Читать книгу Семь волшебных струн. Книга музыкальных сказок - - Страница 3

В Роще Шепчущих Листьев, где каждый листок был похож на нотный завиток, а стебли трав выгибались, словно скрипичные ключи, царил настоящий культ природного таланта. Воздух здесь был наполнен прозрачными аккордами, а ветер аккуратно перелистывал страницы невидимой партитуры. И несомненным властелином этого мира был молодой Соловей по имени Филомел. Его песня рождалась сама собой – сложная, с витиеватыми импровизациями, то нежная, как драгоценные переливы солнечных лучей в капельках росы на паутинке, то страстная, как удар крыла о водную гладь. Когда он пел, самые яркие стрекозы и бархатные бабочки замирали в воздухе, образуя своими крыльями сияющий оркестр, чтобы в следующий момент завертеться, закружиться в вихре неудержимого танца вечной жизни!

Филомел никогда не учился. Он снисходительно взирал на тех, кто часами отрабатывает гаммы.

– Зачем портить дар сухой техникой? – говорил он, извлекая из своего горла трель, подобную жемчужному ожерелью. – Искусство живёт в порыве, а не в правилах!

В той же роще, в колючем кустарнике у самой земли, жил Воробей по имени Пиппин. Его собственный голос был скромным и ничем не примечательным. Но с рассвета он уже сидел на своей корявой ветке и начинал работу.

– Чик-чирик! – его утреннее приветствие миру звучало сипловато.

Он не смущался. Он делал дыхательные упражнения, распевал гаммы, ставил голос. Он мог часами отрабатывать один и тот же сложный переход, пока тот не становился безупречным.

Над ним постоянно насмехались. Стая ворон, усевшись на старом дубе, устраивала настоящие представления.

– Опять свой дождик заморозил, трудяга? – каркал самый большой ворон, злобно подмигивая сорокам. – Может, сразу в кузницу? Стучи по наковальне – будет громче!

Сороки, эти знатные сплетницы, подхватывали хором:

– Чик-чирик! Брик-брак! – передразнивали они, неуклюже подпрыгивая на ветках. – Лучше бы червяков искал, пользы было бы больше!

Пиппин лишь мотал головой и продолжал, хотя его маленькое тельце вздрагивало от обиды.

Однажды Филомел, пролетая мимо со свитой из бабочек, снизошёл до разговора.

– Бедный друг, – промолвил он, – разве не слышишь, как над тобой смеются? Твои упражнения похожи на стук сухих веток. Ты убиваешь в музыке душу! Послушай, как она рождается!

И он залился такой ослепительной, непредсказуемой арией, что даже вороны на мгновение замолкли. Пиппин замер, ослеплённый блеском и свободой. Но когда последняя нота растаяла, Воробей лишь вздохнул и с новой силой принялся за своё «чик-чирик-чиру-чир», под дружный хохот новых насмешек.

Но вот судьба свела их лицом к лицу на Великом Прослушивании – выборе солиста для Праздника рассвета! Вся роща, от самого старого дуба до малейшей букашки, собралась на главной поляне. Вороны устроились на самом видном месте, готовые критиковать.

Первым выступил Филомел. Он вышел на самую высокую ветку старого клёна, и его песня полилась сама собой. Это был водопад эмоций, виртуозный каскад нот. Он забывал слова, перескакивал через такты, но, артистично взмахнув крылом, тут же выходил из сложного пассажа, превращая ошибку в изящный художественный жест. Его пение было истинным творческим порывом, и все это чувствовали. Даже вороны почтительно каркали: «Браво!» Когда он умолк, роща взорвалась овациями.

Затем на низенький пенёк поднялся воробей. Вороны загоготали, а сороки начали перешёптываться, но Пиппин скромно поклонился собравшимся и сделав глубокий вдох начал свою обычную распевку. И то, что прозвучало, ошеломило всех. Его «чик-чирик» был не просто щебетом. Каждая нота – чистейший алмаз, отточенный тысячами повторений. Вороны перестали смеяться после первых же тактов. Сороки замолчали, раскрыв клювы. Его голос, хоть и не такой мощный, как у Соловья, летел далеко-далеко, не дрогнув ни на йоту. Он пропел простую, но невероятно сложную в своей точности мелодию. В ней не было бури страстей Соловья, но была кристальная ясность горного ручья, сила ровного ветра и теплота самого солнца. Он пел не только горлом – он пел каждым перышком, каждой клеточкой своего тренированного тела.

Когда он закончил, наступила тишина, а затем грянули такие овации, каких роща еще не слышала.

Филомел, слушая его, испытал не обиду, а потрясение. Он подлетел к Пиппину, и в его глазах горел неподдельный интерес.

– Как? – спросил он, опуская голову. – В твоей песне не было ни одной случайной ноты. Она была… идеальной.

– Ты прав, – ответил Воробей. – Я не могу петь так же искренне и страстно, как ты, с первой ноты. Моя искренность рождается не в порыве, а в труде. Каждый выверенный звук для меня – это капля души, которую я вложил в обучение. Ты ищешь музыку в себе. А я строю ее вокруг себя, по кирпичику, пока она не станет частью меня.

На следующее утро Филомел прилетел к кустарнику Пиппина. Вороны, увидев это, каркали уже не со злостью, а с недоумением.

– Научи меня, – сказал Соловей без всякого высокомерия. – Научи меня твоей гамме.

А через несколько дней Пиппин, в свою очередь, нашёл Соловья.

– А ты научи меня, – попросил он, – как отпустить музыку на волю. Как петь, чтобы сердце замирало.

И с тех пор в Роще Шепчущих Листьев можно было услышать нечто удивительное. По утрам техничные, выверенные гаммы Воробья постепенно начинали наполняться соловьиной нежностью и страстью. А сложные, виртуозные импровизации Соловья обретали стройность, чёткость и ту самую алмазную точность, которой невозможно достичь одним лишь порывом. Даже вороны, слушая их дуэт, перестали насмехаться и лишь покачивали головами, бормоча: «Вот это да…»

И когда они пели дуэтом, их музыка была совершенной – ведь в ней жила и безудержная стихия таланта, и великая сила, что эту стихию укрощает и направляет, – сила воли.

Природный дар подобен дикому ручью – прекрасному, но неукротимому. Трудолюбие же – это русло, которое направляет его силу, превращая в полноводную реку. Лишь их союз рождает истинное мастерство.