Читать книгу История одной апатии - - Страница 5

Девушка кроме этого действительно ничего сказать не успела.

Андрей Викторович остался доволен ситуацией, потому что не пришлось вставать. И продолжил обед. Очень вкусным был стейк, плохо было бы, если бы он остыл.

Когда за стеклом развернулась суета по спасению поврежденной девушки, все с осуждением смотрели на Андрея Викторовича, доедающего свою еду, хотя в происшествии он виноват не был.

Просто он отнесся к этому случаю без эмоций, без сочувствия, без жалости, или, как стало модно говорить в среде людей, прочитавших какую-нибудь книгу по психологии, без эмпатии.

Эту вот эмпатию, насколько я понимаю, важно проявлять в таких случаях вместо жалости. Во-первых, чтобы все видели, что ты хороший человек, а во-вторых, чтобы пострадавший не обиделся на то, что кому-то стало его жалко. Ведь некоторые считают, что, когда кого-то жалко, это для него унизительно. Вот и надо не как раньше – пожалеть человека, а как нынче – проявить эмпатию.

Разницу Андрей Викторович понимал, а вот что и как делать конкретно, чтобы сквозь эмпатию не проступила жалость, он не знал. Да и стейк мог остыть.

В общем, он не проявил ни того ни другого. То есть вроде бы проявил апатию.

Он не стал присоединяться к толпе людей, делающих вид, что они помогают. У них, если не придираться к деталям, прекрасно получалось проявлять эмпатию и без его участия.

Он только что сделал два достаточно великих открытия о функциональном назначении бровей. От этого может быть больше пользы, чем от суеты над ушибленным.

Ушибленной.

Люди, сгрудившиеся над телом, были похожи на туристов у края пропасти – они боялись наступить куда-нибудь не туда и бросали на Андрея Викторовича косые взгляды. Эти взгляды, скорее всего, требуются, когда проявляется эмпатия. Я не знаю. Должна же и вправду эмпатия чем-то отличаться от жалости. Пусть отличается косыми взглядами. Без них ведь кто-нибудь может не заметить, как сильно эмпат сочувствует своей жертве.

Но вернемся к Андрею Викторовичу.

Он стремительно доедал стейк. Оно и понятно. Андрей Викторович очень неглупый человек.

За стеклом жалостливые эмпаты столпились вокруг девушки, как ассенизаторы над сточным колодцем. Один из них даже трогал ее голову пальцем. Так трогают крышку кастрюли, чтобы проверить, не горячая ли она.

Что делать, они не знали, поскольку рядом не было военного или полицейского – людей, которые всегда знают, что делать.

Очевидно было, что сейчас они зачем-то поднимут девушку, приведут в чувство и, довольные своей добротой, усадят за ближайший стол. То есть за стол Андрея Викторовича.

Вот почему он ускорился. Понятно ведь, что после акта доброты шести толстых мужчин поесть нормально он не сможет.

Так и произошло.

Поколебавшись, добрые толстяки приподняли близорукую девушку. Лицо ее проскрипело губами и носом обратно вверх по стеклу.

Два толстяка взялись за нее с обоих боков. Один почему-то машинально попытался заломить ей руку за спину, но вовремя себя одернул.

Третий толстяк приступил к допросу, старательно задавая ей один и тот же идиотский вопрос. В порядке ли вы, говорит. С четвертого повторения вопросительная интонация ушла, и стало казаться, что он настаивает.

Остальные стояли вокруг, заполняя все пространство между стеклом и дверьми туалета, и старательно кивали в такт допрашивающему. Лица их так же старательно выражали сытое сочувствие. Или то чувство, как его… А, эмпатию.

Все шестеро лоснились от сознания собственного превосходства и добродетели.

Наконец девушка приподняла голову и огляделась.

Зрение ее, похоже, действительно было так себе, потому что она щурилась и морщила нос.

«Смекает, красавица наша», – читалось на лицах сочувствующих добряков.

И, не дождавшись, когда она достаточно смекнет или что-нибудь изречет по поводу происшедшего, они поволокли ее к стеклянной двери. Не дали даже согласиться с тем, что она в порядке.

Толстяк, державший ее за правую руку, следил, чтобы она правильно переставляла ноги. Потому что, если ее расклешенные джинсы запутаются в туфельках на длиннющих каблуках, им всем придется все это распутывать.

Толстяк, державший ее за левую руку, тот самый, который пытался эту руку заломить за спину, взял да и заломил ее таки. Видимо, отвлекшись. Девушка вынуждена была немного нагнуться вперед, благодаря чему стала правильно переставлять ноги.

Было заметно, как обрадовался этому толстяк, державший ее за правую руку. Он даже не обращал внимания на то, что вся процессия напоминает теперь задержание опасного преступника.

Подойдя к стеклянной двери, толстяки не разобрались, кто из них пойдет первым, и уронили девушку лицом вперед. Она у них выпала. «А нечего ходить нагнувшись», – появилось на лице одного из них, но он быстро убрал это выражение.

Когда она столкнулась со стеклом в первый раз, она не смогла разбить себе нос. Теперь смогла.

Девушку стали снова приводить в вертикальное положение. Правую ее руку соответствующий толстяк поднял высоко вверх над головой. «Чтобы кровь меньше шла», – пояснил он.

Вся эта, как выразилась бы бабушка Андрея Викторовича, тряхомудия продолжалась достаточно, чтобы позволить Андрею Викторовичу доесть стейк. После чего толстяки предсказуемо подвели подозреваемую к его столу и усадили напротив него.

Он сложил руки домиком и посмотрел на них.

Казалось, охрана привела какого-то жалкого просителя к трону царя. А тот был не прочь его принять.

Поняв это, толстяки смирились с окончанием своей благотворительной миссии и начали расходиться.

Трое, которые не трогали девушку руками, а лишь сочувственно кивали и создавали толчею в проходе, теперь неодобрительно покачивали головой, косясь на Андрея Викторовича. Мол, какой черствый человек, даже не помог.

Сказать ему это прямо никто не решился. Потому что было очень заметно, что ему абсолютно все равно. А это могло поставить укоряющего в неловкое положение и испортить возвышенное настроение.

Андрей Викторович знал, что все так будет. Он лишь машинально стал размышлять над двумя вопросами. Зачем они ее сюда усадили? На месте ли брови?

Так как он при этом склонил голову набок, казалось, что он ждет ответа.

И тут она начала говорить. При этом придвинула к себе чашку капучино, который Андрей Викторович брал вообще-то себе.

Хорошо, что стейк успел доесть.

– А я, знаете, без очков как без рук. Ничего не вижу.

– Как слепая. Честно-честно.

– У меня минус семь, а у вас?

– Хорошо, когда у человека зрение хорошее.

– А потому что. Если вы не знаете, какое у вас зрение, значит, оно хорошее.

– У меня вот точно плохое. А еще стекло у туалетной стены моют зачем-то так, что его и не видно вовсе. Спасибо вам большое!

– Как за что? За кофе. Так мило с вашей стороны.

– У меня нос теперь болит. Это, вы не думайте, не оттого, что я о стекло ударилась. Это меня те мужчины случайно обо что-то чуть позже…

– Спасибо им, что такие неравнодушные. Всегда приятно, когда такие неравнодушные люди вокруг.

– И хорошо, что они меня к вам усадили. Я без очков. Все равно свой стол не нашла бы. А вы ведь хорошо видите. Вы мои очки не видите?

– А можете поискать?

– Спасибо вам! Вы тоже такой неравнодушный. И кофе меня угостили, и очки мои нашли. А то я очки без очков не найду. Они такие тонюсенькие-тонюсенькие.

– Ой, а я вас помню. Я без очков вас не узнала, а теперь очень узнала. Вы меня не помните? Мы встречались, помните, на том совещании. Помните? Я же Даша.

– Как хорошо вас тут встретить. А я вас очень хорошо помню. Вас все запоминают. И я запомнила. А вы тут обедаете, да?

– Глупый вопрос, простите. Бестолковая. Не обращайте внимания. Это я оттого, что стукнулась.

– Я вообще обычно спокойная, просто ударилась, вот и болтаю невесть что.

– А вы кофе хотите? С вами поделиться? Ну, смотрите, тогда я допиваю.

– Ну надо же, как мы встретились. Вы не представляете, как я рада.

– Почему очки оставила? Не помню. Оставила и пошла. Думала, до туалета-то дойду. Вспомнила! Я зрение тренировала. До туалета дошла, а из туалета выйти не смогла. Видите, как получилось. Одно тренируешь, другое портишь.

– А вы зрение тренируете?

– Ну и что, что хорошее. Это пока. А вдруг ухудшится.