Читать книгу Красная роза в черном вазоне - - Страница 1

Октябрьский дождь, мелкий и упрямый, как нищий у дверей собора, второй день подряд вымывал из Парижа последние краски. Он превращал шиферные крыши в мокрый графит, а огни фонарей – в расплывчатые акварельные пятна на асфальте. В своей квартире на острове Сен-Луи, где стены пахли старыми книгами и табаком, комиссар Жюльен Дюбуа сидел в глубоком кресле, глядя, как капли стекают по стеклу, словно слезы по невозмутимому лицу. В его руке был стакан, на треть наполненный янтарным кальвадосом. Напиток не согревал. Он лишь притуплял острые углы воспоминаний, которые в такую погоду всегда подступали ближе, шурша, как сухие листья по пустым аллеям.

Война научила его ценить тишину, но эта, послевоенная, была другой. Она не приносила покоя. Она была вязкой, тяжелой, наполненной невысказанными словами и неотпущенными призраками. Он сделал еще один глоток. Яблочный спирт обжег горло, оставив на языке привкус горечи и палой листвы – такой же, как у самого этого города, который отчаянно пытался нарядиться в блеск новой жизни, но под шелками и бархатом все еще носил шрамы.

Телефонный звонок пронзил тишину, как крик ночной птицы. Резкий, требовательный, он не оставлял сомнений в своей неотложности. Дюбуа поморщился, поставил стакан на стопку книг и поднял тяжелую бакелитовую трубку.

«Комиссар Дюбуа слушает».

Голос на том конце провода был молодым и нервным, принадлежал дежурному сержанту из префектуры на набережной Орфевр. «Комиссар, простите за беспокойство в столь поздний час. У нас вызов. Авеню Фош, семьдесят второй».

Дюбуа молчал, давая сержанту выложить все сразу. Авеню Фош. Это означало деньги, влияние и, как следствие, головную боль для полиции. Там не случалось банальных бытовых драк. Там трагедии разыгрывались за тяжелыми портьерами, под блеск хрусталя, и всегда имели привкус скандала.

«Убийство, комиссар. Жертва – баронесса Элен де Ламбер. Домработница нашла тело час назад».

Дюбуа прикрыл глаза. Имя было ему знакомо. Оно мелькало в светской хронике «Фигаро», в списках гостей благотворительных вечеров и патронов художественных выставок. Вдова стального магната, одна из королев послевоенного Парижа.

«Я выезжаю, – ровным голосом произнес он. – Оцепите все. Никого не впускать и не выпускать до моего прибытия. И скажите экспертам, чтобы не трогали ничего лишнего. Абсолютно ничего».

Он повесил трубку и несколько секунд неподвижно сидел в темноте, слушая, как дождь барабанит по карнизу. Еще одна смерть. Еще один клубок из лжи, страстей и денег, который ему предстояло распутать. Он поднялся, накинул на плечи слегка поношенный, но идеально скроенный пиджак, проверил, на месте ли в кобуре его «Мабузен», и потянулся за бежевым тренчем, висевшим на спинке стула. Плащ был его второй кожей, броней от парижской непогоды и чужих взглядов. Засунув в карман пачку «Gauloises» и зажигалку, он вышел из квартиры, не зажигая света. Тишина и полумрак были его единственными настоящими союзниками.

Черный «Citroën DS», посланный из префектуры, нес его по спящему городу. Дворники с трудом справлялись с потоками воды, размазывая огни витрин и светофоров по лобовому стеклу. Париж проносился мимо призрачным видением: величественный фасад Лувра, темная громада Нотр-Дама, пустые столики уличных кафе, прикованные цепями друг к другу до утра. Город казался вымершим, но Дюбуа знал, что это иллюзия. За каждым освещенным окном, в каждой темной подворотне продолжалась жизнь – или обрывалась.

Авеню Фош встретила его почтительной тишиной, нарушаемой лишь шелестом шин по мокрому асфальту и синим миганием полицейского фургона, припаркованного у роскошного особняка в османском стиле. Воздух здесь был другим – чище, прохладнее, пропитанным запахом мокрых каштанов и богатства. Дюбуа вышел из машины, поднял воротник тренча и шагнул под лепной козырек подъезда. У дверей его ждал молодой инспектор по фамилии Морель, бледный и взволнованный.

«Комиссар, – он кивнул, стараясь выглядеть собранным. – Мы оцепили этаж. Судмедэксперт уже наверху. Бригада криминалистов тоже».

«Что у нас?» – коротко бросил Дюбуа, входя в отделанный мрамором и позолотой холл. Лифт, похожий на инкрустированную шкатулку, медленно повез их на пятый этаж. Его тихий гул казался неуместным, почти кощунственным.

«Баронесса де Ламбер, шестьдесят два года. Вдова. Жила одна, не считая прислуги. Домработница, мадам Пикар, приходит три раза в неделю. Сегодня был ее день. Она пришла в восемь вечера, как обычно, у нее свой ключ. Дверь была не заперта. Она вошла, увидела… это… и сразу позвонила нам».

Лифт остановился с мягким толчком. Двери открылись, и Дюбуа шагнул в атмосферу сдержанной паники. В просторном холле квартиры толпились люди: двое патрульных, несколько экспертов в штатском. Пахло дорогими духами, воском для паркета и еще чем-то – слабым, едва уловимым, металлическим запахом, который Дюбуа узнал бы из тысячи. Запах пролитой жизни.

Квартира была огромной, обставленной с безупречным, хотя и холодным вкусом. Антикварная мебель, картины импрессионистов на стенах, китайские вазы эпохи Мин. Все кричало о статусе и состоянии. Но сейчас эта роскошь выглядела мертвой, театральной.

Дюбуа прошел в гостиную, которая была соединена с салоном широкой аркой. И сразу увидел ее.

Баронесса Элен де Ламбер лежала на персидском ковре у камина, разметав руки. На ней было вечернее платье из темно-синего шелка. Жемчужное ожерелье на шее было разорвано, и белые бусины рассыпались по ковру, как застывшие слезы. Лицо было искажено гримасой ужаса, а на шелке платья, в районе сердца, расплывалось темное, почти черное в тусклом свете пятно. Но не это бросалось в глаза. Вокруг тела царил хаос. Ящики комода были выдвинуты и опустошены, их содержимое – письма, безделушки, веера – валялось на полу. Фарфоровая статуэтка была разбита. Несколько книг были сброшены с полки. Картина выглядела так, будто здесь искали что-то ценное. Ограбление, закончившееся убийством. Самая очевидная и самая скучная версия.

Дюбуа медленно обошел тело, не приближаясь. Его взгляд профессионально скользил по деталям, фиксируя все. Он не доверял очевидным версиям. Очевидность чаще всего была маской, за которой пряталась куда более сложная и уродливая правда.

«Что говорит медэксперт?» – спросил он, не оборачиваясь.

Из-за его спины выступил доктор Жирар, пожилой, уставший человек с добрыми и печальными глазами. «Один удар, Жюльен. Тонким, острым предметом, возможно, стилетом или ножом для бумаг. Прямо в сердце. Мгновенная смерть. Судя по температуре тела, это произошло от трех до пяти часов назад. Точнее скажу после вскрытия».

Дюбуа кивнул. «Что-нибудь еще?»

«Следы борьбы. На запястьях синяки. Видимо, она сопротивлялась. Но недолго».

Комиссар присел на корточки, вглядываясь в рассыпанные жемчужины. «Грабитель был неаккуратен. Или очень спешил». Он поднял глаза на инспектора Мореля. «Проверили, что пропало? Драгоценности, деньги?»

«Сейф в спальне открыт и пуст, комиссар. Домработница говорит, что баронесса хранила там фамильные украшения и наличные».

Все сходилось в слишком уж гладкую картину. Слишком гладкую для такого места, как авеню Фош. Дюбуа поднялся и медленно пошел по комнате. Его ботинки тихо ступали по дорогому паркету. Он вдыхал воздух, пытался уловить чужой запах, след, который оставил после себя убийца. Но в воздухе висел лишь аромат духов баронессы – L'Air du Temps, запах гвоздики и гардении, – и пыли, поднятой суматохой.

Он заглянул в спальню. Там тоже царил беспорядок, но какой-то искусственный, срежиссированный. Шкаф был распахнут, одежда сброшена на пол, но небрежно, без ярости. Пустой сейф зиял в стене черной дырой. Это было не ограбление. Это был спектакль под названием «Ограбление». Убийца хотел, чтобы они поверили именно в эту версию. А значит, настоящий мотив был совсем другим.

Дюбуа вернулся в гостиную. Его взгляд снова и снова возвращался к телу, к этому островку насилия посреди застывшей роскоши. Он чувствовал, что упускает что-то важное, деталь, которая не вписывалась в общую картину. Он заставил себя отвести взгляд от жертвы и еще раз обвел комнату медленным, внимательным взглядом. Стены, мебель, предметы искусства… все было на своих местах, за исключением зоны вокруг тела. Все, кроме одного.

В дальнем углу салона стоял черный лакированный рояль «Pleyel». Его крышка была закрыта и отполирована до зеркального блеска. И на этой черной, безупречной поверхности стоял он. Предмет, который не мог, не должен был здесь находиться.

Дюбуа медленно подошел ближе. Его сердце, обычно бившееся ровно и глухо, как метроном, ускорило свой ритм.

Это был строгий, почти аскетичный черный вазон из матовой керамики. Простой цилиндр без единого украшения. А в нем, в идеальной симметрии, возвышалась одна-единственная роза. Она была огромной, с бархатными лепестками глубокого, кроваво-алого цвета. На темно-зеленых листьях дрожали крошечные капельки воды, словно ее только что принесли из сада. Цветок был безупречен. Не было ни единого изъяна, ни одного увядшего лепестка. Он был воплощением совершенства, застывшим мгновением абсолютной красоты.

Это было так неправильно. Так чужеродно. Этот объект не принадлежал этому интерьеру, полному позолоты и изящных изгибов. Он был как цитата из другой, более мрачной и жестокой пьесы, вставленная в салонную комедию.

«Морель!» – голос Дюбуа прозвучал резче, чем он хотел.

Молодой инспектор подбежал к нему. «Да, комиссар?»

«Это. Кто-нибудь трогал?» – Дюбуа указал подбородком на рояль.

Морель непонимающе посмотрел на вазон. «Нет, комиссар. Мы ничего не трогали, как вы и приказали. А что это?»

«Это вопрос, на который нам предстоит ответить», – пробормотал Дюбуа.

Он подошел еще ближе, почти вплотную. От розы исходил тонкий, пьянящий аромат, который странным образом смешивался с запахом смерти в комнате. Дюбуа наклонился, но не для того, чтобы понюхать цветок. Он рассматривал поверхность рояля вокруг вазона. Ни пылинки. Убийца поставил его сюда. Аккуратно, выверенным движением. Это не было случайностью. Это было послание. Визитная карточка.

«Сфотографируйте со всех ракурсов, – приказал он подошедшему криминалисту. – Потом аккуратно снимите отпечатки с вазона. И с рояля вокруг него. Я хочу знать, кто к этому прикасался. Цветок и воду из вазы – на экспертизу. Немедленно».

Люди в комнате засуетились, выполняя приказ. А Дюбуа не мог отвести глаз от этой композиции. Красное на черном. Страсть и траур. Жизнь и смерть. Это была сама суть того, что произошло в этой комнате, дистиллированная до простого и жуткого символа.

Убийца не просто лишил жизни баронессу де Ламбер. Он создал инсталляцию. Он оставил свою подпись, дьявольски изящную и высокомерную. Он не прятался. Он заявлял о себе. Он превратил убийство в акт извращенного искусства.

Дюбуа отошел к окну и распахнул тяжелую бархатную портьеру. Дождь все так же стучал по стеклу. Внизу, на авеню, огни редких машин отражались в бесконечных лужах. Город жил своей жизнью, не подозревая, что за этим занавесом из бархата и камня только что была сыграна первая сцена кровавой драмы. И этот цветок, эта идеальная алая роза в строгом черном вазоне, был не просто уликой.

Это была первая нота в смертельной симфонии, которая, как чувствовал Дюбуа всем своим истерзанным нутром, очень скоро оглушит весь Париж. Он достал сигарету, но не закурил. Лишь повертел ее в пальцах, глядя в мокрую темноту. Холод, не имевший никакого отношения к осенней погоде, медленно проникал под плащ, забираясь в самую душу. Впервые за долгие годы службы ему стало не просто тревожно. Ему стало страшно. Не за себя. А за тот мир порядка и смысла, который он так отчаянно пытался защитить и в существование которого верил все меньше. Этот убийца не просто нарушал закон. Он насмехался над самой идеей смысла. И ДюбуА понимал, что погоня за ним станет спуском в самые темные уголки не только парижского дна, но и его собственной души.