Читать книгу Убийства на Никольской улице - - Страница 1

Низкий, промозглый туман, пахнущий угольной гарью и стылой речной водой, лениво сползал с Воробьевых гор, цепляясь за купола бесчисленных церквей, и к предутреннему часу поглощал Москву целиком. Он превращал знакомые улицы в призрачные коридоры, где каждый звук тонул в серой вате, а свет газовых фонарей казался не маяком, а обманчивым блуждающим огоньком над топью. Город еще спал беспокойным, некрепким сном, вздрагивая от редкого цокота копыт запоздалого извозчика или далекого, хриплого лая.

Для дворника Ферапонта, отставного унтер-офицера с седыми бакенбардами и спиной, прямой, как ружейный шомпол, этот туман был лишь очередной досадой, делавшей брусчатку скользкой и холодной. Он вышел во двор задолго до первого колокольного звона, как делал это последние двадцать лет, с тех самых пор, как променял лязг сабель на скрежет лопаты. Его мир был прост и упорядочен: расчистить снег у ворот, посыпать песком лед, убедиться, что околоточный не дремлет на своем посту. Но сегодня привычный ритуал был нарушен.

В самой глубине подворотни, там, где тени были гуще всего и всегда пахло мочой и кислым пивом из соседнего трактира, Ферапонт заметил темный узел, присыпанный свежим, но уже грязным снежком. Сперва он принял его за брошенный кем-то тюк с тряпьем. Пьяные мастеровые или нищие с Хитровки нередко искали здесь ночлег, оставляя после себя всякий хлам. Старик раздраженно крякнул и ткнул в узел черенком лопаты. Тюк не пошевелился, лишь с него соскользнула шапка снега, обнажив бледное пятно, оказавшееся человеческой щекой.

Ферапонт замер, лопата выпала из ослабевших рук и глухо стукнулась о мерзлую землю. Он видел смерть много раз – на полях сражений, в госпиталях, на улицах холерного города. Но к ней невозможно было привыкнуть. Особенно к такой – тихой, будничной, сиротливой. Он подошел ближе, перекрестился широким, привычным жестом. Молодая женщина, почти девушка, лежала на боку, поджав колени, словно ей было очень холодно. Ее дешевое ситцевое платье, сбившись, открывало худые лодыжки в стоптанных, прохудившихся ботинках. Лицо, обращенное к нему, было спокойным, почти безмятежным, с тонкой корочкой инея на ресницах.

Через четверть часа, когда туман начал редеть, уступая место мутному, неохотному рассвету, в подворотне стало людно. Околоточный надзиратель Сидоров, грузный мужчина с багровым от мороза и многолетних возлияний лицом, лениво оттеснял зевак и что-то записывал в свою засаленную книжицу. Рядом с ним топтался городовой, поглядывая по сторонам с видом человека, которому вся эта суета глубоко безразлична.

– Ну что тут, Митрич? – спросил Сидоров у Ферапонта, выдыхая облако пара с запахом перегара. – Ты ее знаешь?

– Как не знать, ваше благородие, – вздохнул дворник. – Катенька. Смирнова, кажись. Снимала угол у Марьи в ночлежке. Гулящая.

– Гулящая, – удовлетворенно повторил околоточный, словно это слово объясняло всё. – Ясно. Перебрала вчерась в трактире, да и прилегла отдохнуть. А мороз свое дело знает. Околела, бедолага. Пиши, Ефим, – бросил он городовому, – тело женского пола, без видимых признаков насильственной смерти. Причина – переохлаждение.

Сидоров уже готов был закрыть книжку и отправиться в участок греться чаем, когда со стороны улицы послышался скрип полозьев и требовательный окрик извозчика. К подворотне подкатила пролетка, из которой вышел высокий, худощавый господин в добротном суконном пальто и бобровой шапке. Его движения были точны и лишены суеты, а серые, очень внимательные глаза под густыми бровями, казалось, фиксировали каждую деталь еще до того, как он ступил на грязный снег двора.

– Судебный следователь Вольский, – представился он, предъявляя Сидорову удостоверение. Голос его был ровным и холодным, как февральский воздух. – Меня известили о происшествии. Что у вас здесь?

Сидоров смерил его недовольным взглядом. Эти новые, ученые следователи из Судебных установлений были для него костью в горле. Они совали нос в простые и понятные дела, требовали каких-то протоколов, улик, путали всю отчетность и мешали спокойно работать.

– Да ничего особенного, ваше благородие, – пробурчал он. – Девка гулящая замерзла. Дело житейское. Мы уж тут почти закончили. Сейчас в анатомический покой ее, и все дела.

– Вы так уверены? – бровь Вольского едва заметно изогнулась. – Врачебное освидетельствование уже было проведено?

Околоточный смешался.

– Какое тут освидетельствование… И так все ясно.

– Мне – неясно, – отрезал Аркадий Петрович. Он не стал больше тратить время на пререкания. Обойдя Сидорова, он подошел к телу. В отличие от полицейского, он не выказывал ни брезгливости, ни торопливости. Он опустился на одно колено, не обращая внимания на грязь, и его взгляд начал свою методичную, въедливую работу.

Сначала – общее впечатление. Поза. Девушка лежала неестественно аккуратно, словно ее не бросили, а уложили. Одежда была хоть и бедной, но чистой, не порванной, без следов борьбы. Вольский осторожно, кончиками пальцев в перчатке, приподнял голову покойной. Тонкая, бледная шея… Он наклонился ниже, почти касаясь щекой холодного лица. И увидел то, что пропустил или не захотел увидеть околоточный. На коже, чуть ниже линии подбородка, проступала тонкая, едва заметная бороздка, темная полоса, опоясывающая шею. Не синяки от грубых пальцев, а ровный, четкий след, оставленный, скорее всего, шнуром или тонкой веревкой.

– Она не замерзла, – произнес он тихо, но так, что его слова прозвучали в утренней тишине оглушительно. – Ее задушили.

Сидоров засопел, его лицо приобрело цвет перезрелой свеклы. Городовой испуганно переступил с ноги на ногу.

– Да помилуйте, ваше благородие… Откуда ж тут…

– А вы осмотрите следы, – Вольский указал на снег вокруг тела. – Вот ваши, вот дворника, вот любопытных. А вот, – он ткнул тростью в цепочку отпечатков, ведущих из подворотни на улицу, – эти следы глубже остальных. Человек шел один, но нес на себе тяжесть. Он принес ее сюда уже мертвой. Или почти мертвой.

Аркадий Петрович выпрямился, отряхивая с колена налипший снег. Его ум, привыкший к стройной логике законов и параграфов, уже начал выстраивать первую, самую простую версию. Убийство на почве ревности. Или ограбление, хотя брать у несчастной было нечего. Но что-то в этой картине было неправильным, чужеродным. Что-то нарушало привычный порядок вещей для такого рода преступлений.

Он снова посмотрел на жертву. Ее лицо, подернутое синевой, сохранило что-то детское, обиженное. Он обратил внимание на руки. Левая была откинута в сторону, правая же… правая была странно сжата в кулак, прижата к груди, словно она пыталась удержать нечто драгоценное. Этот кулак был единственным напряженным элементом в расслабленном, покорном смерти теле.

Вольский вновь опустился на колени.

– Посветите, – попросил он городового.

Тот поспешно достал фонарь и направил дрожащий луч на руку девушки. Аркадий Петрович осторожно, с усилием, начал разгибать окоченевшие пальцы. Они поддавались медленно, неохотно, с тихим хрустом. Один, второй… И когда он наконец разжал ладонь, все, кто стоял рядом, невольно ахнули.

На грязной, замерзшей коже, в мертвой руке падшей женщины, лежал цветок. Это была белая лилия. Невероятно, невозможно белая, с крупными, упругими лепестками, на которых дрожали капельки росы, еще не успевшие превратиться в лед. Цветок был свежим, словно его только что срезали в оранжерее какого-нибудь великосветского особняка. Он не был помят, не был испачкан. Его нежный, тонкий аромат едва уловимо смешивался с запахами гниющего мусора и холода.

Вольский замер, глядя на это оксюморонное сочетание – на чистоту и смерть, на невинность символа и порок ремесла жертвы. Рациональный, упорядоченный мир в его голове накренился. Это было не просто убийство. Это было послание. Ритуал. Страшное, извращенное произведение искусства. Кто-то не просто лишил эту девушку жизни, он совершил обряд, оставив свою дьявольскую подпись, полную непонятного, пугающего смысла. Лилия на грязном снегу. Чистота, вложенная в руку порока.

Околоточный Сидоров молча перекрестился. Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Вся его напускная уверенность испарилась, уступив место суеверному, первобытному страху. Он смотрел на цветок так, словно это была ядовитая змея.

– Что ж это… что ж это такое, господи… – прошептал он.

Аркадий Вольский не ответил. Он медленно поднялся. Холод пробирал до костей, но он его не чувствовал. Его разум лихорадочно работал, отбрасывая простые версии одну за другой. Это не ревность. Не ограбление. Это было нечто иное. Нечто темное, продуманное, иррациональное. Он смотрел на туман, который все еще нехотя клубился в дальнем конце улицы, скрывая за своей пеленой миллионы жизней, тайн и грехов. И он впервые за свою недолгую службу почувствовал, что ему предстоит спуститься в такую глубину московского ада, о существовании которой он, сын профессора права, воспитанный на идеалах просвещения и справедливости, даже не подозревал.

– Никому не трогать, – его голос вновь обрел твердость и металл. – Оцепить всю подворотню. Вызовите мне доктора Шмеллинга из Судебной палаты. И фотографа. Немедленно.

Он отвернулся от тела, но образ белой лилии в мертвой руке уже отпечатался в его памяти, словно дагерротип. Он понимал, что этот цветок, такой прекрасный и неуместный, станет ключом ко всему делу. Или же замком на двери, ведущей в полное безумие. И в этом сером, безразличном свете зарождающегося дня, неестественная белизна цветка казалась единственной несомненной и самой страшной правдой на всей Никольской улице.