Читать книгу Блокпост - - Страница 3

Тот день начался с колючего восточного ветра, приносящего с собой едкий запах гари с передовой. Еще до рассвета их подняли по тревоге – очередной обстрел позиций. Артем, не успев как следует прогнать сон, принимал участие в разборе завалов. Теперь его спина ныла от напряжения, а под ногтями засохла чужая кровь.

К утру ветер усилился, гоняя по обочине прошлогоднее перекати-поле и мелкий мусор. Сержант Денисов, проверяя пост, хрипло бросил: «Артем, соберись, смотри в оба. Вчера на соседнем блокпосту стреляли по автобусу – оказалось, заложник с гранатой». Артем кивнул, сжимая автомат. Мысль о том, что в том самом автобусе может быть угроза, вызывала тошноту.

К вечеру ветер не утих. Артем стоял на посту, подняв воротник, и чувствовал, как холодный металл автомата вытягивает из пальцев последнее тепло. Он украдкой разминал онемевшие пальцы правой руки, вспоминая, как в детском доме зимой они всегда мерзли сильнее – перчатки переходили «по наследству», и ему часто доставались самые дырявые.

Ровно в 18:30 на горизонте показалась знакомая жёлтая точка. Но по мере приближения стало ясно – сегодня всё иначе. Автобус шёл, тяжело пыхтя, его подвеска отчаянно скрипела под невидимой тяжестью. Вместо привычных силуэтов в салоне колыхалаcь сплошная, плотная масса тел. Люди стояли, вжавшись друг в друга, их лица, прижатые к стеклам, казались размытыми пятнами усталости.

Первый укол – паника, острая и стремительная. Её нет. Он привык находить её мгновенно, на привычном месте у окна. Но сейчас там сидел незнакомый мужчина в очках, прижимавший к груди потрёпанный портфель. Сердце Сергея болезненно сжалось, будто его лишили чего-то жизненно важного. Он быстрым, почти паническим взглядом прошелся по салону – может, она пересела? Может, спит, склонившись на соседа? Но ее не было. Нигде. Пустота, звенящая и ледяная, разлилась у него внутри. Он машинально поднял руку, и автобус, заскрежетав тормозами, остановился.

Водитель, мужик лет пятидесяти с усталым лицом, молча протянул пропуск. «Жарко сегодня, – буркнул он, – народу набилось – не продохнуть». Артем кивнул, почти не глядя на документ. Двери с пневматическим вздохом открылись, выпустив волну спёртого, тёплого воздуха, пропахшего потом и старой обивкой.

Артем уже готов был бормотать своё казённое «Документы на проверку», когда взгляд его, отчаянно ищущий, наконец, нашёл её.

Она стояла в самом центре салона, держась за поручень над головой. Из-за толпы он видел только её плечо, шею и профиль. Сегодня на ней была светло-зелёная кофта, и этот цвет странно напоминал ему о первой траве после зимы – чего-то, чего он не видел уже почти год. Но и этого было достаточно, чтобы мир снова обрёл почву под ногами. Их взгляды встретились над головами других пассажиров. И тогда она снова улыбнулась. Но на этот раз в её улыбке было что-то новое – лёгкое извинение, понимание нелепости происходящего.

И она заговорила. Её голос прозвучал сквозь общий гул, чистый и звонкий, как удар хрустального колокольчика.

«Извините, сегодня мест нет. В институте сессия, все студенты едут.»

Мир не просто замер – он перевернулся. Гул моторов отступил, будто кто-то выключил звук у всей войны. Свист ветра стих. Даже собственное сердце, выстукивавшее секунду назад сумасшедший ритм, теперь замерло в благоговейной тишине. Существовал только этот голос. Он обжег его изнутри, как глоток крепкого спирта, и в то же время остудил разгоряченный лоб, будто прикосновение свежей ткани. Он был именно таким, каким он, сам того не осознавая, его и представлял: тёплым, мелодичным, с лёгкой хрипотцой в нижних нотах. В нём не было ни капли раздражения или страха, лишь лёгкая усталость и та же самая гармония, что жила в её улыбке.

Он стоял, не в силах пошевелиться, впитывая в себя каждый оттенок, каждый обертон. Это был не просто голос. Это была музыка, которую он жаждал услышать всю свою жизнь, даже не зная о её существовании. В этом голосе были ручьи, шелест листвы и тишина мирного неба – всё, что отняла у него война.

«Так… ясно», – с трудом выдавил он наконец. Собственный голос показался ему чужим, сиплым и уродливым. Он забыл о документах, о пассажирах, о всей этой бессмысленной игре в безопасность. Он лишь молча, почти беспомощно, махнул рукой водителю: «Проезжайте».

Что ты делаешь? – сурово спросил у себя внутри голос, похожий на голос сержанта. – Она могла быть кем угодно. А ты растаял, как салага от одного слова. Из-за таких, как ты, гибнут взводы. Но было поздно – двери захлопнулись, и автобус, рыча мотором, медленно пополз вперёд, увозя её, её улыбку и тот хрустальный звук, что теперь навсегда остался в его сознании.

Артем остался стоять у шлагбаума, но внутри у него бушевала буря, сравнимая по мощи с самым страшным артобстрелом. Он был солдатом. Винтиком в чудовищной машине. Его долг – быть подозрительным, жёстким, видеть во всех потенциальную угрозу. А он думал о девушке с глазами, полными мира, и о голосе, который звучал для него громче любых взрывов. Он поймал себя на мысли, что представляет, как она готовится к экзаменам, сидя за столом в уютной комнате, как смеётся с подругами… И ему стало до боли обидно – за себя, за свою украденную жизнь, за то, что он может быть для неё лишь тенью на обочине войны.

«Эй, Артем, ты как? С лица белый», – окликнул его молодой боец Юдик, сменивший его на посту. Артем лишь покачал головой: «Ничего, устал». Он побрёл к казарме, сгорбившись под порывами ветра.

В ту ночь, лёжа на жесткой койке в казарме под храп сослуживцев, он закрыл глаза. И вновь услышал его. Сначала он просто мысленно повторял её фразу, боясь, что забудет, что звук потускнеет. Потом он начал отвечать.

«Я рад, что ты учишься, – мысленно говорил он ей. – Должно быть, это прекрасно – слушать лекции, а не свист снарядов. Наверное, ты изучаешь что-то красивое – литературу или искусство. У тебя умные глаза. Я это всегда замечал».

«А знаешь, у нас сегодня снова был обстрел, – продолжал он безмолвный диалог. – Я потом долго не мог уснуть. Вспоминал, как в детстве, в детском доме, мы боялись грозы. А теперь вот…»

Мысленные разговоры стали его тайной жизнью. Но вскоре их стало мало. Ему захотелось чего-то более осязаемого. На следующий же день, во время затишья, он раздобыл обрывок чистой бумаги (кто-то оставил пачку из дома) и короткий, истертый карандаш, который нашел в кармане старой формы. И когда выпала минута, пристроившись на ящике с патронами в укрытии, он вывел первые строчки. Карандаш был неудобным, но цепко ложился в привычные к автомату пальцы.

«Здравствуй. Сегодня утром ты была в синем шарфике. Цвет тебе идет. У нас тут туман был такой, что в десяти шагах ничего не видно. Стоишь и слышишь только капли с козырька каски. И ждешь. И знаешь, что скоро ты появишься из этой белизны, как призрак. Самый добрый призрак на свете».

Он не писал адреса. Не знал её имени. Эти письма были бутылкой, брошенной в океан войны, посланием в никуда. Но в них он становился самим собой – не солдатом, а человеком по имени Артем, который боится, тоскует и надеется. Во втором письме, которое он начал на следующий день, он рассказывал ей о своём детстве в детском доме в Воркуте, о том, как однажды ночью сбежал смотреть на северное сияние, о запахе свежего хлеба из пекарни по утрам. В третьем – о своей первой и единственной драке в школе, когда он заступился за младшего. Он изливал на бумагу весь свой страх и всю нежность, которую больше некуда было деть.

Письма он хранил в нагрудном кармане, завернув в чистый полиэтилен от сухпайка. Этот сверток стал его самым ценным имуществом – важнее, чем таблетки для очистки воды или запасные носки.

Если раньше он делил время на «до автобуса» и «после», то теперь появилась новая градация: «когда я писал ей» и «когда я жду, чтобы снова ей написать». Сослуживцы заметили его затишье и сосредоточенность. «Ты чего это замолчал, Артем? Девушку нашел?» – подтрунивал Юдик. Артем отмахивался, но в душе тайно радовался – да, нашёл. Пусть она не знает о его существовании, пусть они никогда не говорят по-настоящему, но теперь у него есть она. И с этого дня их безмолвный диалог приобрёл голос. Тихий, существующий лишь на согнутом листке в его нагрудном кармане, но от этого не менее реальный.