Читать книгу Убийства на Никольской улице - - Страница 6

Приглашение, отпечатанное на плотной, пахнущей вербеной бумаге, лежало в его руке чужеродным предметом, словно подброшенная улитка в часовом механизме. Оно было пропуском в мир, который Аркадий Вольский презирал с той отстраненной, теоретической брезгливостью, с какой врач-анатом презирает болезнь, изучая ее под микроскопом. Он застегнул последнюю пуговицу на строгом черном сюртуке, который казался ему до смешного неуместным, почти траурным нарядом для предстоящего праздника жизни, и поправил галстук, тугой и холодный, как петля висельника.

– Ну что, Аркадий Петрович, готовы к погружению? – голос Софьи Клюевой, звонкий и полный насмешки, ворвался в его сосредоточенное уныние.

Она стояла в дверях его съемной квартиры, и ее вид был столь же вызывающе неуместен в его аскетичной обстановке, как и ее присутствие. На ней было платье из темно-синего шелка, которое при свете керосиновой лампы казалось почти черным, но при каждом движении вспыхивало глубокими, таинственными искрами. Открытые плечи и шея, на которой тонкой нитью дрожал мелкий жемчуг, казались беззащитными и в то же время дерзкими. В ее облике не было ничего от той деловитой, вечно спешащей «газетчицы» в строгом жакете. Сегодня она играла другую роль.

– Это маскарад, Софья Андреевна, – глухо ответил он, беря с комода перчатки. – И я чувствую себя ряженым.

– Вся Москва – маскарад, – она легко пожала плечами. – Вы просто впервые идете на бал, где маски не снимают даже под утро. Моя роль – ваша дальняя кузина из провинции, очарованная столичным блеском. А ваша… ваша роль – быть молчаливым, угрюмым спутником, который тяготится обществом и мечтает вернуться к своим книгам. Играть почти не придется. Естественность – залог успеха.

Ее ирония не столько задевала, сколько трезвонила о неприятной правде. Он действительно был угрюм. Мысли о деле не отпускали его, они роились в голове, как потревоженные пчелы. Задержание отца Серафима не принесло облегчения, лишь усилило ощущение фальши. Он был уверен, что безумный проповедник – лишь громоотвод, призванный отвести удар от истинной грозовой тучи. А туча эта, судя по всему, собиралась над самыми блестящими крышами Москвы. Князь Петр Сергеевич Орловский. Имя, которое Филин не назвал, но которое всплыло само собой, когда Софья, используя свои тайные каналы, навела справки о последних «покровителях» Катерины Смирновой. Меценат, эстет, женолюбец, устроитель самых скандальных вечеров, человек, чье богатство было столь же велико, сколь и сомнительна его репутация. И, что самое важное, – завсегдатай Никольской, ее рестораций и гостиниц, известный своей страстью к «простонародной экзотике».

Пролетка, нанятая Софьей, была под стать ее платью – с бархатными сиденьями и рессорным ходом, почти не замечавшим выбоин на мерзлой мостовой. Они ехали молча. Город за окнами тонул в синих зимних сумерках. Газовые фонари уже зажглись, их свет вырывал из темноты фрагменты реальности: лицо прохожего, блеск витрины, пар из ноздрей лошади. Вольский смотрел на эти обрывочные картины и думал о том, что его расследование – такая же попытка сложить целое из разрозненных, случайно освещенных кусков мрака.

Особняк князя Орловского на Пречистенке был не просто домом – он был вызовом. Он сиял. Десятки окон на двух этажах горели теплым, золотым светом, который заливал улицу, превращая грязный снег в парчу, а голые ветви деревьев – в причудливую вязь черного кружева. У подъезда стояла вереница карет и пролеток. Из них выпархивали дамы, шурша шелками и сверкая драгоценностями, и выходили господа во фраках, окутанные облаками морозного пара и дорогих сигар. Из-за тяжелой дубовой двери доносились приглушенные звуки музыки и многоголосый гул, похожий на жужжание гигантского, раззолоченного улья.

Аркадий чувствовал, как его внутренняя собранность, его привычка к порядку и тишине, начинает крошиться под этим напором света и звука. Он был солдатом, привыкшим к окопной грязи, которого вдруг вытолкнули на паркет бального зала.

– Не робейте, кузен, – шепнула Софья, беря его под руку. Ее ладонь в тонкой перчатке была легкой, но настойчивой. – Главное – держитесь так, словно вам все это смертельно надоело. Высокомерие – лучшая маскировка для страха.

Они вошли. И мир снаружи перестал существовать. Тепло было почти физически ощутимым, густым, пропитанным ароматами воска, хвои от гигантской ели в углу, сотен духов и едва уловимым, будоражащим запахом шампанского. Мраморная лестница, устланная красным ковром, уводила наверх, в залу, откуда лились звуки вальса. Сотни свечей в хрустальных люстрах дрожали, множились, отражались в зеркалах, в стеклах бокалов, в блестящих глазах гостей, создавая ощущение ирреального, вибрирующего пространства.

Вольский стоял на верхней ступеньке лестницы, и его аналитический ум лихорадочно, почти панически пытался разложить эту картину на составляющие. Шелк, бархат, бриллианты, жемчуг. Белые мундиры кавалергардов, черные фраки статских советников. Пудра на лицах дам, скрывающая морщины, помада, скрывающая усталость, веера, скрывающие усмешки. Это был не сбор людей, а выставка масок. И каждая маска была произведением искусства, за которым скрывалась либо пустота, либо нечто, что не принято было показывать при свечах. Он искал в этих холеных, смеющихся лицах тень того безумия, что оставляло на снегу мертвых девушек с цветами в руках, и не находил. Зло здесь, если оно и было, носило фрак и пахло французским парфюмом.

– Вон он, наш голубчик, – прошептала Софья, едва заметно кивнув в сторону камина, у которого образовался небольшой кружок. – В центре. Как паук в центре паутины.

Князь Петр Сергеевич Орловский не был красив. В его лице не было ни одной правильной черты. Но оно приковывало взгляд. Холеное, с высоким лбом, обрамленным тронутыми ранней сединой волосами, и тяжелыми, чуть припухшими веками, из-под которых смотрели удивительно светлые, почти прозрачные глаза. Взгляд этих глаз был утомленным, пресыщенным, и в то же время в его глубине таилось нечто хищное, наблюдающее. Он держал в тонких, аристократических пальцах бокал с вином, но не пил, а лишь покачивал его, следя за игрой света в рубиновой жидкости. Он слушал говорившего с ним пожилого генерала, но Вольский был уверен – князь видит и слышит все, что происходит в зале. Он был не просто хозяином этого дома. Он был режиссером этого спектакля.

– Пойдемте, представлю вас, – Софья потянула Аркадия за рукав.

– Как? – удивился он. – Вы с ним знакомы?

– Я брала у него интервью для столичной газеты о его коллекции фламандской живописи. Он был очарователен, много цитировал Бодлера и пытался поцеловать мне руку чуть выше запястья. Он падок на все новое и блестящее. Новая журналистка, новая картина, новая… – она осеклась. – Пойдемте.

Она провела его сквозь толпу с той уверенной грацией, которая была ему совершенно не свойственна. Она кивала знакомым, улыбалась, бросала на ходу какие-то светские любезности, и все это было так естественно, что Аркадий почувствовал себя грубым, неотесанным придатком к ее блеску.

Когда они подошли, князь как раз закончил разговор с генералом и обернулся. Его светлые глаза на мгновение задержались на Софье, и в них промелькнуло узнавание и ленивый интерес.

– Мадемуазель Клюева, – его голос был низким, с легкой хрипотцой, бархатным, но с вплетенной в него стальной нитью. – Какое приятное нашествие. Я полагал, вы презираете подобные сборища праздных душ. Вы же, если мне не изменяет память, ищете правду, а она редко бывает гостьей на балах.

– Иногда она прячется в самых неожиданных местах, князь, – парировала Софья, не опуская глаз. – Позвольте представить вам моего кузена, Аркадия Петровича Вольского. Он недавно в Москве, приехал из глуши по делам наследства.

Орловский перевел свой пронзительный взгляд на Вольского. Это было похоже на то, как энтомолог рассматривает новый, неизвестный ему экземпляр жука. Он скользнул взглядом по его строгому сюртуку, по лишенному светской любезности лицу, по плотно сжатым губам.

– Вольский, – он чуть склонил голову набок. – Что-то знакомое. Вы не родственник профессора права из университета? Петра Ильича?

– Мой отец, – коротко ответил Аркадий. Он почувствовал себя раздетым под этим взглядом.

– Ах, вот как, – в глазах князя мелькнул огонек. Усмешка тронула уголки его губ. – Достойный муж. Читал его труд о презумпции невиновности. Весьма… идеалистично. Вы, надо полагать, пошли по его стопам? Тоже служите Фемиде?

– Я служу закону, князь, – ответил Вольский, чувствуя, как напряжение нарастает. Это был уже не светский разговор, а допрос, в котором роли переменились.

– Закон, закон… – Орловский задумчиво покачал бокал. – Занятная вещь. Попытка натянуть на хаос жизни смирительную рубашку параграфов. Но жизнь, господин Вольский, имеет обыкновение рвать любые рубашки. Особенно здесь, в Москве. Она дикая, страстная, кровавая. Она не подчиняется логике. Она подчиняется лишь инстинктам. Не находите?

Он говорил это, глядя прямо в глаза Аркадию, и в его словах был явный, неприкрытый вызов. Он играл. Он знал или догадывался, кто перед ним, и наслаждался этой опасной, двусмысленной беседой.

– Инстинкты приводят к преступлениям. А преступления – в ведение закона, – чеканил Вольский, чувствуя себя неуклюжим борцом, который пытается нанести удар легкому, ускользающему фехтовальщику.

– Верно, – князь улыбнулся, обнажая ряд ровных, белых зубов. – Круг замыкается. И в центре этого круга всегда стоит красота. Красота греха, красота наказания. Все великое – и любовь, и смерть – иррационально. Не так ли, мадемуазель Клюева? Вы, как человек искусства, должны меня понять.

– Я всего лишь репортер, князь, – вмешалась Софья, чувствуя, что атмосфера накаляется. – Мы ищем не красоту, а факты.

– Факты – это кости, скелет правды, – Орловский сделал наконец маленький глоток вина. – А красота – это ее плоть и кровь. Без нее правда мертва и никому не интересна. Прошу простить, друзья зовут. Не скучайте в моем скромном доме. Шампанское сегодня превосходное.

Он кивнул им с той же ленивой, аристократической грацией и отошел, оставив Вольского с ощущением полного поражения. Он не узнал ничего. Хуже – он сам выдал себя, позволив втянуть себя в эту словесную дуэль и проиграв ее.

– Не корите себя, – тихо сказала Софья. – Вы играли на его поле и по его правилам. Он мастер таких игр. Он вас «прощупал». Теперь нужно сменить тактику. Разойдемся. Я поговорю с некоторыми дамами, соберу сплетни. А вы… осмотритесь. Иногда стены говорят больше, чем люди.

Она растворилась в толпе, а Аркадий остался один посреди этого бурлящего, сверкающего моря. Он чувствовал себя пустым и злым. Орловский был именно таким, каким он его себе представлял: циничным, умным, развращенным и непроницаемым. Он был похож на идеально отполированную поверхность черного мрамора – на ней не остается ни следов, ни отпечатков.

Он взял с подноса, проносимого лакеем, бокал шампанского, хотя не пил его, и медленно пошел вдоль стен, изображая скучающего гостя. Он проходил мимо групп, где велись оживленные беседы, и улавливал обрывки фраз: «…акции падают, это катастрофа…», «…в Париже сейчас носят только лиловый…», «…говорят, его жена сбежала с корнетом…». Обычная светская мишура. Ничего, что могло бы его заинтересовать.

Его взгляд скользил по стенам, увешанным картинами. Как и говорила Софья, князь был тонким ценителем. Здесь были и голландские натюрморты, где на темном фоне сияли лимоны и серебряные кубки, и итальянские мадонны с печальными, неземными глазами. Но чем дальше он уходил от главной залы, в более тихие, уединенные гостиные, тем более странным и тревожным становилось искусство. Мифологические сюжеты, полные жестокости и страсти. Леда, обнимающая лебедя, в глазах которого было нечто божественное и одновременно дьявольское. Саломея, с торжеством и отвращением глядящая на отрубленную голову Иоанна. Красота здесь была неотделима от насилия.

Он забрел в коридор, который вел, по-видимому, в личные покои князя. Музыка и голоса стали глуше. Здесь было тише, прохладнее. Одна из дверей была приоткрыта, из нее лился мягкий свет лампы под зеленым абажуром. Любопытство, чисто профессиональное, пересилило приличия. Он заглянул внутрь.

Это был кабинет или библиотека. Стены от пола до потолка были заняты книжными шкафами из темного резного дуба. В центре стоял массивный письменный стол, на котором царил идеальный порядок. Ни одной лишней бумаги. Лишь бронзовая чернильница, пресс-папье из яшмы и раскрытая книга.

Вольский шагнул внутрь. Воздух здесь был другим – пахло старой кожей, книжной пылью и тем же дорогим табаком, что и от сигары Лыкова. Он почувствовал себя здесь увереннее, чем в бальной зале. Это была территория разума, порядка, знания. Он подошел к столу. Книга была на французском – томик стихов Бодлера. Он прочел несколько строк наугад: «О, грязь и величие! О, чудовищная дихотомия…».

Его взгляд скользнул по полкам. Здесь было все: философия, история, поэзия. И вдруг он замер. На отдельной, нижней полке, куда не сразу падал взгляд, стояли несколько массивных фолиантов, отличавшихся от остальных. Он присел на корточки. Корешки были из тисненой кожи с золотыми буквами. Он прочел название на одном из них: «Flora Moscoviensis. Herbarum et Icones». Флора Московской губернии. Ботанический атлас. Он осторожно вытянул тяжелый том. Он был не новым, но в прекрасном состоянии. С благоговением, как будто держал в руках улику, он открыл его.

Страницы были из плотной, чуть пожелтевшей бумаги. На каждой – великолепная, раскрашенная от руки гравюра, изображающая растение, и под ней – подробное описание на латыни. Он начал листать, и его сердце стучало глухо и тяжело. Ромашки, васильки, колокольчики… Он листал все быстрее, и его пальцы похолодели. И вот. Страница, которую он искал. На ней, во всей своей холодной, аристократической красоте, была изображена она. Lilium candidum. Лилия белая. Рисунок был выполнен с невероятным мастерством. Каждый изгиб лепестка, каждая тычинка, каждая капля росы на зеленом листе казались живыми.

Он смотрел на эту страницу, и у него перехватило дыхание. Это было слишком точное попадание. Слишком явное. Это не могло быть простым совпадением. Человек, одержимый эстетикой, коллекционер прекрасного и страшного, и в его библиотеке – идеальное изображение того самого цветка, который стал символом самых уродливых преступлений в городе. Он осторожно провел пальцем по странице. Она была чуть затерта, немного темнее остальных, словно ее открывали чаще других.

– Нашли что-то интересное, господин Вольский?

Голос раздался прямо у него за спиной, тихий, почти беззвучный, и от неожиданности Аркадий вздрогнул и резко выпрямился, едва не выронив тяжелый том. Орловский стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он был один. Бокала в его руке уже не было. Улыбки на лице – тоже. Его светлые, прозрачные глаза смотрели на Вольского без тени веселья, холодно и внимательно.

– Я… я заблудился, – пробормотал Аркадий, чувствуя, как краска заливает его щеки. Он был пойман, как мальчишка, забравшийся в чужой сад.

– Неужели? – князь медленно вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно. – Мне казалось, вы, наоборот, нашли именно то, что искали. Вы ведь не за поэзией сюда пришли, не так ли?

Он подошел к столу, взял из хрустальной вазы длинную, тонкую папиросу, закурил от лампы.

– Прекрасный экземпляр, не правда ли? – он кивнул на книгу в руках Вольского. – Редкость. Издание восемнадцатого века. Я выменял его у одного разорившегося помещика на пару орловских рысаков. Он плакал, отдавая. Книги иногда бывают дороже лошадей. И даже дороже людей.

– Вас интересует ботаника, князь? – спросил Вольский, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

– Меня интересует красота, – ответил Орловский, выпуская кольцо голубоватого дыма. – Во всех ее проявлениях. В цветке, в стихе, в женщине… даже в смерти. Особенно, когда смерть становится произведением искусства.

Он подошел вплотную, взял у Вольского из рук фолиант и положил его на стол, открыв на той самой странице с лилией.

– Lilium candidum, – он провел пальцем по рисунку, и его жест был интимным, почти ласкающим. – Лилия Мадонны. Символ чистоты, невинности. Забавно, как самые чистые символы притягивают самую густую грязь. Чем белее полотно, тем живописнее на нем смотрится пятно крови. Не находите?

– Я нахожу, что вы говорите странные вещи, князь, – сказал Вольский, чувствуя, как по его спине струится холодный пот. Маска была сброшена. Игра окончилась.

– А я нахожу, что вы пришли в мой дом под чужим именем, с фальшивой легендой, и роетесь в моих книгах, – Орловский усмехнулся, но его глаза оставались холодными. – Так кто из нас более странный? Вы ищете монстра. И вы решили, что он должен выглядеть именно так: богатый, пресыщенный аристократ, играющий с человеческими жизнями от скуки. Это так… банально, господин следователь. Так предсказуемо. Вы читаете слишком много дешевых романов.

Он обошел стол и сел в свое массивное кресло. Теперь он был хозяином положения, а Вольский стоял перед ним, как обвиняемый.

– Да, я знал эту девицу, Катерину, – сказал он будничным тоном, словно речь шла о погоде. – Симпатичное было создание. Свежее. Неиспорченное. Я иногда нахожу прелесть в таких… полевых цветах. Я дарил ей какие-то безделушки, давал немного денег. Я покупал иллюзию простоты. Иллюзию чистоты. Это мой грех, если хотите. Эстетический. Но я не убивал ее. Это было бы… некрасиво. Грязно. Липко. Убийство – это удел людей страстных, неуравновешенных. Фанатиков. А я, увы, всего лишь холодный наблюдатель.

Он затянулся папиросой, и ее огонек осветил его лицо снизу, придавая ему демоническое выражение.