед…

– Так вот что задело тебя, мой друг! – Мишель сделался мягче в голосе, кулак медленно разжался, а синие глаза уже с пониманием глядели на озлобленного юношу.

– Мне всё равно! Если надо будет, я смогу ответить тебе. Чего вряд ли удосужатся другие, те, что ниже тебя. Ниже по положению и чину. Они не смеют даже возразить тебе, что уж говорить о том, чтобы встать против тебя к барьеру. Не-е-т… До такого ты не опустишься!

– Это не так.

– А как же правила? Закон? Устав и предписания? Смог бы ты снизойти до того, чтобы принять вызов пусть не офицера, – лицо юноши озарила победоносная ухмылка, стоило ему нащупать нужные слова кончиком языка, – а от обычного рядового, быть может?

Это была провокация, насмешка. Мишель слишком хорошо понимал, о чём толковал Лесов. Но так же хорошо он понимал закон; тот, что был для него чуть ли не заповедью и перед которым он всецело преклонялся.

– Ты, видимо, хочешь, чтобы я вызвал на дуэль первого дворового мужика, который плохо запряжёт мне лошадь? – От невообразимости ультиматума товарища Мишель разразился смехом.

– Зачем же сразу мужика? Ты его слишком быстро прибьёшь. Какой-нибудь неопытный юнкер, желающий всадить пулю в твою грудь, вполне сойдёт.

– Белены объелся, Никита? Чего сдуру говоришь-то? Не дело юнкеру с офицером тягаться! – вспыхнул Степан Аркадьевич, не в силах более оставаться в стороне.

– Пускай, Степан. – Мишель не сводил с Лесова глаз, изучая его и словно пытаясь самому себе объяснить, какая муха того укусила. Никогда Лесов не делал что-то просто так. – Если подвернётся такой юнкер, даю слово, что предоставлю ему шанс отстоять свою честь в обход всех существующих правил.