Читать книгу Красная роза в черном вазоне - - Страница 4

Он позвонил в галерею на следующий день после полудня, когда шум города достигал своего пика, надеясь, что его официальный тон потонет в этой какофонии и прозвучит менее надуманно. Голос Элизы Рено в телефонной трубке был именно таким, каким он его запомнил – низкий, ровный, без тени удивления, словно она ждала этого звонка. Он представился и, не дав ей возможности отказать, сразу изложил свою просьбу, замаскировав ее под служебную необходимость. Он говорил о коллекции баронессы, о необходимости понять ее круг общения, ее вкусы, которые могли пролить свет на мотивы преступления. Это была слабая, почти прозрачная ложь, и он знал, что она видит ее насквозь.

Она молчала несколько секунд, и в этой паузе Дюбуа услышал нерешительность, а шелест уличного движения за окном ее галереи. Затем она сказала: «Я не люблю говорить о смерти в замкнутых пространствах, комиссар. Стены впитывают слова, а потом отдают их по ночам. Встретимся в Люксембургском саду. Через час. У фонтана Медичи». И повесила трубку, не дожидаясь его согласия.

Он стоял с холодной трубкой в руке, чувствуя себя так, словно только что проиграл первый раунд. Она не просто согласилась – она назначила место и время, перехватив инициативу. Она превратила его допрос в свое приглашение.

Люксембургский сад в конце октября был похож на старого аристократа, который с достоинством принимает свою близкую кончину. Платаны роняли широкие, похожие на ладони листья, устилая аллеи шуршащим ковром из золота и меди. Воздух, прохладный и влажный, пах прелой листвой, сырой землей и далеким дымом жареных каштанов. Дюбуа пришел на пятнадцать минут раньше. Ему нужно было это время, чтобы настроиться, чтобы позволить меланхолии этого места проникнуть в него и стать его броней. Он не хотел идти на эту встречу полицейским. Он хотел быть наблюдателем, исповедником, охотником, который умеет ждать.

Он увидел ее издалека. Она стояла у длинного, заросшего мхом бассейна фонтана Медичи, глядя на циклопа Полифема, который из своей ниши вечно взирал на неверную Галатею в объятиях Ациса. Она была в строгом сером пальто с высоким воротником, из-под которого виднелся краешек шелкового шарфа цвета увядшей гортензии. Ветер трепал несколько темных прядей, выбившихся из ее идеальной прически. Она не смотрела по сторонам, не выискивала его взглядом. Она была полностью поглощена созерцанием каменной драмы, застывшей в веках. В ее профиле, четком на фоне потемневшего от влаги камня, была та же отстраненная красота, что и у статуй королев Франции, расставленных по всему саду. Красота, которая не просит восхищения, но требует внимания.

Он подошел бесшумно, по мягкой земле у кромки аллеи. Она обернулась лишь тогда, когда он остановился в двух шагах от нее. В ее шоколадных глазах не было удивления, лишь тень вопроса.

«Вы всегда приходите раньше, комиссар?»

«Только когда не хочу, чтобы меня застали врасплох, мадемуазель Рено».

Уголки ее губ дрогнули в намеке на улыбку. «А вы считаете меня противником?»

«Я считаю вас человеком, который знает больше, чем говорит. В моей работе это почти одно и то же».

Она отвернулась обратно к фонтану. «Трагическая история. Полифем. Он был чудовищем, но умел любить. Его любовь была такой же уродливой и огромной, как он сам. Он не мог предложить ей ничего, кроме своей силы и своей боли. И когда она отвергла его, он убил ее возлюбленного, раздавив его скалой. Он не смог обладать ее любовью, поэтому он увековечил ее страдание. Некоторые произведения искусства рождаются не из света, а из великой тьмы».

Дюбуа почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший отношения к осенней сырости. Она говорила о древнем мифе, но ее слова ложились на его мысли о Флористе с пугающей точностью.

«Вы хорошо разбираетесь в мотивах чудовищ, мадемуазель».

«Я разбираюсь в художниках, комиссар. А самый страшный художник – тот, кто использует в качестве холста чужую жизнь. Давайте пройдемся? От долгого стояния на одном месте мысли костенеют».

Она пошла по аллее, и он последовал за ней, идя чуть сбоку. Их шаги гулко отдавались в тишине сада, нарушаемой лишь шелестом листьев и далекими, приглушенными криками детей, запускавших кораблики в центральном бассейне.

«Итак, вы хотели поговорить о коллекции Элен, – начала она, словно речь шла о светской беседе. – Что именно вас интересует? Ее любовь к ранним импрессионистам или ее тайная страсть к фламандским натюрмортам?»

«Меня интересует ее страсть к одному цветку. Розе сорта «Baccara» в черном вазоне, которую она заказывала каждый вторник».

Он нанес удар прямо, без подготовки, наблюдая за ее реакцией. Она не вздрогнула. Лишь чуть плотнее запахнула пальто.

«Ах, это, – ее голос стал тише. – Да, я знала. Это была ее маленькая месса по ушедшим. Дань памяти».

«Памяти о ком?»

Она помолчала, глядя под ноги, на узор из света и тени, который ложился на дорожку от голых ветвей деревьев. «Элен пережила многих, комиссар. Двух мужей, сына, погибшего в Индокитае… Войну. Она говорила, что у каждого в душе есть свое маленькое кладбище. Ее роза была для всех безымянных могил на нем. Красный – цвет жизни, которую они потеряли. Черный – цвет ее вечного траура».

Ее объяснение было логичным, поэтичным и совершенно неудовлетворительным. Оно было слишком гладким, слишком законченным. Словно отрепетированным.

«И убийца знал об этом ритуале, – продолжил Дюбуа, не сводя с нее глаз. – Он использовал ее собственную мессу против нее. Превратил ее символ памяти в свою подпись».

«Возможно, – ее голос был нейтрален. – Или это просто дьявольское совпадение. Мир полон таких жестоких рифм».

Они вышли на широкую площадку перед Люксембургским дворцом. Небо было низким, свинцовым, и белизна каменного фасада казалась под ним почти болезненной. Элиза остановилась и повернулась к нему. Теперь свет падал ей прямо в лицо, и он увидел в ее глазах глубоко спрятанную усталость.

«Скажите, комиссар, почему вы пришли ко мне? Вы ведь не верите, что я могу назвать вам имя убийцы. Вы пришли, чтобы посмотреть, как я отреагирую на ваши вопросы. Вы изучаете меня, как энтомолог – редкую бабочку, пытаясь понять, есть ли яд на ее крыльях».

«Я изучаю всех, кто был близок к жертве, – его голос прозвучал жестче, чем он хотел. – Баронесса была вашей покровительницей. Вы были обязаны ей своим успехом. Иногда благодарность – тяжелое бремя. Иногда оно становится мотивом».

Она рассмеялась. Тихим, горьким смехом. «Мотив? Убить женщину, которая дала мне все, чтобы что? Чтобы унаследовать ее место в свете? Чтобы завладеть ее коллекцией? Поверьте, комиссар, я предпочитаю зарабатывать на свои картины, а не получать их по завещанию. Это гораздо интереснее».

Она снова двинулась вперед, в сторону английской части сада, где аллеи становились более извилистыми, а деревья росли свободнее, создавая ощущение дикого леса в сердце города.

«А что ваш мотив, комиссар Дюбуа? – неожиданно спросила она, меняя правила игры. – Что заставляет вас каждое утро вставать и идти на работу, где вы целый день смотрите на самые уродливые проявления человеческой натуры? Простое чувство долга? Вера в справедливость?»

Вопрос застал его врасплох. Никто никогда не спрашивал его об этом. Его работа была данностью, как погода или смена времен года.

«Я пытаюсь навести порядок в хаосе», – ответил он, подбирая слова.

«Порядок? – она остановилась у старой, замшелой скамьи, спрятанной в нише из подстриженного тиса. – Какая иллюзия. Хаос всегда побеждает, комиссар. Вы ставите одну книгу на полку, а в это время рушится весь стеллаж. Вы ловите одного убийцу, а в это время рождаются десять новых. Ваша работа – это попытка вычерпать океан ложкой. Неужели вы этого не понимаете?»

«А какова ваша альтернатива? Сидеть и смотреть, как волны поглощают город?»

«Моя альтернатива – создавать маленькие островки смысла в этом океане абсурда, – она провела рукой по спинке скамьи. – Картина, скульптура, идеальная композиция из цветов… Это тоже попытка упорядочить хаос. Запереть его в рамку. Придать ему форму. Сделать его безопасным, превратив в красоту. В этом смысле, мы с вами коллеги. Просто у нас разные инструменты».

Они стояли так близко, что он мог уловить тонкий аромат ее духов – что-то терпкое, древесное, с нотой горького миндаля. Он смотрел в ее глаза и видел в них не только интеллект, но и глубокую, застарелую боль. Такую же, какая жила в нем самом. Они были не противниками. Они были выходцами из одной и той же страны теней.

«Ваш Флорист, – продолжила она почти шепотом, – он ведь тоже пытается создать свой островок смысла. Только его инструменты – это нож и чужая боль. Он не просто убивает. Он создает композиции. Он верит, что в смерти есть своя эстетика. Он, как и Полифем, превращает чужое страдание в свое произведение искусства. Вы ищете обычного маньяка с жаждой крови, а искать нужно несостоявшегося гения, чья любовь к красоте мутировала в нечто чудовищное».

Ее слова были не просто догадкой. Они были диагнозом. Она описала убийцу так точно, словно заглянула ему в душу. Словно она знала этот тип людей.

«Откуда вы это знаете?» – его голос был глухим.

«Я вращаюсь в мире, где одержимость красотой – это профессия, комиссар. Я видела художников, готовых продать душу за идеальный мазок. Видела коллекционеров, готовых убить за редкую вещь. Грань между страстью и безумием очень тонка. Иногда достаточно одного неверного шага, чтобы ее перейти».

Они помолчали. В наступившей тишине был слышен лишь стук капель, падавших с веток на мокрую землю. Дюбуа чувствовал, что этот разговор вытягивает из него силы, но одновременно и проясняет что-то важное. Она не давала ему улик. Она давала ему ключ к шифру. Она учила его говорить на языке убийцы.

«Баронесса… У нее были враги в этом вашем мире одержимых эстетов?»

Элиза медленно покачала головой. «Элен не была игроком. Она была меценатом. Она покупала то, что ей нравилось, а не то, что было модно. Она судила сердцем, а не кошельком. Но… – она запнулась, словно подбирая слова, – у нее были призраки. Как и у всех, кто пережил войну и видел, как мир, который они знали, рассыпался в прах».

«Какие призраки?»

«Не те, что требуют мести или денег, комиссар. Скорее, те, что приходят во снах и напоминают о старых ошибках. О несправедливых решениях, принятых давным-давно. О талантах, которым не дали раскрыться, о судьбах, которые были сломаны по чьей-то прихоти. Мир искусства, особенно в те годы, до войны, был полем битвы, где репутации создавались и уничтожались за один вечер. Элен была частью этого мира. Иногда она была судьей».

Вот оно. Тонкая, едва заметная нить, которую она ему бросила. Не обвинение. Не улика. Просто направление. В прошлое. Довоенное прошлое.

«Вы говорите о чем-то конкретном?» – надавил он.

Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. В ее глазах он прочел предупреждение.

«Я говорю о том, комиссар, что вам стоит искать мотив не в бухгалтерских книгах баронессы, а в старых каталогах с выставок. Иногда самые страшные преступления вырастают из семян, посаженных десятилетия назад. Они долго зреют в темноте, а потом дают ядовитые всходы».

Она посмотрела на свои часы. «Мне пора. У меня встреча в галерее».

Она развернулась, чтобы уйти, но Дюбуа сделал шаг и мягко взял ее за локоть. Ее рука под тонкой шерстью пальто была хрупкой, но не слабой. Она замерла, но не отстранилась.

«Почему вы мне помогаете?» – спросил он тихо.

Она не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, на серую гладь пруда.

«Может быть, потому, что я не хочу, чтобы этот… художник… создал еще одно свое произведение, – сказала она так же тихо. – А может быть, потому, что в вашем взгляде я вижу столько же призраков, сколько видела во взгляде Элен. И мне бы хотелось, чтобы хотя бы один из вас обрел покой».

Она высвободила свою руку, и на этот раз он ее не удержал. Он смотрел, как она уходит по пустой аллее, ее стройный серый силуэт медленно растворяется в туманной дымке сада. Она не оглянулась.

Дюбуа остался один. Холод пробирал до костей. Разговор оставил во рту привкус ржавчины и несбывшихся надежд. Он не получил от нее ни одного факта, который мог бы вписать в рапорт. Но он получил нечто большее. Он получил портрет врага. И смутное, тревожное ощущение, что Элиза Рено не просто свидетель. Она – часть этой картины, написанной кровью и лепестками роз. Возможно, одна из центральных фигур. А возможно – следующий холст.

Он сунул руки в карманы тренча и нащупал пачку «Gauloises». Закурил, глубоко затянувшись горьким дымом. Дым смешался с влажным воздухом сада, на мгновение создав вокруг него непроницаемую завесу. Он чувствовал себя еще более одиноким, чем до этой встречи. Она не развеяла его подозрения. Она придала им форму, вес и почти невыносимую элегантность. И она заставила его признаться самому себе в том, чего он боялся больше всего: его тянуло к ней. Не просто как к женщине, не просто как к загадке. Его тянуло к ней, как человека, тонущего в темноте, тянет к далекому, холодному и, возможно, такому же смертельному свету. Он бросил сигарету на мокрую землю и растер ее носком ботинка, словно пытаясь потушить не только огонек табака, но и новую, опасную искру, которая только что зажглась в его собственной душе.