Читать книгу Шепот чужих душ - - Страница 6

Глава 6: Закалка.

Очередное утро началось с обжигающего душа, я отчаянно пытаясь смыть с себя не только пот и усталость, но и липкие остатки вчерашнего унижения, этот едкий привкус бессилия, который до сих пор стоял в горле. Горячая вода хлестала по коже, немного проясняя затуманенный разум. Сердце перестало отбивать паническую дробь и перешло на ровный, злой ритм. Но предательская дрожь в руках никуда не делась, выдавая всё моё внутреннее смятение.

Когда я вышла из ванной, закутавшись в мягкий халат, на моей кровати уже лежала униформа. Новая. Тёмно-серые спортивные брюки и лёгкая обтягивающая футболка угольного цвета из какой-то явно дорогой, высокотехнологичной ткани. Экипировка для гладиатора-минималиста. Никаких изысков. Только холодная, безупречная практичность. Даже об этом он позаботился. Контроль – это, видимо, его второе имя. Теперь я выгляжу, как реквизит из футуристического боевика, чего и следовало ожидать.

Завтрак с вампиром. Звучит как название плохого романа. Мы сидели в огромной, пустой столовой. Герман, как всегда, во главе стола, – непроницаемое изваяние в дорогом костюме. Он не произнёс ни слова, пока я ела, а я, в свою очередь, играла роль «хорошей девочки», которая ест свою кашу. Я сосредоточилась на еде, пытаясь заглушить унизительное урчание в желудке. Каждый кусок омлета казался безвкусным, как картон, но я насильно заставляла себя жевать. Мне нужны были силы. Каждый кусок – это топливо. Топливо для будущей войны, о которой он ещё не догадывается.

Как только я отложила вилку, он молча встал. Движения выверенные, полные скрытой, хищной мощи.

– За мной, – просто бросил он.

Ну что ж. Пора на арену.

Я послушно, как приличная девочка, поплелась за ним, не задавая вопросов. Мы спустились по широкой мраморной лестнице в недра его особняка, миновали несколько длинных, тускло освещённых коридоров, в которых я ещё ни разу не была. Наконец, мы остановились перед массивной дверью. Герман без всяких церемоний распахнул её, и я невольно замерла.

Ну, конечно. Я-то ожидала увидеть пыточную камеру с цепями и кандалами, а попала в элитный фитнес-клуб для суперсолдат. Огромный зал с высоченными потолками. Идеальный пол, устланный специальным амортизирующим покрытием. В одном конце – стойки с гирями и блестящими гантелями. В другом – ряд современных тренажёров. А в самом центре – пустое пространство, которое так и кричало: «Здесь ломают кости!».

Стены были увешаны разнообразным оружием, от которого у меня пошли мурашки. Изогнутые клинки, длинные мечи, что-то похожее на сюрикены и даже элегантные луки. Музей смерти и боли. Я медленно вошла внутрь, чувствуя себя невероятно маленькой и беззащитной посреди всего этого великолепия.

Герман бесшумно встал позади меня, так близко, что я ощутила холод, исходящий от его тела.

– Твоя физическая подготовка катастрофически далека от идеала, – констатировал он холодно, его голос эхом разнёсся по залу. – Более того, она практически на нуле. Мы начнём с азов. Выносливость, сила, скорость. Постепенная адаптация твоего неподготовленного тела к нагрузкам.

– А как насчёт того, – не удержалась я, резко поворачиваясь к нему, – чтобы просто выпустить меня из этой золотой клетки и позволить мне самой найти брата? Без всех этих ваших игр!

Его ледяные, сапфировые глаза спокойно встретили мой полный вызова взгляд.

– Твой брат сейчас находится в совершенно другом мире, Алиса, – произнес он с пугающей убежденностью, словно констатируя неоспоримый научный факт. – В мире, где действуют иные, жестокие законы. Без должной, серьезной подготовки ты там не проживешь и суток. Ты просто бессмысленно умрешь, став легкой добычей. А теперь, – он властным жестом указал на середину просторного зала, – хватит разговоров. Начнем.

Следующие несколько бесконечно долгих, мучительных часов были настоящим, неприкрытым адом на земле. Он был абсолютно, беспощадно безжалостен, словно бездушная машина. Бег на беговой дорожке до полного изнеможения, пока в боку не начинало нестерпимо колоть, а в глазах не плыли цветные круги. Бесконечные серии отжиманий, приседаний, выпадов. Статичная планка, которую я держала, дрожа всем телом, до тех пор, пока напряженные до предела мышцы не начинали гореть адским, нестерпимым огнем и судорожно дрожать от невыносимого перенапряжения. Он не позволял мне остановиться, перевести дух, даже когда я задыхалась, чувствуя, что измученные легкие вот-вот разорвутся от нехватки кислорода, а дрожащие конечности окончательно откажут, перестав слушаться. Его присутствие было постоянным, давящим, неотступным. Его голос – низким, требовательным, не терпящим возражений, врезался в сознание.

– Не сдавайся, – повторял он монотонно, холодно, когда я в очередной раз падала на мат, судорожно хватая ртом воздух, а перед глазами плясали черные мушки. – Боль – это всего лишь электрический сигнал, информация, которую посылает твое тело. Учись правильно слушать, анализировать эти сигналы. Учись не подчиняться им, а преодолевать, игнорировать. Боль – это твой враг, но она же может стать и твоим союзником, если ты научишься ей управлять.

Моя старая, ноющая травма лодыжки, болезненное напоминание об одном из первых, унизительных дней в этом проклятом доме, о моей тогдашней слабости и полной беззащитности, вспыхнула с новой, удвоенной силой. Она горела нестерпимым огнем при каждом шаге, при каждом ударе стопы о движущуюся ленту беговой дорожки, которую он выставил на безжалостную, изматывающую, монотонную скорость. Я стискивала зубы до боли в челюстях, отчаянно пытаясь игнорировать пронзающие, как раскаленные иглы, уколы боли, но предательское тело не слушалось меня, подводило в самый неподходящий момент. Я неловко споткнулась, едва не потеряв равновесие и не упав лицом вниз на движущуюся ленту, и инстинктивно, на автомате схватилась за холодный металлический поручень, тяжело, хрипло дыша, пытаясь удержаться на подкашивающихся ногах.

Он материализовался рядом со мной в то же самое мгновение, словно телепортировался из воздуха как призрак. Беговая дорожка под моими ногами бесшумно, плавно остановилась. Его холодный, изучающий взгляд медленно, оценивающе опустился на мою дрожащую, ноющую ногу.

– Она все еще сильно болит, – произнес он ровно.

Это даже не был вопрос, требующий ответа. Это была сухая констатация очевидного факта, произнесенная с пугающей бесстрастностью опытного хирурга, хладнокровно изучающего неприятные симптомы у пациента на операционном столе.

– Я в полном порядке, – прохрипела я сквозь стиснутые зубы, упрямо пытаясь выпрямиться, расправить ссутулившиеся плечи и принять более-менее достойный вид, скрыть свою слабость.

– Нет, – отрезал он коротко, холодно и, не оставляя места для возражений. – Ты не в порядке. Ты слаба. Патологически слаба. И эта конкретная, постоянная боль в твоей лодыжке – это яркий, светящийся маркер, индикатор твоей уязвимости и слабости, который виден за версту. Твой потенциальный враг, будь то профессиональный охотник из Ордена или кто-то из моих более агрессивных, кровожадных сородичей, мгновенно почувствует, вычислит эту твою слабину за милю, едва взглянув на то, как ты двигаешься. Ему даже не нужно будет быть особо проницательным. Он не станет тратить силы и время, целясь тебе в хорошо защищенную голову или в грудную клетку, прикрытую ребрами. Нет. Он безошибочно ударит именно сюда, – его холодные, как лед, длинные пальцы внезапно, неожиданно сомкнулись на моей больной лодыжке, крепко, но без излишней грубости.

Прикосновение не было нарочито болезненным или садистским, но оно было твердым, изучающим, проверяющим на прочность и абсолютно лишенным какого-либо сочувствия или жалости. Я невольно зашипела от неожиданности этого прикосновения и от волны неприятных, острых ощущений, прокатившейся по ноге. – Потому что это самый легкий, самый быстрый и эффективный способ моментально вывести тебя из строя, обездвижить. Ты упадешь, и тогда ты – мертва.

Он медленно разжал пальцы, отпуская мою ногу, и выпрямился во весь свой внушительный рост, глядя на меня сверху вниз с выражением строгого, беспощадного наставника.

– Ты должна научиться не просто героически терпеть боль, сжав зубы и страдая, – продолжал он своим низким, гипнотизирующим голосом. – Ты должна научиться полностью ее игнорировать, отключать в критический момент, работать эффективно сквозь нее, не снижая темпа. Более того, ты должна превратить свою очевидную слабость в хитроумную, смертельную ловушку для противника. Сделать так, чтобы боль стала для тебя не унизительным сигналом к паническому отступлению и капитуляции, а наоборот – спусковым крючком, триггером для молниеносной, яростной контратаки. Пусть враг думает, что ты сломлена, и тогда он сам подставится.

– Легко говорить подобные вещи, когда сам ты физически не способен чувствовать настоящую боль, – зло выплюнула я, гневно растирая ноющее, пульсирующее место на ноге, пытаясь хоть немного унять жгучую боль.

Легкая, едва заметная, но от этого не менее зловещая усмешка тронула, искривила уголки его всегда сжатых, тонких губ.

– О, поверь мне, Алиса, – его голос внезапно стал тише, глубже, и в нем прозвучали какие-то темные, мрачные, почти вибрирующие нотки, от которых у меня по напряженной спине пробежал предательский, ледяной холодок дурного предчувствия, – я знаю о боли – настоящей, невыносимой, душераздирающей боли – гораздо, неизмеримо больше, чем ты, со своим коротким человеческим опытом, ты даже отдаленно не можешь себе представить или вообразить в самых страшных кошмарах.

Он не стал вдаваться в какие-либо подробности, объяснять свои загадочные слова, не стал приоткрывать завесу над своим темным, окутанным тайной прошлым. Вместо этого он резко, властно указал длинным пальцем на центр зала, на пустое пространство, застеленное матами.

– Слезай немедленно с дорожки. Теперь переходим к работе на полу.

Я безропотно, покорно подчинилась, слишком измотанная, чтобы спорить или сопротивляться. Следующий бесконечный, выматывающий час, который тянулся словно вечность, он методично, настойчиво заставлял меня делать изнурительные, болезненные упражнения на пресс, на мышцы спины и дрожащие руки – скручивания, планки, подъемы корпуса, – пока все мое измученное, истерзанное тело окончательно не превратилось в один сплошной, пульсирующий комок нестерпимой боли, огромный синяк, в котором даже моя постоянно ноющая лодыжка просто потерялась, растворилась, став лишь незначительной частью общей, всепоглощающей агонии.

Он неотступно был рядом, нависая надо мной своей темной тенью, терпеливо, но жестко поправляя малейшие огрехи в моей технике выполнения, неумолимо заставляя делать еще один подход, и еще один, когда я уже искренне думала, что окончательно умерла, что мое сердце вот-вот остановится от перегрузки.

Когда он наконец произнес долгожданное, спасительное слово «Хватит на сегодня», я просто бессильно рухнула на мягкий мат всем телом, раскинув руки и ноги, абсолютно не в силах пошевелить даже мизинцем. Я лежала неподвижно, бессмысленно, пустым взглядом глядя в высокий, скрывающийся в полумраке потолок, и не могла даже заплакать от унижения и бессилия – на жалкие слезы просто физически не осталось никаких сил. Соленый пот активно смешивался с предательскими, горькими слезами накопившейся злости, текущими по вискам, но где-то глубоко внутри меня, под всеми этими тяжелыми, давящими слоями унижения, боли и изнуряющего истощения, что-то неуловимое начало медленно, но верно меняться, закаляться, твердеть, превращаясь в сталь.

Он не просто хладнокровно ломал меня, методично превращая в покорную куклу. Нет. Он целенаправленно, шаг за шагом пытался меня перековать заново, переплавить, сделать из мягкого, податливого свинца твердую сталь. И, как бы я его всей душой ни ненавидела в этот конкретный, мучительный момент, я все равно где-то на периферии сознания понимала, осознавала холодным разумом, что это действительно мой единственный реальный шанс выжить в этом жестоком мире. Единственный путь не сломаться окончательно.

– Иди, приведи себя в порядок, – отчеканил он с безэмоциональностью робота-пылесоса, отдающего отчёт о проделанной работе. – Сегодня вечером у нас торжественный приём для всех влиятельных кланов. Большое мероприятие. Ты будешь меня сопровождать.

Это было не приглашение. И не вопрос. Это был голый, неприкрытый факт. И только после его слов до меня дошло, что за стенами спортзала весь дом гудел, как потревоженный улей. Кто-то бегал по коридорам, слышались приглушённые голоса, что-то роняли. Отлично, вампирская вечеринка. Надеюсь, в меню будет не только кровь.

С глубоким вздохом, отдававшимся болью во всём теле, я с трудом поднялась с мата. Посмотрела на неподвижно стоящего Германа глазами, полными едкого презрения.

– Конечно, – процедила я сквозь зубы. – Ещё бы. Нужно же с шиком продемонстрировать всем свой новый приз, правильно? Выставить трофей на всеобщее обозрение? Чтобы все завидовали?

И, не дожидаясь ответа, я демонстративно, нарочито медленно, прихрамывая на больную ногу, направилась к выходу, всем своим видом показывая, как мне плохо.

Зайдя наконец в уютную спальню, мой измученный, затуманенный усталостью взгляд сразу же, словно магнитом, притянуло к кровати, и он буквально прилип к шикарному, роскошному платью глубокого, насыщенного бордового цвета, которое аккуратно, заботливо было разложено поверх белоснежного покрывала. Рядом, на полу у кровати, словно стражи, стояли изящные туфли на высоком, элегантном каблуке точно в тон платью. Хоть я всегда и ненавидела всей душой все эти показушные женские наряды, корсеты, каблуки – весь этот атрибут слабости и несвободы, предпочитая удобные джинсы и кроссовки, но это конкретное платье было настолько невероятно, потрясающе красивым, настолько изысканным и элегантным произведением портновского искусства, что даже у меня, циничной и уставшей, в глазах на мгновение блеснул непроизвольный, восхищенный огонек интереса.

Оно было искусно сшито из тяжелого, благородного, струящегося, переливающегося в свете материала – возможно, шелк или атлас высочайшего качества, – который обещал нежно обнять, облечь тело, подчеркнуть каждый изгиб, как драгоценная вторая кожа. Я уже мысленно, в своем воображении живо представляла, как оно будет элегантно облегать мою фигуру, которую я так старательно, упорно скрывала долгие месяцы за мешковатой, бесформенной одеждой на несколько размеров больше. В предвкушении чего-то нового, неизведанного я, превозмогая боль в мышцах, направилась в просторную ванную комнату, чтобы принять душ.

Горячая, почти обжигающая вода лилась на напряженные мышцы, постепенно вымывая, смывая усталость, и вместе с мутными потоками, казалось, уносила прочь все сегодняшние издевательства и унижения Германа, всю накопившуюся боль.

Внезапно в дверь моей спальни осторожно, вежливо постучали.

– Да? Войдите, – отозвалась я, слегка удивленная неожиданным визитом.

Дверь бесшумно отворилась, и в просторную комнату неуверенно вошли двое: молодая, симпатичная девушка с аккуратным профессиональным чемоданчиком в руках и высокий, стильно одетый парень, несущий гораздо более внушительный чемодан.

– Господин Герман отправил нас сюда, чтобы помочь вам собраться к приему, привести себя в порядок, – вежливо, почти с почтением произнесла девушка.

– А? Ах да… – я немного растерянно заморгала, не ожидав такого, но быстро взяла себя в руки и кивнула. – Хорошо, спасибо. Проходите.

Я выдвинула мягкий стул перед большим, в резной раме зеркалом и покорно села на него, сложив руки на коленях. Молодые люди, не теряя ни секунды драгоценного времени, сразу же деловито, профессионально принялись за работу, явно имея четкий план действий. Пока девушка с легкими, умелыми движениями наносила на мое лицо тонкий, искусный макияж, подчеркивая глаза и скулы, парень самозабвенно, сосредоточенно колдовал, творил настоящее чудо над моими вечно непослушными, огненно-рыжими волосами, укрощая их.

И вот, спустя долгих два с половиной часа кропотливой, ювелирной работы, когда я наконец облачилась в то самое, обещающее столько всего роскошное платье, я была окончательно, полностью готова к выходу в свет. Перед тем как покинуть комнату и отправиться навстречу неизвестности, я решила в последний раз критически посмотреть на результат их работы, оценить себя в большом зеркале, и… о боже мой.

Из зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая, чужая женщина.

Та девочка-подросток с вечно напуганными глазами, с детски-хрупким, угловатым телосложением и растрепанной копной волос умерла, окончательно исчезла где-то между жестоким тренировочным залом и этим преображающим моментом. Из глубины зеркала на нее, на прежнюю Алису, смотрела совершенно другая, новая женщина – утонченная, элегантная, обладающая необычайной, почти хищной, опасной красотой, от которой невозможно было оторвать взгляд.

Моя огненная, всегда стремящаяся к абсолютному хаосу копна волос была наконец-то полностью укрощена, подчинена чужой воле. Искусный мастер с невероятным терпением и талантом собрал ее в высокую, сложную, поистине королевскую прическу, оставив лишь несколько тонких, искусно, словно случайно выпущенных локонов, которые мягкими, огненными змейками обрамляли лицо, напоминая о скрытом под внешним лоском пламени, готовом вспыхнуть в любой момент.

Моя фарфоровая, почти болезненно-бледная кожа, на которой раньше так предательски легко, при малейшем волнении проступал румянец смущения или гнева, теперь была идеально, безупречно ровной, словно отполированный мрамор, с деликатным, едва уловимым сиянием на высоких, аристократичных скулах, что придавало всему лицу утонченную, холодную точеность классической камеи.

Но самым главным, самым завораживающим и пугающим одновременно были глаза. Мои глаза. Подчеркнутые легкой, будто дымкой тумана, серебристой дымкой теней и тонкими, изящными, как росчерк каллиграфического пера художника, графичными стрелками, мои янтарные, всегда такие выразительные глаза казались теперь еще глубже, загадочнее, бездоннее, словно омуты, готовые поглотить любого, кто осмелится заглянуть в них слишком долго.

Печаль, вечная спутница моих глаз, вся та боль и потери, что я пережила, никуда не делись, не испарились, но теперь они были искусно обрамлены, заключены в оправу из холодной, твердой стали железной решимости и несгибаемой воли. Это больше не были глаза беззащитной жертвы обстоятельств, пассивной пешки в чужой игре. Нет. Это был взгляд игрока, севшего за стол, осознавшего правила и готового делать ставки. Взгляд охотника, а не дичи.

А платье… Это платье было настоящим, бесспорным произведением высокого портновского искусства, шедевром. Цвета запекшейся, темной крови или дорогого, выдержанного десятилетиями бургундского вина, оно струилось, обтекало мое тело, как тяжелая, прохладная жидкость, как расплавленный металл, без единой лишней, случайной складки или морщинки. Облегающее каждый изгиб, подчеркивающее, но при этом совершенно не вульгарное, не дешевое, оно акцентировало внимание на всем том, что я так старательно, упорно прятала долгие месяцы: тонкую, изящную талию, мягко округлые бедра, высокую, соблазнительную грудь – все то, что раньше было моим секретом, теперь было представлено на всеобщее обозрение как главное, неоспоримое достоинство.

Оно магическим образом превратило мой всегда комплексовавший меня маленький рост из унизительного недостатка в изысканную, элегантную миниатюрность, в хрупкую драгоценность, которую хочется оберегать.

Я больше не была похожа на испуганную, затравленную девочку, выдернутую из привычной жизни. Я была похожа на дорогое, смертельно опасное, идеально отточенное оружие, тщательно облаченное в обманчивую шелковую оболочку. И в этот судьбоносный вечер меня, это оружие, собирались торжественно представить всему их темному, скрытому от людских глаз миру.

Неожиданно тяжелая дверь в мою комнату бесшумно отворилась, и в дверном проеме, заполняя собой все пространство, показался Герман. От одного только вида его фигуры, его присутствия у меня предательски перехватило дыхание, и сердце пропустило удар.

Если в своей обычной, повседневной, всегда безупречной одежде – строгих костюмах и дорогих пальто – он уже выглядел как воплощенный высший хищник, искусно облаченный в тонкую оболочку цивилизации и аристократизма, то сейчас, в этот момент он был живым, дышащим воплощением темной, абсолютной, подавляющей волю аристократической мощи и власти.

На его атлетическом, совершенном теле был идеально, безукоризненно сшитый на заказ лучшими портными черный смокинг, который сидел на нем как влитая вторая кожа, подчеркивая каждую линию мускулов, каждый изгиб его точеной фигуры. Белоснежная, накрахмаленная рубашка создавала резкий, почти болезненный для глаз контраст с его иссиня-черными, как воронье крыло, волосами, которые были тщательно зачесаны назад с использованием какого-то фиксирующего средства, полностью открывая высокий, интеллектуальный лоб и подчеркивая благородную линию черепа.

В этом строгом, абсолютно формальном, классическом образе его и без того резкие, точеные черты лица казались еще более выраженными, опасными, хищными – высокие, острые скулы отбрасывали тени, волевой подбородок говорил о несгибаемости характера, а сапфировые глаза на фоне мертвенно-бледной, как у мраморной статуи кожи, горели каким-то внутренним, холодным, пронзительным, нечеловеческим огнем, от которого невозможно было укрыться.

Он не просто вошел в комнату – он мгновенно заполнил собой абсолютно все пространство вокруг, вытесняя воздух, создавая вокруг себя плотное силовое поле, излучая мощную, подавляющую ауру абсолютной, неоспоримой власти и тотального, беспрекословного контроля над всем и всеми.

Герман медленно, оценивающе, не спеша очертил меня тяжелым, изучающим взглядом, скользя им от самой макушки аккуратно уложенных волос до кончиков элегантных туфель на высоком каблуке, задерживаясь на мгновение на каждой детали, и в непроницаемой, обычно ледяной глубине его холодных глаз на короткое мгновение, на долю секунды зажглась, заиграла яркая искра.

Это было не просто формальное, вежливое одобрение хорошо выполненной работы стилистов. Нет. Это было нечто большее, глубже – неподдельное удивление, граничащее с шоком, и искренняя, почти болезненная заинтересованность.

Он увидел во мне нечто совершенно новое, то, чего не видел, не замечал раньше за всё время нашего знакомства. Но он мгновенно, усилием воли погасил, задушил эту предательскую искру так же быстро и решительно, как она неожиданно загорелась, снова тщательно спрятав абсолютно все свои чувства и эмоции за привычной, непроницаемой ледяной маской безразличия.

Молча, не произнеся ни единого слова, не прокомментировав мой внешний вид, он уверенно вошел в комнату и медленно обошел меня сзади, словно хищник, оценивающий добычу. Я инстинктивно застыла на месте, будто парализованная, не в силах пошевелиться, напряженно глядя на его четкое, холодное отражение в большом зеркале, пытаясь предугадать его следующий шаг.

Он осторожно, почти нежно наклонился ко мне, его высокая фигура склонилась над моей, и одним плавным, отработанным, грациозным движением его длинных, холодных рук что-то тяжелое, прохладное, аккуратно положили мне на обнаженную шею. Я мгновенно почувствовала пронизывающий холод его бледных пальцев на своей разгоряченной, чувствительной коже, оставляющий невидимые следы, а следом – его обжигающе-холодное дыхание, лишенное какого-либо тепла жизни, коснулось моего уха, посылая волну мурашек по всему телу.

Его сложный, многогранный запах – терпкий, дурманящий, с едва уловимыми нотами дорогого одеколона, озона после грозы и чего-то древнего, первобытного – плотно окутал меня со всех сторон, проник в легкие, затуманил разум, и я на мгновение забыла, как нужно правильно дышать, буквально задержав дыхание в груди, боясь пошевелиться.

– Дыши, Алиса, – его низкий, вибрирующий голос прозвучал совсем рядом с ухом, тихим, почти интимным шепотом, но при этом в нем чувствовалась непоколебимая власть и скрытая угроза.

Я мельком взглянула в зеркало и осознала, насколько невероятно маленькой, хрупкой, почти игрушечной и абсолютно беззащитной я выгляжу на фоне его внушительной, доминирующей фигуры. Он стоял позади меня, выпрямившись во весь свой впечатляющий рост, с идеальной, военной выправкой, казался огромной, несокрушимой, монолитной стеной из камня и льда, способной выдержать любой удар, и лишь едва заметная, почти неуловимая, хищная улыбка играла, дрожала в уголках его тонких, бледных губ, придавая его лицу дьявольское очарование.

Я сделала судорожный, резкий вдох, жадно хватая ртом воздух, собирая, сгребая в кучу жалкие остатки своего пошатнувшегося самообладания и привычной дерзости, и наконец встретилась напряженным взглядом с его ледяным отражением в зеркале, решив не сдаваться без боя.

– Трудно нормально дышать полной грудью, когда тебе на шею торжественно вешают золотой ошейник, – процедила я сквозь стиснутые зубы, с трудом выдавливая слова, вкладывая в каждое слово максимально возможное количество яда и едкого сарказма. – Боишься, что твоя новая, дорогая игрушка потеряется, заблудится в толпе гостей? Или это чтобы все сразу видели, кому я принадлежу?

В его глубоких, бездонных глазах вновь блеснул тот самый кроваво-красный, демонический оттенок, зловещий, пугающий отблеск едва сдерживаемого гнева и животной ярости в сапфировой глубине, словно внутри него проснулся древний зверь. Заметив это опасное изменение в своем отражении, он устало, тяжело выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, словно ведя внутреннюю, изнуряющую борьбу с собственным темным, неконтролируемым зверем, которого я своими колкими словами неосторожно раздразнила, разбудила.

Не говоря больше ни единого слова, не удостоив меня ответом или объяснением, он решительно, крепко взял меня под руку, чуть выше локтя. Его хватка была твердой, уверенной, властной, стальной, абсолютно не оставляющей ни малейшего шанса на сопротивление или бегство. Он повел, практически потащил меня из уютной, безопасной комнаты по длинному, тускло освещенному коридору, к широкой, торжественной парадной лестнице, ведущей вниз, в главный, огромный зал особняка, откуда уже явственно доносились приглушенные, но отчетливые звуки изысканной классической музыки – возможно, Моцарт или Бах – и нарастающий гул множества светских голосов, сливающихся в единую какофонию.

С каждым медленным, размеренным шагом вниз по холодным мраморным ступеням, с каждым метром приближения к источнику звуков мое сердце билось все чаще, все громче, отдаваясь болезненными ударами в висках и в горле. Я нервничала – и это было слишком мягкое, недостаточно сильное слово для описания моего состояния. Я была в настоящем, неприкрытом ужасе, граничащем с животной паникой. Все вокруг буквально кричало, вопило об огромной, смертельной опасности, подстерегающей меня внизу.

Там, под ослепительным, холодным сиянием бесчисленных хрустальных люстр, в роскошных залах, наполненных музыкой и светом, собралась целая стая, нет – целая армия изощренных, утонченных, плотоядных хищников в человеческом обличье. И я прекрасно, до мельчайших подробностей знала, понимала всем своим существом, что каждый из них, абсолютно каждый – от самого юного до древнего старейшины – был потенциально готов без малейших колебаний разорвать мне глотку, выпить до последней капли мою кровь при первой же удобной возможности, при малейшей демонстрации слабости.

Я была ничем иным, как невинным, беззащитным ягненком в белоснежной шкурке, которого медленно, методично вели на публичный смотр, на показательное представление прямо в самое логово голодной, кровожадной волчьей стаи, где каждый зверь оценивал меня голодным взглядом.

Словно на каком-то подсознательном, интуитивном уровне почувствовав, уловив мой нарастающий, почти осязаемый страх и внутреннюю панику, которые неизбежно передавались ему через мою ледяную, мелко дрожащую руку, сжимающую его локоть, Герман неожиданно мягко наклонился ко мне.

Его холодные, бледные губы почти невесомо, едва ощутимо коснулись края моего уха, и он произнес чуть слышно, тихим, но твердым, не терпящим возражений шепотом, который, тем не менее, был наполнен странной, почти успокаивающей уверенностью:

– Не бойся, Алиса. Слышишь меня? Не показывай им свой страх. Пока ты официально находишься под моей личной защитой, под моим покровительством, и пока никто из присутствующих не знает истинной природы твоего уникального дара, его масштаба и возможностей, тебя абсолютно никто не тронет. Не посмеет даже подумать об этом. Я гарантирую твою безопасность. Мое слово здесь – закон.

Странно. Невероятно, абсурдно странно, почти сюрреалистично было слышать подобные успокаивающие, почти заботливые слова именно от него – от такого же беспощадного, холодного хищника и кровопийцы, как и все они, собравшиеся внизу. Более того – от моего личного тюремщика, похитителя, того самого человека, которого еще какую-то неделю, всего семь дней назад я боялась и ненавидела больше, чем адского огня, больше самой смерти.

А сейчас, в эту конкретную минуту, его тихие слова, произнесенные этим низким, глубоким, вибрирующим внутренней силой голосом, хоть совсем немного, но действительно успокоили меня, сбили острый пик паники, позволили сделать глубокий вдох.

В этом безумном, перевернутом с ног на голову мире, населенном чудовищами и монстрами из детских кошмаров, самый страшный, самый могущественный и беспощадный из них всех только что дал мне свое слово, пообещал мне свою личную защиту. И это хрупкое, как тонкий лед на реке, обещание было единственной соломинкой, единственной опорой, на которую я могла сейчас хоть как-то опереться в этом враждебном мире теней.

Мы достигли подножия величественной лестницы. Массивные резные двери в главный бальный зал были широко распахнуты, словно челюсти гигантского зверя, готового поглотить нас. Яркий, почти ослепительный свет тысячи свечей в хрустальных люстрах хлынул наружу, и вместе с ним – волна звуков, запахов.

Герман выпрямился, расправив широкие плечи, принял еще более величественную, властную осанку. Его лицо превратилось в безупречную, непроницаемую маску абсолютного спокойствия и холодного превосходства. Правитель входит в свои владения.

Мы переступили порог.

И сотни глаз – голодных, лю