Читать книгу Красная роза в черном вазоне - - Страница 2

Дым от сигареты Дюбуа поднимался к высокому, покрытому лепной паутиной потолку кабинета, сплетаясь с косыми столпами утреннего света, в которых плясали мириады пылинок – безмолвные свидетели всех дел, раскрытых и похороненных в этих стенах. Прошло два дня. Два дня, в течение которых роза с авеню Фош стояла в колбе на столе эксперта, а ее призрак – на крышке рояля в памяти комиссара. Отчеты, лежавшие перед ним на дубовом столе, были столь же безупречны и столь же бесполезны, как и сам цветок.

Роза принадлежала к редкому сорту «Baccara», выведенному всего несколько лет назад. Ее лепестки не содержали ядов, вода в вазоне была обыкновенной парижской водой из-под крана, а на матовой поверхности черной керамики не нашлось ни единого отпечатка, кроме смазанных следов перчаток. Убийца был призраком, оставившим после себя лишь эстетический манифест.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошел инспектор Лоран Готье, молодой, энергичный, с лицом, еще не тронутым тем сортом усталости, что навсегда въедается в кожу тех, кто слишком долго смотрит в бездну. В руках он держал папку.

«Новости по баронессе, комиссар?» – его голос был полон энтузиазма, который Дюбуа находил утомительным.

«Никаких, – Жюльен стряхнул пепел в тяжелую мраморную пепельницу. – Ее финансовые дела в идеальном порядке. Врагов, если верить ее адвокату, не имела. Любовников, способных на такую страсть, – тоже. Она была скорее институцией, чем женщиной. А институции не убивают стилетом ради фамильных бриллиантов».

Готье положил папку на стол. «Тем не менее, версия с ограблением остается основной. Мы прорабатываем скупщиков краденого. Рано или поздно драгоценности де Ламбер где-нибудь всплывут».

Дюбуа посмотрел на напарника долгим, тяжелым взглядом. Готье верил в факты, в протоколы, в аккуратно подшитые бумаги. Он видел преступление как уравнение, которое нужно решить. Дюбуа же видел в нем уродливую поэму, которую нужно было прочувствовать, чтобы понять.

«Они не всплывут, Лоран. Грабитель, который способен вскрыть такой сейф, не оставляет после себя розу. Он оставляет грязь, спешку, страх. А здесь… здесь была только тишина. И этот цветок».

«Символ, возможно? – Готье пожал плечами. – Знак какой-нибудь банды? Мы проверяем…»

Их разговор прервал резкий звонок телефона на столе префекта полиции, чей кабинет находился за стеной. Сквозь толщу дубовой панели донесся приглушенный, но раздраженный голос начальника. Дюбуа знал, что речь идет о них. О деле баронессы. Пресса уже начала задавать вопросы, пока еще вежливые, но с каждым днем безрезультатности они будут становиться все острее.

Через минуту дверь снова открылась, и на пороге возникла секретарша префекта, мадам Бланшар. «Комиссар Дюбуа, месье Лефевр ждет вас».

Префект полиции Шарль Лефевр был человеком из другого теста, чем Дюбуа. Он прошел войну в штабе, а не в лесах под Компьенем, и его главным оружием всегда были связи и интриги. Он ненавидел дела, которые нельзя было быстро закрыть и красиво подать в газетах. Убийство баронессы было именно таким.

«Жюльен, входи, – Лефевр указал на стул перед своим массивным столом, напоминавшим саркофаг. – Закрой дверь».

Дюбуа подчинился. Воздух в кабинете префекта был густым от запаха дорогого одеколона и самодовольства.

«Что у тебя есть для меня? – Лефевр сцепил пальцы на животе. – Кроме твоих меланхоличных теорий о цветах. Газетчики уже обрывают мне телефон. Министр внутренних дел звонил утром. Авеню Фош – это не рабочие окраины Бельвиля. Люди там нервничают».

«У меня есть труп женщины, убитой с хирургической точностью, инсценировка ограбления и визитная карточка убийцы, о которой мы не можем рассказать прессе, чтобы не спровоцировать волну подражателей», – спокойно ответил Дюбуа.

«Вот именно! – Лефевр стукнул ладонью по столу. – Ты сам это сказал. Визитная карточка. Это какой-то маньяк. Психопат. Найди мне его, Жюльен. И побыстрее. Проверь всех сумасшедших, всех уволенных слуг, всех обиженных художников, которым баронесса отказала в покровительстве. Мне нужен результат, а не экзистенциальные терзания».

Дюбуа молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Для Лефевра убийца был просто сбоем в системе, который нужно устранить. Для Дюбуа он становился темным зеркалом, в которое было страшно, но необходимо заглянуть.

«Мы работаем, месье префект», – это было все, что он сказал.

«Работайте лучше, – отрезал Лефевр. – Я хочу видеть отчет о задержании на своем столе к концу недели. Иначе этим делом займутся другие».

Угроза была прямой и недвусмысленной. Дюбуа кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В приемной его ждал Готье с обеспокоенным лицом.

«Ну что?»

«Нам велено работать лучше», – Дюбуа прошел мимо него к своему кабинету. Настроение, и без того близкое к цвету мокрого асфальта, стало еще темнее. Он чувствовал себя бегуном, которого заставляют мчаться по лабиринту с завязанными глазами.

Телефон на его столе зазвонил в тот самый момент, когда он опустился в кресло. Дюбуа поднял трубку, ожидая услышать очередной звонок из лаборатории или от патрульных. Но голос был другим. Сухим, деловитым, голосом диспетчера из дежурной части.

«Комиссар, у нас вызов. Улица Жан-де-Бове, Латинский квартал. Обнаружен труп. Патрульный на месте говорит… он говорит, вам лучше приехать самому. Там… там кое-что похожее».

Сердце Дюбуа пропустило удар. Он не стал уточнять. Он уже знал. «Буду через десять минут».

Он схватил свой тренч. Готье вскочил со стула. «Что случилось?»

«Случилось то, – Дюбуа посмотрел на напарника тяжелым, потемневшим взглядом, – чего префект Лефевр боится больше всего на свете. У нашего маньяка появился вкус. И он решил продолжить свою коллекцию».

Латинский квартал встретил их суетой и запахом сырости, исходящим от древних камней. Улица Жан-де-Бове была узкой щелью между обветшалыми домами, куда едва проникал дневной свет. Здесь пахло иначе, чем на авеню Фош. Здесь пахло веками – пылью старых книг, кисловатым духом дешевого вина из бистро на углу, прелой листвой из крошечных, зажатых между домами двориков. Полицейская машина, перегородившая проход, выглядела здесь инородным металлическим чудовищем.

Антикварная лавка «Сокровища Времени» занимала первый этаж старого здания. Ее витрина, заставленная пыльными томами в потрескавшихся кожаных переплетах, потускневшим серебром и безглазыми фарфоровыми куклами, казалась порталом в ушедшую эпоху. У входа стоял молодой патрульный, тот самый, что звонил в управление. Его лицо было цвета газетной бумаги.

«Внутри, комиссар, – прошептал он. – Мы ничего не трогали».

Дюбуа шагнул через порог, и его тут же обволокла тишина, плотная, как паутина. Лавка была крошечной, забитой до отказа вещами, у каждой из которых была своя история. Книги громоздились до потолка, часы с остановившимися маятниками молча взирали со стен, граммофонные трубы напоминали диковинные медные цветы. Воздух был спертым, пропитанным запахом клейстера, которым хозяин, видимо, сам реставрировал книги, и слабым ароматом лаванды из саше, разложенных для отпугивания моли.

Тело лежало за прилавком, на полу, среди рассыпанных пожелтевших страниц вырванной из переплета книги. Это был пожилой мужчина, худой, в очках с толстыми линзами, съехавших на кончик носа. На нем был заношенный шерстяной жилет и нарукавники. Его седые волосы были спутаны и пропитаны кровью, запекшейся темной коркой у виска. Рядом с головой на полу лежал источник этой раны – тяжелый бронзовый пресс-папье в виде наполеоновского орла. Удар был один, точный и смертельный.

Готье присвистнул. «Совсем другой почерк. Никакой утонченности. Просто проломили череп».

«Ты ошибаешься, – тихо сказал Дюбуа. Его взгляд был прикован не к телу и не к оружию убийства. Он смотрел на прилавок.

Там, на расчищенном от бумаг пятачке потертого зеленого сукна, стоял он. Строгий черный вазон. И в нем – идеальная, кроваво-алая роза сорта «Baccara».

Второе представление. Другая сцена, другие декорации, другой способ убийства. Но подпись художника была той же. Безошибочной и высокомерной.

Дюбуа медленно обошел прилавок. На этот раз хаоса не было. Никакой инсценировки ограбления. Все стояло на своих местах. Лишь на полу, рядом с телом, белели осколки. Комиссар присел. Это была разбитая фарфоровая статуэтка пастушки. Мелкие, острые, как зубы хищника, черепки. Возможно, она упала во время борьбы, которой, судя по всему, и не было. А может, ее разбили намеренно. Еще один штрих к картине.

«Касса?» – спросил он, поднимаясь.

Готье подошел к старому кассовому аппарату. «Открыта. И пуста».

«Конечно, – усмехнулся Дюбуа без тени веселья. – Он забрал деньги. Чтобы мы снова подумали об ограблении. Он играет с нами, Лоран. Он водит нас за нос».

Прибыла бригада криминалистов и доктор Жирар. Началась привычная, похожая на мрачный ритуал работа: вспышки фотоаппарата, сбор улик, измерения. Дюбуа отошел в сторону, к книжным полкам, давая им работать. Он провел пальцами по корешку старого тома. Бодлер. «Цветы зла». Он усмехнулся своим мыслям. Убийца создавал свои собственные цветы зла.

«Жертва – Симон Лефевр, семьдесят два года, – доложил Готье, опросив соседку, испуганную старушку, которая и вызвала полицию, обеспокоенная тем, что месье Лефевр не открыл лавку вовремя. – Жил один, прямо здесь, в комнатке за лавкой. Тихий, безобидный старик. Ни врагов, ни долгов. Вся его жизнь была в этих книгах».

Баронесса и букинист. Свет и тень. Роскошь авеню Фош и нищета Латинского квартала. Что могло связывать этих двоих? Какая нить тянулась из шикарных апартаментов в эту пыльную, забитую хламом конуру? Дюбуа не видел ее. Он видел только пропасть между ними. И два одинаковых цветка, переброшенных через эту пропасть, как два лепестка ядовитого моста.

Когда они вышли из лавки, на улице их уже ждала стая. Репортеры. Они слетелись на запах крови, как вороны. Щелчки фотоаппаратов били по глазам, вопросы летели, как камни.

«Комиссар, это правда, что это второе убийство с похожим почерком?»

«Говорят, убийца оставляет цветы. Это так?»

«В городе серийный убийца, комиссар Дюбуа?»

Дюбуа молча шел сквозь толпу, его лицо было непроницаемой маской. Готье оттеснял самых назойливых. Но один из журналистов, юркий тип из «Paris-Presse» по имени Марсель, известный своим цинизмом и умением выуживать информацию, крикнул ему в спину:

«Ну же, комиссар! Париж хочет знать имя своего нового монстра! Как нам его называть? Убийца с розой? Или, может, Флорист?»

Слово повисло в воздухе. «Флорист». Оно было нелепым и точным одновременно. Оно прилипло. Дюбуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Теперь у чудовища было имя. Легенда начала писаться сама собой, на страницах вечерних газет. И это означало, что паника неизбежна. А давление на него и его людей станет невыносимым.

Он сел в машину и захлопнул дверцу, отрезая себя от шума.

«Возвращаемся на набережную, – бросил он водителю. – Быстро».

Он знал, что его ждет в кабинете префекта. Это будет не просто выговор. Это будет буря.

Лефевр был не просто в ярости. Он был в ужасе. Вечерний выпуск «Le Soir» с огромным заголовком «ПАРОВОЙ ТЕРРОР: ФЛОРИСТ НАНОСИТ ВТОРОЙ УДАР!» лежал на его столе.

«Ты понимаешь, что ты наделал, Дюбуа?! – префект мерил шагами кабинет, его лицо было багровым. – Два трупа за три дня! И теперь это! «Флорист»! Они дали ему прозвище! Они превратили его в героя романа! Завтра весь город будет говорить только об этом!»

«Они бы все равно узнали, – спокойно ответил Дюбуа, стоя перед столом. Он даже не присел. – Убийца не прячется. Он хочет, чтобы о нем говорили».

«А я не хочу! – взвизгнул Лефевр. – Я хочу, чтобы он сидел в камере в Санте! Я дал тебе неделю. Теперь у тебя есть сорок восемь часов. Сорок восемь часов, Дюбуа, чтобы дать мне что-то существенное. Имя. Зацепку. Подозреваемого. Мне все равно! Найди кого-нибудь, кто подходит под описание! Иначе, клянусь, я сниму тебя с этого дела и отправлю разбирать кражи кошельков на Северном вокзале!»

«Вы хотите, чтобы я арестовал невиновного?» – в голосе Дюбуа прорезался лед.

«Я хочу, чтобы паника прекратилась! – рявкнул Лефевр, ударив кулаком по газете. – Твои методы устарели, Дюбуа. Все эти твои прогулки под дождем и философские размышления. Нам нужны факты, улики, аресты! Готье, твой напарник, у него хоть голова на плечах есть. Он ищет связи, проверяет алиби. А ты что делаешь? Любуешься цветами?»

Дюбуа промолчал. Он развернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. Унижение жгло где-то под ребрами, но его перекрывала холодная, ясная злость. Лефевр и ему подобные не понимали. Они пытались запереть океан в наперстке. Они видели отдельные преступления, а не цельную, чудовищную картину.

Он вернулся в свой кабинет и запер дверь. Готье тактично не стал его беспокоить. Дюбуа подошел к большому окну, выходившему на Сену. Сумерки опускались на город. Вода в реке казалась черной и густой, как застывшая смола. Огни на мостах и проплывающих бато-мушах зажигались один за другим, но они не разгоняли мрак. Они лишь подчеркивали его глубину.

Париж. Город-праздник. Город-призрак. Теперь он стал еще и сценой для чьего-то безумного театра. Дюбуа достал из ящика стола карту города и расстелил ее на столе. Взял два красных канцелярских флажка. Один он воткнул в респектабельный шестнадцатый округ, в точку, обозначавшую авеню Фош. Второй – в самое сердце старого города, в пятый округ. Между ними лежали километры улиц, тысячи жизней, целая социальная пропасть. И ничего, абсолютно ничего, что могло бы их соединить.

Кроме него. Флориста.

Дюбуа смотрел на два красных пятнышка на карте, словно на две капли крови. Он не знал, где убийца нанесет следующий удар. Но он знал, что это произойдет. Флорист только начал. Он собирал свой букет. И каждая новая смерть будет лишь очередным цветком в его гербарии ужаса. И задача Дюбуа была не просто остановить его. Его задача была – понять. Понять логику этого безумия, расшифровать язык его кровавого искусства. Потому что только так можно было предугадать его следующий шаг и сорвать его последний, самый страшный цветок, пока он не распустился. Он зажег сигарету, и в сгущающейся темноте кабинета ее огонек вспыхнул, как третий, крошечный и одинокий красный флажок.