Читать книгу Дуэль двух сердец - - Страница 6

Клэр проснулась от неистовой боли в висках. Перед глазами всё вращалось, веки были тяжёлыми, руки – ватными, дыхание – смрадным, а желудок был готов вывернуться наизнанку. Откуда-то доносились звуки рвоты, кряхтение и стоны. Если бы дамы, которым эти господа рассказывают о своей нелёгкой, благородной и опасной жизни, видели то, что сейчас наблюдала Клэр, возможно, они бы иначе реагировали на их ухаживания. Девушка попыталась восстановить цепь событий, завершивших вчерашние гулянья.

После того как их шумной компании всё же удалось попасть в квартиру не замеченными патрулирующими отрядами полиции, она продолжила кутёж. Дом заполнил топот. Музыку заменило громкое пение. Габаев схватился за гитару; медные струны дребезжали под подушечками его пальцев. Он пытался что-то мелодично напевать на родном языке, вытягивая хриплым басом окончания слов, в то время как Исай и Корницкий выкрикивали наперекор ему что-то своё.

Ещё у парадной многоквартирного дома молодые люди прихватили с собой бездомного чёрного пса. И очень скоро пение этих троих стало сопровождаться тявканьем грязной дворняги. У Корницкого возникла идея искупать несчастное животное в тазике с пивом, и пьяные товарищи воодушевлённо её поддержали. Пса тотчас же усадили в пустой медный таз и стали обливать шипящим хмельным напитком. Под дикий смех офицеров лейб-гвардии он вырывался, скулил, пытался укусить, но так и не смог. Исай по доброте душевной угостил кобеля из своей бутылки.

Когда пива не осталось, мокрую псину пустили расхаживать по дому. Оказавшись наконец на свободе, та взбешённо ринулась к дверям и изо всех сил принялась драть их когтями. Фёдор не смог долго терпеть стенания бедного животного и выпустил его на лестничную клетку. Собака пустилась во весь дух так быстро, как только могли унести её короткие лапки. Лишь спустя время молодой человек осознал, что своим поступком, вероятно, обрёк дворнягу на неминуемую смерть на морозе. Друзья едва смогли сдержать шатающееся из стороны в сторону его тучное тело, когда тот в слезах попытался просунуть вторую руку в рукав шубы, дабы отправиться на спасение пса.

Клэр веселилась со всеми. Степан Аркадьевич почти сразу отправился спать в соседнюю комнату – слишком не любил он молодёжные попойки. Теперь никто не мешал ей наслаждаться этой дикой, разнузданной свободой. Мужчины рассказывали истории, шутили, пили и без всяких манер обсуждали женщин и последние петербургские сплетни.

В какой-то момент все сделались равными друг другу. Исчезли границы статуса, чина, возраста. Котов перестал хмуриться. Даже уселся поближе к Сергею, чтобы лучше отличать его голос от криков, что звучали в комнатах; Фёдор утёр влажные от слёз глаза и забыл наконец про бедолагу-пса; Соболевы больше не спорили, доказывая что-то друг другу; а Лесов… Лесов смеялся. Смеялся так искренне и часто, как было возможно только в таких обстоятельствах.

У окна в гостиной стоял круглый стол, укрытый узорчатой белой скатертью. Чтобы ненароком не врезаться в него и не опрокинуть все стоящие на нём запасы выпивки, начавшие танцевать офицеры разместились в центре комнаты. Глаза Клэр почти всё время были закрыты. Подняв руки, она слабо улыбалась и растворялась в табачном дыму, запахах вина и тающих свечей. Наверное, поэтому она не сразу почувствовала чьё-то горячее дыхание на своей щеке.

Два безмолвных взгляда устремились друг на друга. Лесов задержал дыхание и едва заметно сглотнул, но тёмных глаз от юнкера не отвёл. В ту же секунду Клэр сделала шаг назад и, резко опустив руки, глупо улыбнулась. Ей показалось, что он смутился, но затуманенному алкоголем рассудку было сложно это распознать.

Ближе к утру молодые люди сели играть в карты.

– Давай с нами в стуколку, – обратился к Клэр Корницкий, дёрнув её за локоть, когда она оказалась рядом со столом.

– Я не игрок.

– Дядя денег тратить не велит? – уколол Лесов, даже не взглянув на неё.

– Можно и так сказать. – В груди у Клэр родилось возмущение. Клокочущее, жаркое.

– Правильно. Будь послушным, – сказал он так, что Клэр захотелось тут же ударить его по роже. Яростно стиснув зубы, она, однако, сдержалась и отошла к окну.

Рыжеволосый насупившийся юноша некоторое время наблюдал за игрой, так и не разобравшись в правилах. Держался долго, но недостаточно долго, чтобы оставаться на ногах до зари. Совсем скоро Клэр присела на обтянутую зелёной парчой оттоманку, чтобы немного отдохнуть, но не прошло и пяти минут, как она под всеобщие разговоры уснула.

Костя Соболев лёг на полу, подстелив вывернутый гусарский ментик. Его полуживой брат Исай встретил утро, стоя в углу на коленях с позеленевшим лицом и склонившись над ведром. Почувствовав отвратительный запах, Клэр, только было открывшая глаза, стала рыскать по дому в поисках ещё одного ведра. Поблизости оказалась лишь ночная ваза и, на её радость, она была пуста. Степан Аркадьевич – единственный бодрый и здоровый человек под этой крышей – с довольной улыбкой расхаживал по квартире, задорно постукивая каблуком сапога. Он обходил больную молодёжь с такой ухмылкой, что казалось, будто он был весьма рад тому, чем закончилось для товарищей их ночное веселье.

– Что, соколики, не знаете ещё меры? – ехидствовал он, заглядывая в измученные лица.

– И это гусары его величества… тьфу, тоже мне! Не умеете пить, так не беритесь, – прошипел Котов, вероятнее всего тоже страдающий от похмелья, но того не показывавший.

– Ну полно, Глеб Алексеевич. Ты, видно, позабыл, как сам поутру просыпался едва живой?

В ответ вновь нахмурившийся Котов приподнял бровь и стал взбивать мыло в пену, готовясь к бритью.

– Нужно как можно скорее привести себя в подобающий вид, – просипел из-за угла Корницкий. – Ведь сегодня четверг, и в трёх прекрасных домах Петербурга, куда я вхож, дают итальянскую оперу.

– С чего вдруг «прекрасным домам» пускать нас? – тут же поинтересовался Константин.

– И впрямь? Не знаю, как вам, но мне, господа, прежде не доводилось бывать хотя бы на одном из таких вечеров, – со скрипучей досадой в голосе поделился Исай.

– Они мои друзья, и уже не раз звали меня к себе, – сказал Корницкий без хвастовства. Было ли похмелье причиной его редкой скромности или он действительно не видел в этом чего-то особенного, никто не разобрал.

– И что же? Всем нам позволено? – Кучерявая голова Исая тяжело поднялась над всё тем же ведром. В глазах его, казалось, постепенно проскальзывал живой блеск.

– Не всё ж Мишелю водить нас по раутам!

Гриша бросил одну короткую незначительную фразу, и только Клэр вздрогнула, услышав её. Сплюнув в вазу, она стыдливо вытерла рукавом рубахи рот и задвинула вазу обратно под кровать.

– Как в таком виде показаться в обществе? – Костя Соболев рассматривал небритое лицо в крохотном настенном зеркале и досадливо морщился.

– Там же будут барышни! – подхватил Исай и, в мгновение вскочив на ноги, как если бы в комнату вошёл главнокомандующий армии, едва не перевернул заполненное ведро. – Надобно… надобно срочно заняться сборами!

– Совершенно верно, мой юный прозорливый друг, – промурчал Корницкий, поудобнее устроившись в зелёном кресле и закинув ноги на стол.

– Так куда мы идём? – застенчиво поинтересовалась Клэр.

– Глядите-ка, кто наконец пришёл в себя! – Габаев без церемоний в два скачка подлетел к ней и хлопнул по плечу широкой ладонью. – Таким скромным прикидывался, а вчера гулял, как видавший жизнь гусар! Ты, Костя, всех приятно удивил.

Клэр понятия не имела, как ответить на этот пылкий жест Сергея, ещё и под пристальными взглядами остальных. Она всё ещё багровела от своего отвратительного запаха, помятого вида и ночных танцев.

– Никогда бы не подумал, что служба может быть такой беспечной, – сдавленное свинцовым обручем горло, предательски выдало какой-то неестественный звук.

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что минувшей ночью познал все радости гусарской жизни.

– По части веселья – это завсегда к Корницкому, – сказал невероятно спокойным и безмятежным голосом Никита, затянулся и выдохнул. Горький дым тут же разлетелся по комнате и, ударив в нос, очень скоро оказался в горле, вызвав першение.

– А по части любовных утех – это к Лесову, – не мешкая, блестяще парировал Гриша. Он с ухмылкой взглянул товарищу в глаза. Лесов ответил тем же. Шальная улыбка исказила его лицо, но почти никто её не воспринял.

Клэр поняла, что ответа на свой вопрос ждать уже не следует, и принялась копошиться в сумке. Кто-то из присутствующих решил переспросить, и теперь все с нескрываемым любопытством ждали от Корницкого ответа.

– Идём на музыкальный вечер к Тумасовым.

Слова штабс-ротмистра восприняли неоднозначно. Клэр прежде ни от кого не слышала этой фамилии, а потому не могла судить об их значимости.

– Не припомню, чтобы Тумасовы прежде организовывали что-то подобное.

– Несколько месяцев назад граф приказал в одной из зал сделать настоящую театральную сцену. Вдобавок, – Гриша игриво облизнул уголок губ, задержался в нём языком, призадумавшись о своём, и, грациозно всплеснув рукой, продолжил: – Они пригласили к себе одну оперную диву, Марью Сеславину, если я верно запомнил её имя. Совершенно не смыслю в этих делах, да и оперу, признаться, не люблю, однако говорят, что эта певица пользуется большой популярностью. Даже выступала несколько раз перед семьёй императора, а посему на это стоит взглянуть. Сергей Николаевич и Тамара Васильевна всегда нам рады, помните? Ещё прошлой осенью мы заглядывали к ним в имение. Разумеется, все, кроме наших юнкеров.

– А их прелестным дочерям, если мне не изменяет память, уже исполнилось семнадцать, – поддержал старший Соболев.

– Катрин и Марья Тумасовы настоящие ангелы… Ах, какие они ангелы! Но, кажется, они уже помолвлены. Точно, точно! Припоминаю, как батюшка их сказывал про то, что партия одной из дочек уже наверняка составлена. Негоже невест из-под венца уводить, – подметил Фёдор, нарочито проговаривая каждое слово, словно опасаясь показаться товарищам нудным или чересчур праведным.

– Любезный друг! – Корницкий наконец натянул сапоги и вскочил, едва не уткнувшись носом в подбородок Фёдора. – Мы бесконечно рады твоей помолвке! – Он ласково приобнял товарища за плечо и заглянул в его большое лицо. – Но коль тебе более нет дела до молоденьких красавиц, не суди строго наши любовные порывы. Не все так счастливы, как ты, но все хотят это счастье познать.

– Чтоб ты, Корницкий, обзавёлся семьёй? – Сергей громко хохотнул, наблюдая за тем, как остальные также расплылись в улыбке от абсурдности этого предположения.

– Почему нет? Просто не встретил я ту самую, чтоб поняла желания моей простой смертной души.

– Фёдор прав! – Прежде добродушный голос вахмистра сделался вдруг суровым. – Идти в гости к старым друзьям – добро, но пользоваться их радушием и уводить барышень из-под венца, то дело паскудное.

Клэр так заслушалась Степана Аркадьевича, что чуть было не пропустила пристальные и хитрые взгляды, направленные на Лесова, которые тот всячески игнорировал.

– И снова дорогой Степан Аркадьевич бережёт наши души от геенны огненной. Что бы мы, право, делали, как жили, если бы не твоя мудрость?

– Можешь подхалимничать сколько тебе угодно, Гриша, но жить по чести и совести ещё никому не вредило.

– А не ты ли однажды сказал, что ежели суждено чему-то случиться, то изменить это человеку неподвластно? Так откуда тебе знать, что там да как Господь управил? А может, одной из дочек Тумасовых как раз суждено выйти за кого-то из нас? Если суждено, то, стало быть, выйдет.

– Гусару надобно холостяком оставаться, чтобы девиц вдовами не делать.

– Слышал, Филя! – Корницкий всё никак не мог угомониться. Про таких говорят, что могила исправит.

– Не обращай внимания, у вас дело иное, – тут же поспешил извиниться за свои резкие слова Степан Аркадьевич.

– Мы куда-то всё ещё собираемся? – Голос Клэр прозвучал не на шутку сердито. Мужчины встрепенулись и вспомнили, чем занимались до этого пустого разговора.

– Ефременко, а что насчёт тебя?

Клэр не сразу вспомнила свою новую фамилию и продолжила зачёсывать растрёпанные волосы.

– Насчёт меня? – переспросила она, услышав, как Степан Аркадьевич многозначительно кашлянул.

– Что думаешь о женитьбе? – поинтересовался Габаев.

– Помилуйте! Какая женитьба? Я так молод, что ещё усов не нажил, не то что невесту.

– А зазноба?

– Её нет.

– И то верно. В современных женщинах нет ничего, кроме кокетства, легкомыслия, жеманства и любви к французским романам, – неожиданно вмешался Лесов, бросив тяжёлый взгляд на Клэр. – Занятный факт: чем больше они читают, тем глупее выглядят. Возможно, всему виной душевная тупость, из которой следует скупость чувств и пустота мысли.

– Порой даже с такими, как вы говорите, глупыми женщинами я не могу найти слов, чтобы как-то им понравиться, – с досадой посетовал Исай, стараясь не смотреть на весёлую физиономию старшего брата.

– Что за молодёжь пошла… вас послушать, так жить невозможно, – возмутился Котов, явно не собиравшийся идти с остальными.

Иногда Клэр казалось, что несносный характер Глеба Алексеевича замечала лишь она одна. Другие либо относились к нему снисходительно, либо же понимали причину такого поведения, о которой юнкеру ещё не поведали.

– Я чудовищно проголодался! Чем тут можно поживиться, а? Гриша? – Костя приложил руку к животу, сдерживая громкое урчание.

– Боюсь, дружище, только тем, что наш заботливый Филя прихватил с собой из полка.

– Не было поручения брать больших запасов. Я взял лишь мелкие закуски, – оправдываясь, пробормотал корнет, глянув в угол, где лежала его сумка.

Почти стыдливо Фёдор принялся вытаскивать буханку серого хлеба, сыр, вяленое мясо, квашеную капусту и сахарную, тающую во рту пастилу. То немногое, что у них было, вмиг поделилось между офицерами. Для Клэр подобная солдатская пища уже стала привычной и казалась даже вкуснее той, что подавали ей когда-то во дворцах.

– Филя, родной мой, – горячо воскликнул Гриша и жалобно надул пухлые губы. – Умоляю, скажи, что ты взял кофе! Только скажи, что взял, и я распоряжусь, чтобы мой денщик его приготовил. Нет, нет! Не гляди так. Ты не мог его оставить в полку… Ведь всем известно, что день не может быть хорошим, если на столе нет чашечки хорошего кофе!

* * *

За завтраком молодые люди принялись спорить о политике. У каждого на этот счёт было своё мнение, но едины они были в одном: война с Францией неизбежна. Это был лишь вопрос времени. Клэр превратилась в безмолвного слушателя. Гусары говорили громко, пылко, но в словах их то и дело сквозила тревога. Задумчивые взгляды опускались в пол. Звучали идеи, которые годами позже – Клэр точно знала – признают революционными и анархистскими. Котов и Степан Аркадьевич недовольно фыркали, заслышав подобные рассуждения, а молодые офицеры с болью допускали их разумность. Подобные разговоры продолжались до конца скромной утренней трапезы. Корницкий послал денщика в дом Тумасовых, чтобы известить о их скором появлении, и после этого начались сборы. Боясь, что следующий приём пищи будет не скоро, Клэр торопливо запихнула последний кусок хлеба в рот. Когда Сергей вежливо указал ей на крошки на лице, она мгновенным движением стряхнула их рукавом, как если бы действительно была мужчиной.

На квартире Корницкого располагалась ванная: небольшая медная ванна, в которую можно было залезть, лишь поджав ноги, едва умещалась в крохотной комнатушке с одной табуреткой и старым мутным зеркалом. Клэр она показалась смешной после всех роскошных ванн, которые она видела.

Воду следовало вливать уже согретую, то есть предполагалось, что каждый будет купаться в той же воде, что и товарищ до него. Когда все приготовления были закончены, хозяин дома первым побежал мыться, проскочив через всю квартиру нагишом. Клэр оцепенела, но, придя в себя через пару секунд, притворилась, что ничего странного не произошло.

Шли в порядке очереди. Белые рубахи надевались тут же. Клэр, боясь, что одежда на влажном теле выделит её женские черты, оттягивала свою очередь и пропускала друзей вперёд. Но её черёд всё же настал. После был только Степан Аркадьевич, который нарочно решил пойти последним.

Маленькое полотенце уже лежало в руках, красный доломан[6] всё ещё красовался на худых плечах. К счастью, никто не стал спрашивать, почему она заходит в ванную полностью одетой. Пальцы скользнули по задвижке. Беззвучный глубокий вздох вырвался из груди, и Клэр с облегчением закрыла глаза. Последний раз она хорошо мылась в доме, в котором её выхаживал Степан Аркадьевич.

Девушка обернулась к ванне. Мутная пенная вода колыхалась после предыдущего посетителя. Брезгливо оглядывая убранство, Клэр начала раздеваться. Когда в запотевшем зеркале появились очертания её фигуры, она вздрогнула.

Тело смердело и чесалось. Опуститься в воду полностью Клэр не решилась, лишь залезла в неё ногами и стала поливать себя чистой водой из ковша. Мыльная пена смывала грязь, придавая коже приятный запах. Тонкие пальцы быстро перебирали сальные пряди рыжих волос, взбивая на них шипящие белые пузырьки. Губы застыли в лёгкой, почти блаженной улыбке.

Какое наслаждение!

Вытеревшись полотенцем, она несколько раз перетянула чёрный кушак[7], скрывая очертания груди. В зеркале снова появился гусар лейб-гвардии. Безусый, хрупкий, с синяками под глазами, которые невозможно было смыть водой, как невозможно смыть с лица усталость от тяжести армейской жизни, бессонных ночей и кошмаров, которые всё ещё преследовали Клэр по ночам.

* * *

Неугомонная компания решила явиться к девяти. Котов и Степан Аркадьевич остались дома. На город опустилась ночь, ветер выл. Морозило так, что лицо немело, и невозможно было к нему прикоснуться без страданий. Снег мерцал в тех местах, куда падал тусклый свет украшенных вычурными узорами уличных фонарей. Было скользко. Экипажи ходили нечасто, а те, что встречались, двигались по толстой хрустящей корке медленнее, чем офицеры, идущие от квартиры пешком.

Перед особняком Тумасовых расположился небольшой сад с парой декоративных фонтанчиков по обеим сторонам аллеи, ведущей к парадной. Если бы сейчас было лето или хотя бы весна, то, вне всяких сомнений, здесь было бы особенно чудесно. Но теперь всё, включая скрюченные деревья, колонны и помпезные аркады на крыльце, было скрыто под белым пушистым одеялом. На входе их встретил пожилой управляющий. Он принял из рук Корницкого приглашения и тут же отошёл в сторону, пропуская их внутрь.

– Господа, вы запоздали! Полонез уже в самом разгаре, – донёсся бархатный мужской голос, едва они успели сдать прислуге верхнюю одежду и оружие.

Встречать их вышло целое семейство: хозяин, хозяйка и их младшая дочь, что сперва широко распахнутыми глазками выглядывала их, идя подле маменьки, а подойдя ближе, спряталась за спину родительницы, точно пугливая лань.

– Сергей Николаевич! Тамара Васильевна! Благодарю за приём, – прощебетал Корницкий с ласковым взглядом, а после крепко расцеловал.

– Голубчик, вы всегда наш желанный гость. И ваши друзья, разумеется, тоже, – добавил граф минутою позже. – Да вот в салон графинюшки тоже давным-давно не заглядывали.

– Служба, любезный граф, служба! Наш удел – прозябать в глухом лесу, терпя различные лишения. А сердце тоскует по столице, по этим величественным мостам и набережной! По обществу, в конце концов!

– Мы искренне рады, что вы сможете немного отдохнуть у нас и насладиться нашей компанией, – ответила Корницкому хозяйка, только он успел договорить. – Как поживают ваши папенька с маменькой?

– Благодарю, оба здравствуют и пребывают в чудеснейшем расположении духа. Вот решаются ехать за границу, в Италию, кажется. Всё собираются, да никак не соберутся.

– Как любопытно! В последнем своём письме Александр Григорьевич об этом не упоминал.

Корницкий театрально приложил ладонь к губам и изобразил ту удивлённую мину, которую обыкновенно изображают в попытке придать случайной оговорке немного иронии.

– Стало быть, я только что проговорился. Молю, только не выдайте моей неосторожности!

– А вы всё ёрничаете, любезный! – сказал Сергей Николаевич с лёгким упрёком.

– Григорий, будьте добры, представьте нам наконец своих дорогих товарищей! – со жгучим любопытством воскликнула Тамара Васильевна, как бы невзначай коснувшись руки дочери кончиком веера. – Кажется, мы не со всеми имеем честь быть знакомы.

– О, разумеется! – Он, согласно неведомой иерархии, произнес имя и фамилию каждого из своих друзей. Клэр он назвал последней, забыв поначалу её фамилию. В иной раз девушка демонстративно закатила бы глаза, но сейчас и виду не подала.

– Рады вам, господа. Друзья Григория Александровича – наши желанные гости. Позвольте представить нашу младшую дочь Марию.

Нежная, в розовом платьице с лентами и цветами, она выглядела по-детски милой. Чёрные волосы, заколотые множеством шпилек, теперь были немного растрёпаны от танцев и весёлых игр. Лицо пухленькое, ладненькое, словно у поросёнка. Свои и без того тонкие губы в минуту смущения она поджимала ещё сильнее. Голубые глаза против желания то и дело поднимались на офицеров, а когда встречались с их воинственными взглядами, тут же вновь кротко опускались. И не ясно было, кокетничала ли она или же всерьёз робела перед красавцами-гвардейцами.

– Мари, это действительно вы? – запел Корницкий и с почтением поклонился – Вы так повзрослели за этот год.

Девушка неловко кивнула, хлопнула ресницами и покрылась едва заметными багровыми пятнами. Офицеры чуть ли не в один голос ахнули.

Клэр покосилась сперва на одного своего товарища, затем на второго, третьего, пока не оглядела их всех. И хоть её спокойное лицо не выражало ровным счётом ничего, внутри всё кипело от непонимания того, как такой глупенькой девочкой можно заинтересоваться.

– Ну же, проходите, голубчики, в залу. Довольно мы держали вас на пороге. Наслаждайтесь вечером! – Хозяйка бросила недовольный взгляд на дочь и мягким жестом указала гостям на комнату, откуда доносилась музыка.

Тамара Васильевна излучала такую всеобъемлющую любовь и доброту, что невозможно было не любоваться ею. Только морщинки у губ и глаз выдавали возраст графини. Во всём остальном она напоминала беззаботного и радостного ребёнка. Глядя не неё, Клэр невольно вспомнила о своих родителях. Хоть они и остались в другой жизни, впервые за столь долгое время ей захотелось ощутить тепло их объятий, захотелось обнять этого незнакомого человека. Это желание, которое непременно вызвало бы недоумение со стороны любого здравомыслящего человека, девушка тут же заглушила.

Пока остальные с зачарованными взглядами передвигались по зале в поисках хорошей компании, вина и закусок, Клэр сделалась мрачнее грозовой тучи. Слишком уж её терзали воспоминания о том, какой её жизнь была прежде. Осознание того, что той Клэр больше нет, врезалось острым кинжалом в сердце. Что делать? Смириться? Образы родителей ещё долго не выходили из головы, а товарищи будто и не замечали потухших, полных грусти глаз друга.

Габаев коснулся кончиками пальцев плеча Клэр и о чём-то спросил её, однако за грохочущей музыкой, шумом голосов, цоканьем каблуков и шелестом платьев девушка не расслышала и только стремительнее зашагала вперёд. Ничто теперь не могло вывести её из задумчивости.

Подошёл к концу полонез, прямиком за ним ещё два танца, и целая орда восторженных гостей ринулась в залу, где расположился домашний театр. Сегодня давали ту самую новомодную итальянскую оперу. Пока актёры готовились, гости не теряли зря времени в волнительном ожидании. Так, проходя мимо небольшой группы молодых людей, гусары услышали, как один из них читает стихи – воодушевлённо всплёскивая руками, в надежде привлечь как можно больше внимания, в особенности совсем юных дам. Лесов остановился первым и невозмутимо принялся наблюдать за декламирующим франтом. Рука в белой перчатке элегантно поднялась к лицу и подпёрла подбородок.

Незнакомец, заметив пристальное внимание компании офицеров, посчитал уместным довести этот фарс до крайней своей точки. Он тут же сделался ещё более важным и громким, выкатил грудь колесом и чудно́ вскинул голову.

– Тьфу, опять Байрона читают. – Одна и та же фраза с усмешкой сорвалась с губ Габаева с Корницкого, и от схожей мысли они весело переглянулись.

– Да и если бы ещё читали хорошо, – сухо подметил Лесов. – «Английские барды и шотландские обозреватели»… Кажется, их любили рассказывать года так два назад. Право, слышал их так часто, что уже на дух не переношу, – добавил он, не сводя ледяного взгляда с замершего в потрясении юноши.

– Вот в толк не возьму, что нашла молодежь в этой аглитской утке, – посетовал Костя Соболев.

– «Перо моё, свободы дар бесценный! Ты – разума слуга неоцененный. Ты вырвано у матери своей, чтоб быть орудьем немощных людей…»[8]. – Незнакомец попытался вернуться к своему занятию, сделав вид, будто не расслышал.

Однако больше дамы не вздыхали от стихов известного иностранного поэта. В центре внимания оказались гусары лейб-гвардии. Узоры золотых шнуров богато блестели на огненно-красных мундирах. Уверенные и непроницаемые взоры были обращены вперёд, а не бегали от волнения, как у многих юношей на этом вечере. Офицеры казались решительными, мужественными и неприступными, а потому ещё больше разжигали любопытство прекрасного пола. Клэр лучше других подмечала мятежные и томные переглядки дам и завистливые перешёптывания мужчин вокруг бравых товарищей.

– Ну полно, любезный! Мы все прекрасно поняли, что вы считаете Байрона своим кумиром. Но прошу, давайте мирно дождёмся оперы? Желательно в тишине. Ни к чему портить хорошие стихи такой неумелой декламацией.

Юноша вспыхнул от возмущения. Смял в руке листок с выписанными отрывками, который до сих пор держал в руке. Слова Никиты прозвучали слишком честно. Прямолинейно. Язвительно. Услышав их, Клэр вытаращила глаза и задержала дыхание, ожидая реакции. Все подумали об одном, но никто не решался сказать об этом во всеуслышание. Лесов смог. Он сделал это нарочно, пытаясь уколоть, спровоцировать оппонента. Несчастный чтец молча сцепился с ним взглядом.

Лесов ликовал. Это было заметно по весёлым искоркам в его глазах, по почти хищному оскалу. Он был доволен. Поражённый дерзостью, юноша никак не мог прийти в себя и подобрать слова, чтобы ответить офицеру.

– Разве Байрону под силу рассорить русских? М-м-м?.. Глубина русской души постижима разуму лишь русского поэта, – смеясь, сказал Корницкий, возникший как чёрт из табакерки. Он встал между раскрасневшимся юнцом и самодовольным товарищем, удовлетворённо облизывающим губы. – Ни к чему нам ссориться, господа. Лучше занимайте места! Тамара Васильевна убедила меня, что совсем скоро на сцене появятся актёры и долгожданная дива. Ну же! Ну же, идёмте!

Клэр не сводила с Лесова негодующего взгляда. Грозовые тучи и то казались менее мрачными, чем её лицо в этот момент. В душе что-то встрепенулось, затрещало и неприятно царапало изнутри. Юноша хоть и глубоко оскорбился на слова Лесова, но всё же оказался мудрее. Или трусливее. Он ушёл к своим друзьям, не оглядываясь на человека, который только что задел его честь.

Клэр вдруг сделалось мерзко от выходки Никиты. Что заставило его так унизительно оборвать крылья этому мальчику? Степан Аркадьевич отзывался о нём хорошо, кривить душой и оправдывать подлеца вахмистр бы точно не стал. Тогда что? Ради чего Лесов старался быть хуже, чем есть на самом деле? Неужели поручика пугали излишние доброта и участие, а забота о нём со стороны других делала его зависимым и слабым?

Стоявшие рядом гости воспользовались предлогом и покинули это лобное место. Каждый опасался, как бы его голова не попала следующей под беспощадный топор палача.

Никита очень быстро сделал вид, что забыл о случившемся, и как ни в чём не бывало продолжил веселиться, не обращая внимания на осуждающие переглядки.

Стоит ли ей опасаться этого человека? Никогда не угадаешь, что он выкинет…

– А по правде сказать, господа, на нашей земле есть немало русских, с которыми таким, как Байрон, тягаться не по зубам. – Костя Соболев деловито поправил усы указательным пальцем и знающе дёрнул густой бровью.

– Извольте, любезный, кто же, по вашему мнению, может соперничать с таким английским гением? – тут же возразил кто-то из толпы, но Клэр не успела обнаружить источник голоса. В эту секунду она слишком внимательно рассматривала лицо Лесова.

– Пожалуйте, среди гусар есть такой умелец! Это всеми нами любимый Денис Васильевич Давыдов.

Оппонент старшего из Соболевых вдруг брезгливо поморщился, но, заметив сердитые взгляды лейб-гвардейцев, тут же сделал более приятную физиономию.

Клэр слышала эту фамилию прежде. Кажется, она даже что-то помнила про этого человека из школьной программы. Гости зароптали. Голоса смешивались один с другим, и разобрать что-либо в этой куче было просто невозможно. Дамы кокетливо прятали глаза за кружевными веерами. Мужчины ревниво обменивались колкостями про этого человека. Давыдов явно имел неоднозначную репутацию, раз одно его имя произвело такое впечатление на присутствующих гостей. Клэр продолжала наблюдать за происходящим, как если бы она была соколом, который выслеживал свою добычу.

– Куда же адъютанту великого князя соперничать с самим Байроном? – наконец сказал кто-то. – Его… гхм, так называемую басню по сей день никто не забыл. Видано ли, царя высмеивать дерзнул! Уж Байрон лучше.

Клэр сделалось до жути забавно. Едва она не сорвалась на смех. Непроизвольную улыбку она поспешила прикрыть рукой. О чём был этот спор? Взрослые мужчины с обидой в голосе заступаются за царя, словно оскорбили их самих. Спор о поэтическом таланте, словно каждый из них является самим Байроном и чувствует, будто это его честь задели. Абсурдно и до грусти смешно.

– Скажу вам так! – Никто не заметил, как к скопившейся кучке раздражённых гостей подошёл хозяин дома. Клэр с любопытством поднялась на цыпочки, выглядывая из-за голов своих приятелей. – Когда государство наше начнёт равняться и подражать всему иностранному, то перестанет Россия-матушка являть свету новых гениев русских. Когда любить станем всё то, что нам чуждо, тогда уж совсем забудется и культура, и история, и вот – стихи русские, – сделав шаг вперёд, сказал Сергей Николаевич. Одёрнул сюртук и спрятал одну руку в карман. – Не подумайте, что я призываю вас, молодых, отказаться от иностранных книг. Изучать да познавать дело нужное, но никогда жителю соседних государств не понять, что любо русскому сердцу. Оттого и мнение моё таково: не могут быть стихи, пусть даже самого прославленного английского поэта, полезнее для русской души, чем стихи наших родных умов.

Гордая, до последнего слова патриотическая речь тут же нашла отклик среди гостей. Даже те, кто сперва хотел возразить, сейчас поддерживали хозяина дома.

Ох уж эта лесть.

Оглядев своих друзей, на лице лишь одного из них Клэр заметила то же возмущение, которое переполняло её саму. Лесов отвернулся, видимо, не в силах больше быть частью этого маскарада. Лицо его застыло в неприязненной гримасе, а в глазах загорелся такой огонь, что, казалось, будь его воля, он испепелил бы это место и каждого, кто здесь находился.

* * *

Хозяйка дома призвала всех приготовиться к представлению. Пылкие, жадные взгляды устремились к сцене, на которой уже стояла большая золочёная арфа. Клэр и не заметила, как осталась одна в окружении незнакомцев. Парочка молоденьких девиц несколько раз стрельнула глазками ей вслед. Другой кавалер непременно обратил бы на них внимание. Поприветствовал, попросил бы его представить. Клэр же в ужасе направилась на поиски места вблизи своих, убегая от нежелательного внимания как от огня.

Увидев пару свободных мест рядом с Фёдором и Сергеем, она ловко пробралась через щебечущих гостей в надежде успеть занять хотя бы одно. В сторону друзей проворно скользнуло розовое платье с белыми кружевными оборками: младшая дочь хозяев дома села секундой раньше Клэр. Было бы глупо отказываться сесть с ней рядом, когда Клэр уже стояла у свободного стула. Её встретили большие глаза, настолько голубые, что казались прозрачными. Устоять перед их жалостливым видом было невозможно. Клэр кротко улыбнулась и молча опустилась на деревянный стул, бережно поправляя золотые шнуры на ментике. Девушка же уже без стеснения и прежней кротости рассматривала юнкера. Куда делась её застенчивость? В парадной подле родителей Мэри показалась смущённой и нерешительной, но только не теперь.

– Я позабыла ваше имя.

Клэр опешила.

– Моё?

– Князя Корницкого я уже знаю довольно долго, некоторых его сослуживцев тоже. Но вас вижу впервые, – шёпотом произнесла девушка, игриво наклонившись к Клэр.

– Константин Ефременко, сударыня.

– Ах да! Конечно, Константин. Я такая рассеянная. Прошу вас, зовите меня Мэри. Меня все друзья так называют.

– Как вам будет угодно, Мэри. – Клэр старалась не сводить глаз со сцены и декораций. Всем своим видом она показывала интерес к предстоящему представлению.

– Любите оперу?

– Мне крайне редко удаётся её слушать, но каждый раз волнителен, как первый. Поэтому думаю, что мой ответ скорее «да».

– Сейчас будет моя любимая! Я нарочно попросила maman, чтобы играли именно её.

– Значит, мы сможем скоро насладиться ею вместе.

Барышня нравилась Клэр куда больше, пока притворялась тихоней и скромницей, стоящей за спиной у маменьки. Маленькая графиня глупо и намеренно громко вздыхала, вертелась на месте, разгоняла веером воздух, от чего пряди её вьющихся волос вздымались и раскачивались. Изредка, через сидящую рядом Клэр, она обращалась к Фёдору и Сергею, а затем снова начинала мучить расспросами.

Вскоре заиграла музыка, а из-за кулис вышла женщина средних лет, пышногрудая, с чёрными густыми локонами, спадающими на плечи. Она была в образе римской патрицианки, в белоснежной тунике, складки которой делали её бюст ещё больше, чем он в действительности был. Глаза тёмные, под стать волосам, а лицо – такое белое от пудры, что издали могло показаться, словно на певице надета маска.

– История рассказывает нам о временах, когда в городе Помпеи произошло извержение вулкана. Девушка – это жрица, которая умоляет богов вернуть время назад и предотвратить гибель множества людей, – поспешила пояснить Мэри, но Клэр, увлечённая предстоящей красотой, прослушала половину. – Константин, Константин! – Вдруг её дернули за рукав доломана. Клэр недовольно закатила глаза, сдерживая порыв раздражения и послушно обернулась к Мэри. – А вон, вон там, через три ряда справа сидит моя старшая сестра. Вы ещё не успели с ней познакомиться. Её зовут Катрин, с ней как раз сейчас разговаривает один из ваших друзей.

Клэр лишь из учтивости всмотрелась в разноцветные головы впереди, на которые указывала одетой в перчатку ручкой неугомонная девушка. Среди прочих она разглядела Лесова. Никита и вправду вёл беседу со старшей сестрой Мари, и, казалось, не был таким суровым и безучастным, каким его привыкла видеть Клэр. Старшая дочь Тумасовых была красивее Мари. Правильные черты худого лица, высокий лоб, пухлые коралловые губы и угольные волосы, собранные на макушке. Салатовое платье с узорами из золотой нити и пайеток изящно подчёркивало её статную фигуру.

– Действительно, наш Лесов, – сказал Габаев, подслушав их разговор.

– Дама сердца? – невзначай спросила Клэр, не зная, что ответить.

– Дамой сердца она была бы, если отвечала бы взаимностью, а так… Он уже второй сезон появляется в свете лишь ради неё. Как правило, ему не нужно прилагать усилий, чтобы влюбить в себя женщину. Есть в нём что-то такое, что вызывает в женщине чувства неизъяснимые. Но Катрин… До сих пор она отвечала ему отказом. – Сергей говорил крайне тихо, почти на ухо, опасаясь, что Мэри услышит и обо всём расскажет сестре. Его длинные каштановые усы щекотали висок Клэр, когда он нагибался ближе..

– Как нехорошо, что моя сестра украла одного из ваших друзей, и теперь он не сможет насладиться этим дивным представлением. – Клэр приняла заинтригованный вид, чем и побудила глупенькую девочку рассказать об этом как можно подробнее. – Катрин как-то сказывала мне, что ей льстят ухаживания поручика Лесова. Кажется, он даже посвящал ей свои экспромты. Однако с недавних пор она помолвлена. Не знаю, скажет ли она ему об этом сегодня.

– О помолвке ему давно известно. – Вновь мягкие усы защекотали девичий висок. Клэр вздрогнула, поёжилась от неожиданности, но снова придвинулась ближе к губам Сергея. – Понимаешь, Лесова никогда такое обстоятельство не сдерживало и не страшило. Напротив, можно сказать, что это его ремесло.

– Ремесло?

Сергей многозначительно кивнул:

– Призвание расстраивать чужие свадьбы, даже если это обрекает девушек на немилость их родителей, позор и осуждение света.

– Ты говоришь об этом с такой лёгкостью, словно в том нет ничего предосудительного.

– У каждого из нас есть изъяны, с которыми приходится мириться. – Низкий и проникновенный голос звучал мягко, словно рассказывал не о сознательной подлости, а о неизбежности человеческой природы. Клэр впала в задумчивость.

Музыка со сцены полилась громче. Девушка с облегчением порадовалась тому, что теперь юной графине будет куда труднее докучать ей пустыми расспросами. Вдруг актриса издала такой резкий и громкий звук, что Клэр от неожиданности подскочила. И как только хватало этой женщине воздуха в лёгких, чтобы так глубоко и пронзительно возбуждать слушателей своим голосом?

Рождаемые ею звуки раздавались эхом в зале и проникали глубоко в сердце. Слова на итальянском сливались в единую упоительную колыбельную. Нежные и грубые, громкие и едва уловимые, незнакомые, они цеплялись друг за друга, вызывая хоровод восторженных чувств. Клэр слушала с замиранием сердца, сосредоточенно и с таким благоговением, точно они срывались с губ святой. Внимала каждому взмаху рук, каждому звуку арфы.

Зрители погрузились в транс. Завораживающий голос словно обращался к каждому присутствующему, рассказывая трагичную историю о городе и судьбах, навсегда погребённых под пеплом.

Клэр не понимала ни слова, пропетого устами этой черноволосой незнакомой женщины, но чувства, которые они вызывали, были живыми, трепещущими и понятными сердцу. Они ранили, кололи грудь, затем раздули пустоту, как если бы стало возможным проглотить воздушный шар. Дыхание перехватило. Руки затряслись. Было в этом голосе, в этих словах и музыке что-то пророческое. Что-то, чего Клэр сама не могла себе объяснить.

Любопытство раздирало и допытывалось ответа от разума.

Ответа не было. Лишь слёзы.

Просто внешний мир достучался до души.

Овации. Сколько они длились? Клэр очнулась вместе с оглушающими хлопками и быстро провела ладонями по щекам, в надежде, что никто не заметит влажные дорожки, а после зааплодировала в знак благодарности за прекрасное представление.