Читать книгу Город, где забыли чудо - - Страница 1

Алла сидела в полутемной комнате, обитой звукоизоляционными панелями. Старый плащ висел на спинке кресла, а рядом на столе стояла чашка с давно остывшим чаем. Свет от монитора мягко освещал её лицо, подчеркивая морщины и усталость, глубоко врезавшуюся в черты. Её седые волосы были аккуратно заплетены в тугую косу и собраны наверх шпильками – привычка, от которой она не отказывалась, даже в убежище. Взгляд женщины был устремлён в экран, где транслировалась видеопанорама поверхности – улиц города, скрытых густым белым туманом.

Она прищурилась, стараясь различить силуэты. Где-то в кадре промелькнула тень – слишком быстрая, чтобы быть обычным зверем. Алла затаила дыхание.

– Опять они… – прошептала она себе под нос, щёлкнув мышкой и увеличив изображение. – Полуденница… И Беляна. Когда же вы насытитесь?

Видеокамера, установленная на крыше старого музея, посылала нечеткий, но устойчивый сигнал. Это было их «окно в мир», единственный безопасный способ наблюдать за внешним миром. Выходить наружу было смертельно опасно: с тех пор как город поглотил Туман, все изменилось.

Алла прикоснулась пальцами к экрану, будто хотела стереть серую завесу, висящую над улицами.

– Я ведь помню, какой он был, – тихо сказала она, обращаясь то ли к себе, то ли к экрану. – Город. Живой. Шумный. Весёлый. Даже шум машин казался тогда музыкой. А теперь… Только стоны и скрежет когтей.

Сзади послышались шаги. В комнату вошёл молодой парень – Пётр, один из немногих выживших, кто присоединился к ней в убежище.

– Вы опять за этим, Алла Викторовна? – Он остановился у порога, уважительно, но обеспокоенно глядя на неё. – Вам надо отдохнуть. Вы не спали уже больше суток.

Алла не отвела взгляда от экрана.

– А ты знаешь, Пётр, когда-то я мечтала жить у моря. Слышать шум прибоя, кормить чаек… – Она тихо усмехнулась. – А теперь я живу в подземке и кормлю страх.

– Мы все боимся, – сказал он, подходя ближе и кладя руку ей на плечо. – Но мы держимся. Благодаря вам.

Алла, молча, кивнула. Снова вгляделась в экран. В тумане появились два силуэта. Один двигался плавно, почти танцуя, второй – извиваясь, будто парил.

– Это они, – прошептала она. – Полуденница… и Беляна. Сестры магии и тумана. Проклятье этого города.

На секунду в её глазах вспыхнул огонь. Но затем он угас, уступив место печали.

– Они забрали мою дочку, Пётр. Она больше не вернется. Она исчезла без следа. Моя Лидочка – Алла крепко сжала губы. – Я не могла её защитить. А теперь – слежу, наблюдаю, жду… вдруг увижу хоть тень.

Пётр ничего не ответил. Он просто остался рядом, в молчаливой солидарности, в этой комнате, где свет экрана был единственным источником тепла.

Снаружи по-прежнему витал Туман, пропитанный шепотом. А под землей, в глубоком убежище, Алла продолжала смотреть. Потому что в её сердце жила последняя искра надежды – увидеть, понять, дождаться.

– Мы найдём Лидию, я обещаю, – голос Петра прозвучал глухо в бетонных стенах убежища.

Он стоял рядом с Аллой, его пальцы сжались в кулак, а взгляд не отрывался от экрана, где в тумане едва угадывались очертания улиц. Экран слегка мерцал, словно неуверенно подтверждая его слова.

Алла тяжело вздохнула, не оборачиваясь к нему. Она устала надеяться. Устала верить.

– Мы и так ищем уже больше года, – прошептала она, и в этих словах не было ни злости, ни упрёка – только бескрайняя усталость. – Каждый день. Каждый вечер. Каждую ночь.

Пётр опустился на корточки рядом с её креслом, посмотрел на её профиль – строгий, сдержанный, иссечённый тонкими морщинами, как карта памяти.

– Не надо терять надежду, – мягко сказал он. – Ты сама нас этому учила. Что пока жив – не сдавайся.

Алла медленно повернула голову. Её глаза были сухими, но в них было что-то пугающе тихое, почти стеклянное.

– Я не теряю, Петя. Я просто реалистка, – голос её звучал хрипло. – Ты хоть представляешь, что такое – быть одной на поверхности? Целый год. Без еды, без тепла, без живого слова? Среди… этих тварей?

Она отвернулась обратно к экрану. На секунду показалось, что в её зрачках отразился силуэт – высокий, тонкий, в балахоне… но он тут же исчез, словно был лишь игрой света и воображения.

– Она сильная, – сказал он, тихо, почти шёпотом. – Ты сама это говорила.

– Сильная – да. Но не бессмертная. – Алла провела рукой по лицу, устало. – Я просто не хочу лгать себе. Я не могу каждую ночь молиться в пустоту. Я уже не знаю, что хуже: не знать, жива ли она, или представить, что её больше нет.

Пётр сел на пол, прислонившись спиной к стене. Между ними повисла тишина. Где-то вдалеке капала вода, монотонно, почти как метроном их общего отчаяния.

– Когда-то, – сказала Алла после долгой паузы, – я думала, что магия – это свет, тепло, чудо. Но теперь я понимаю, что настоящая магия – это ждать. Верить. Не сдаваться, даже когда всё внутри говорит: «Хватит».

– Значит, она всё ещё есть, – прошептал Пётр. – Магия.

Она кивнула, почти незаметно.

– Есть. Но не добрая.

На экране снова промелькнула тень. И впервые за долгое время Алла не отводила взгляд. Она всматривалась – не с отчаянием, а с ожиданием. С верой.

Петр, молча, вышел из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь. За спиной осталась Алла – неподвижная, как камень, и такая же с тяжёлой душой. Её горе с годами стало частью этого подземелья, как холодный бетон стен или пыль на вентиляционных решётках.

Он прошёл по узкому коридору, освещённому тусклыми, мигающими лампами. В воздухе витал запах сырости и металла. Стены, исписанные старыми отметками и приклеенными листовками – «Пропала», «Осторожно: мутанты в районе вокзала», – казались живыми свидетелями их нескончаемой борьбы за выживание.

«Как мы вообще до сих пор держимся?» – думал он, ускоряя шаг. – «Каждый день одно и то же. Надежда. Разочарование. Снова надежда. Но ради чего? Ради детей… Ради того, чтобы они хоть что-то успели увидеть, кроме серых стен и страха».

Он подошёл к металлической двери жилого комплекса – одной из немногих, что ещё были оборудованы системой распознавания. Приложил ладонь к панели, послышался щелчок, и створки нехотя отворились, пропуская его внутрь.

Жилой отсек представлял собой реконструированную часть старой электроподстанции. Грубые стены, затянутые тканью, кое-где – самодельные полки, лампы из переработанных фонарей, запах тушёной капусты и чего-то жареного.

– Пап! – навстречу ему выбежал сын – высокий, угловатый, с волосами, собранными в неаккуратный хвост. – Ты опять у Аллы? Что там, что-то новое?

Пётр устало кивнул, сбрасывая куртку.

– Пока ничего, Лева. Только тени. Но она видела что-то… говорит, похожее на фигуру. В тумане.

– Фигуру? – появилась дочка, такая же высокая, но сдержанная, со взглядом взрослого человека. – Опять? Или ей показалось?

Пётр замер на секунду. Он не любил разрушать чужие надежды, но и детям лгать не хотел.

– Не знаю, Вера. Может, и показалось. А может… это Лидия. Или кто-то, кто всё ещё жив.

Жена Петра, Ирина, вышла из другой комнаты. Она держала в руках чашку с отваром – лекарством из трав, которое здесь заменяло всё: и чай, и успокоительное, и иногда – иллюзию нормальной жизни.

– Ты выглядишь усталым, – сказала она, передавая ему чашку. – У Аллы опять трудный день?

– Каждый день у неё трудный. Как и у всех нас. – Он сделал глоток и закрыл глаза на секунду. – Я просто не знаю, как долго мы ещё выдержим. Не только физически. Душой.

Ирина положила ладонь ему на плечо.

– Пока мы вместе – выдержим. Ради ребят. Ради памяти. Ради шанса. Кто знает…, может, магия и правда не исчезла. Просто научилась прятаться.

Пётр усмехнулся. Горько, но искренне.

– Или мы просто научились в неё меньше верить.

Он посмотрел на своих детей. Те молча слушали. И вдруг понял – даже если он потеряет надежду, они – не должны. Ради них и будет продолжать искать, надеяться. Пока дыхание есть.

– А может… это кто из волшебников? – тихо сказала Вера, сидя на краю старого дивана, поджав под себя ноги. Её голос прозвучал неуверенно, как будто она боялась произнести это вслух. Как будто само слово «волшебник» стало чем-то запретным в их новом, изломанном мире.

Пётр обернулся к дочери, остановившись посреди комнаты. На его лице мелькнула тень сомнения, но он лишь пожал плечами – жест короткий, будто отмахивался от мысли, но не полностью её отвергал.

– Кто знает… – пробормотал он. – Если есть Полуденница и Беляна, если они действительно существуют – значит, должны быть и те, кто противостоит им. Добрые волшебники. Сторона света. Баланс.

Вера подняла взгляд. В её глазах блестела надежда, почти детская, упрямо цепляющаяся за мечту.

– Но почему они тогда не приходят к нам на выручку? – спросила она. – Почему прячутся? Смотрят, как мы тут гниём под землёй, как люди исчезают?

Пётр глубоко вздохнул и опустился рядом с ней. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть накопившуюся усталость.

– Может, они просто… не знают. – Его голос стал тише. – Может, то, что происходит в нашем городе – только маленькая трещина. А где-то есть мир, где всё по-прежнему: зелёная трава, детский смех, солнце… И никто даже не подозревает, что здесь тьма сжала нас в кольцо.

Он замолчал. Тишина была глухой как подземелье. Только где-то в углу потрескивал самодельный обогреватель.

– Или, – добавил он после паузы, – они слишком слабы. После прихода Полуденницы магия изменилась. Потускнела. Может, добрые волшебники больше не могут появляться просто так. Может, им нужен знак.

– Какой? – спросила Вера, не отрывая взгляда.

Пётр не знал. Но ответила Ирина, прислонившись к дверному косяку:

– Вера. Может, ты сама им и есть знак.

Отец и дочь одновременно обернулись к ней.

– Подумайте, – продолжила Ирина, – ты каждый день смотришь в экран, ищешь в тумане лица, силуэты, свет… Ты не сдалась. Может, именно это они и ждут. Кто-то, кто всё ещё верит. Кто всё ещё зовёт.

Пётр сжал губы. Он посмотрел на дочь, потом на жену. И впервые за долгое время сердце его дрогнуло – не от страха, не от боли, а от чего-то другого. Тепла. Ощущения, что, может быть, в самой их вере уже заключена сила.

– Тогда будем звать, – сказал он тихо. – Будем верить. Если магия где-то есть – она откликнется.

– Она уже с нами, – прошептала Вера, и в её голосе было не детское упрямство, а взрослая уверенность.

А за стенами убежища снова заползал туман, шепча свои страшные сказки. Но в этой комнате горела маленькая искра. И, возможно, её уже почувствовали те, кто всё это время ждал.

Если хочешь, могу добавить сцену, где Вера впервые увидит что-то действительно волшебное – знак, который не поддаётся объяснению.

Семья собралась за ужином. В тесной, но уютной комнате пахло тушёными кореньями, сушёным мясом и чем-то дымным – от угольков, тлеющих в самодельной печке у стены. Стол был старый, с поцарапанной поверхностью, но чистый – покрытый потёртой, но аккуратно выстиранной тканью. Посередине стояла глубокая миска с едой и несколько металлических тарелок, каждая чуть-чуть отколота по краю. Всё, как всегда. И всё – по-своему свято.

Пётр разлил горячее варево по тарелкам, двигаясь аккуратно, словно совершал ритуал.

– Сегодня получилось гуще, – заметил он. – Нашёл ещё один корень в кладовке, вроде съедобный. Не ядовитый, во всяком случае. Пока что.

– Аромат неплохой, – улыбнулась Ирина, усаживаясь на своё место. Она устало поправила волосы, заколотые шпилькой. – Впрочем, я бы и подошвы сапога съела, если бы они пахли хотя бы отдалённо как это.

– Мама, ну ты и сравнила, – фыркнул сын, подталкивая Веру локтем. – Приятного аппетита, как говорится.

– Приятного… – пробормотала Вера, уставившись в тарелку. Пар поднимался, растворяясь в тусклом свете потолочной лампы. Она сделала глоток и поморщилась. – Горьковато.

– Это от того самого корня, – пояснил Пётр. – Зато витаминов – завались. Наверное.

Они ели молча некоторое время. Только звук ложек, стук посуды и далёкое гудение фильтров вентиляции наполняли пространство. Было тепло. Уютно. Почти мирно. И в этом "почти" – весь трагизм их нового мира.

– Знаете, – вдруг сказала Ирина, глядя в свои руки, – раньше ужины были другими. Светлые, шумные. Телевизор бубнил на фоне, кто-то ругался, кто-то ронял вилку… А теперь каждый ужин – как будто мы стоим на обрыве. И держимся за этот кусочек нормальности, как за край.

– Потому что это и есть нормальность, – тихо ответил Пётр. – Мы её создаём. Здесь. Внизу. Вместе. Вот это – семья. И магия, если хочешь.

Вера подняла глаза от еды. В них мелькнул огонёк.

– А если бы сейчас в дверь постучали, и это был кто-то… настоящий. Добрый. Волшебный. Ты бы впустил?

– Если он с едой – точно, – хмыкнул сын, и все разом рассмеялись. Нервно, но от души.

Ирина кивнула, улыбаясь сквозь грусть.

– А если без еды, но с чудом?

Пётр поднял ложку, задумался и, наконец, сказал:

– Я бы впустил. Чудо редко приходит сытым и по расписанию. Иногда оно – просто голос за стеной. Или человек, который не сдаётся.

За дверью было по-прежнему тихо. Но в сердце у каждого за столом вдруг стало чуть теплее. Как будто на мгновение за бетонной оболочкой их мира что-то мягко дрогнуло – и прислушалось.

Поужинав, дети обменялись взглядами – короткими, почти незаметными – и встали из-за стола. Сын взял свою пустую тарелку, поставил её в металлический тазик у стены и провёл рукой по затылку, как делал всегда, когда не знал, что сказать.

– Мы пойдём к себе, – пробормотал он, глядя куда-то в сторону. – Завтра же дежурство с утра.

– И ещё задания по распознаванию маршрутов, – добавила Вера, уже на ходу поправляя плечи своего тёмного свитера. – Нас просили изучить карту поверхности. Мама, папа… спокойной ночи.

Ирина кивнула им с лёгкой улыбкой:

– Спокойной ночи, мои родные. Постарайтесь немного поспать, не только думать о картах и ловушках.

– Да-да, постараемся, – ответил сын, слегка закатив глаза, но с теплотой в голосе.

Пётр наблюдал за ними, как они скрылись за занавеской, отделявшей их комнату от общего помещения. Ткань дрогнула и застыла, будто плёнка между двумя мирами: взрослым – полным тяжёлых решений и усталых надежд, и подростковым – где за страхом прятались вопросы, мечты, потребность в вере.

Он ещё долго смотрел на эту занавеску, потом вздохнул.

– Знаешь, – сказал он, обращаясь к жене, – я часто думаю, какие бы они были, если бы всё было по-другому. В обычной жизни. Без тумана. Без мутантов. Без страха.

Ирина, молча пододвинула кружки ближе друг к другу, убирая со стола.

– Я думаю, что они были бы такими же. Упрямыми. Сильными. Тонкими изнутри. Просто смеялись бы чаще.

– Да, – Пётр кивнул, задумчиво проводя пальцем по столешнице. – Смеха нам всем сейчас не хватает. А ведь им всего по пятнадцать…

За занавеской раздался негромкий смех. Пётр замер и улыбнулся.

– Слышала?

– Слышала, – прошептала Ирина и прижалась к его плечу. – Пока они смеются – всё ещё не потеряно.

А в комнате за занавеской Вера шептала брату:

– А если однажды утром проснёмся, выйдем – а тумана больше нет?

– Значит, кто-то там всё-таки нас услышал, – ответил он, уже лёжа на импровизированной кровати. – Кто-то добрый. Или просто очень упрямый, как мы.

И засыпая, они оба впервые за долгое время не чувствовали страха. Только тонкую-тонкую нить надежды, которую даже бетон стен не мог заглушить.

– Я думаю, они где-то есть, – тихо проговорила Вера, лёжа на своей узкой койке, глядя в потемневший потолок. Свет от тусклой лампочки, подвешенной у стены, отбрасывал неровные тени на тканевую перегородку. – Просто… не знают, что здесь происходит.

– Думаешь? – голос Левы прозвучал скептически, но в нём слышалось и что-то иное: слабая надежда, едва уловимая, как дыхание в тишине.

– Уверена, – коротко ответила Вера. Она говорила спокойно, с внутренней убеждённостью, которую никто не мог поколебать.

– Если есть злые волшебники, такие как Беляна и Полуденница… – продолжал Лев, – то и добрые должны быть. Везде ведь должен быть баланс, да?

– Именно, – кивнула она. – Свет не может исчезнуть навсегда. Он может прятаться. Молчать. Слабеть. Но исчезнуть – нет.

Лев перевернулся на бок, смотря на неё через темноту комнаты. Его лицо, обычно весёлое и оживлённое, теперь было серьёзным, сосредоточенным.

– А где их найти?

Вера прищурилась, будто старалась вспомнить что-то из другого времени, другого мира.

– Помнишь сказки?

– Конечно, – отозвался он. – Бабушка читала нам перед сном. Волшебники, духи, старцы… они всегда жили…

– В лесу, – закончила за него Вера. Её голос стал тише. – Всегда в лесу. Подальше от людей. Подальше от шума. Где тишина и древняя магия. Где можно услышать ответы.

Лева замолчал на секунду. Затем хрипловато спросил:

– Ты хочешь пойти в лес?

Она повернула к нему голову. Не произнесла ни слова, но лишь молча кивнула. И этого было достаточно. В её глазах не было страха – только решимость.

– Это опасно, – пробормотал Лев, глядя на неё. – Поверхность… это не прогулка. Там не только монстры. Там… сама тьма живая. Как будто город дышит ядом.

– Если ничего не делать, – отозвалась Вера с глухой уверенностью, – мы так и сгниём тут, под землёй. День за днём, в страхе. А я хочу выбраться. Хочу найти свет. Даже если это безумие.

Брат сжал губы. Долго молчал. Лишь слышно было, как за перегородкой капает вода, и как скребётся кто-то по трубам – может, крысы, а может, нечто другое.

– Одну я тебя не отпущу, – наконец сказал он, и в голосе прозвучала железная решимость.

Вера невольно улыбнулась. Хоть она и была старше его всего на две минуты – всегда чувствовала в нём эту мужскую, немного наивную, но настоящую защиту.

– Хорошо, – мягко сказала она.

– И нам нужно будет что-то для защиты. Не пойдём же мы в лес с ложками?

– Завтра сходим на склад, – кивнула она. – Посмотрим, что осталось. Может, найдём старый электрошокер. Или хотя бы ножи.

– И надо взять у отца карту доступа, – добавил Лев, понизив голос. – Без неё дверь на поверхность не откроется.

– Сможешь?

– Попробую. Он всегда оставляет куртку в прихожей… главное – чтобы не застал.

– И чтобы никто не узнал, – твёрдо сказала Вера. – Ни мама, ни Алла Викторовна, ни тем более кто-то из друзей. Если кто-то узнает…

– … Накажут – мама не горюй, – мрачно усмехнулся Лев. – И не только накажут. Могут и в изолятор засадить. Там сейчас за самовольные выходы не церемонятся.

– Но мы никому не скажем, – твёрдо сказала Вера. – Мы сделаем это. Вдвоём.

Они замолчали. Лев потянулся, выключил лампу. В комнате воцарилась темнота, звуки подземки стали громче, как будто ночь сама приблизилась.

– Спокойной ночи, Вера.

– Спокойной ночи, Лева.

Они легли, каждый на свою койку, и долго ещё не могли заснуть. Где-то в глубине души пульсировала тревога, смешанная с волнительным предвкушением. Завтра начинался их путь – путь, которого никто не должен был заметить. Путь – к свету. Или в самое сердце тьмы.

Они проснулись одновременно, как по внутреннему сигналу. Тишина комнаты была всё ещё густой, сонной, но за стенами убежища уже оживали механизмы: скрипела система фильтрации, стучали по трубам капли конденсата, кто-то в соседнем отсеке включил радио – старую запись с новостями двухлетней давности, оставленную для фонового шума.

Вера первой села на койке, откинула тонкое одеяло и на мгновение замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. Её волосы слегка растрепались, а на щеках ещё оставались следы сна. Но глаза были уже полны сосредоточенности. Она взглянула на Льва, который потягивался, зевая, и, встретив её взгляд, только кивнул – без слов, но с пониманием.

– Утро, – прошептал он. – Наступило. Значит, мы всё ещё здесь.

– А значит – можем действовать, – тихо ответила Вера.

Они поднялись, надели свои простые серо-зелёные свитера и плотные штаны. Обувь – грубая, почти военная – стояла у дверей. Умылись холодной, чуть ржавой водой из труб у общего умывальника – по очереди, быстро, не привлекая внимания. Вера держала своё лицо серьёзным, почти сосредоточенным, как у взрослого бойца перед заданием. Лев же то и дело оглядывался, словно опасаясь, что кто-то может услышать их мысли.

– Ты ведёшь себя подозрительно, – усмехнулась Вера, вытирая лицо полотенцем.

– А ты как будто с детства планировала побег, – буркнул он в ответ, но без злобы. – Спокойная как танк.

– Спокойствие – то же оружие, – отрезала она.

Пройдя по узкому коридору, они добрались до общей столовой. Пространство было скромное: несколько длинных столов, металлические скамьи, обогреватель в углу. На стенах – листовки с правилами поведения и схемой эвакуации. На одном из столов уже дымились чашки с овсяным суррогатом и варёными корнями.