Читать книгу Архив пепла. Книга 1: Город, который забывают - - Страница 4

Пыль на витрине легла тонкой плёнкой, как будто ночь сама выдохнула сюда и забыла вдохнуть обратно. Мара протёрла стекло мягкой тряпкой и посмотрела сквозь отражение на улицу: узкий переулок, камень, утренний поток людей, которые знали, куда идут, и бумага, которая знала, как их проводить. Лавка не имела вывески. Те, кому надо, всё равно находили дорогу.

Она перевернула табличку «открыто» и прошла к столу. На столе лежали обыкновенные, со стороны, вещи: картонки, линейки, штампы, пинцеты и тонкая щётка из конского волоса. Необычным было то, как она двигала ими, и на что смотрела. Мара посмотрела не глазами, а привычкой: под углом, через след, через то, что всегда чуть-чуть отстаёт от действия. Эхо. В чужих бумагах оно оставалось, как тепловой след на камне.

Дверь звякнула. Вошёл мальчишка. Худой, в поношенной куртке, с глазами, которые привыкли не попадаться на глаза.

– Продаёшь? – спросила она, не поднимая голос.

– Нахожу. Для тех, кто просит, – он положил на стол сложенную карту и прижал углы пальцами. – Квартал «Семь мостов». Но здесь его больше нет.

Он сказал это так, будто сообщает о дожде. На карте мосты были, дома были, линии улиц тянулись к воде. Но Мара уже видела другое: места, где бумага стала тише. Вода оставалась водой, но подпись под ней будто стерли тёплой ладонью. Она протянула щётку, подцепила край и чутко провела по полю карты. Эхо отозвалось мутным дрожанием, как если бы бумага помнила, что на ней было, но не могла произнести.

– Имя, – сказала Мара.

Мальчишка моргнул.

– Своё? – спросил он.

– Твоё.

Он открыл рот, чтобы назвать, и замолчал. В паузе не было драматической тяжести. Там было пусто, как в комнате после того, как вынесли мебель.

– Не вспоминается? – спросила Мара так же спокойно.

Он покачал головой. Плечи не дрогнули. Значит, давно. Значит, он научился жить с этим, как с ямкой на дороге возле дома: нога сама обходит.

Мара посмотрела на карту ещё раз. «Семь мостов». Квартал с плохой репутацией и хорошей памятью. Квартал, который знал слишком много чужих историй, чтобы спокойно согласиться быть переписанным. Если он исчезает, кто-то серьёзный носит штамп на ладони.

– Покажешь, где тебя нашли? – спросила она.

Он пожал плечами, глянул на дверь, потом на её руки. На её пальцах были чернила и маленькие шрамы от бумаги. Это почему-то его успокоило.

– Пойдём, – сказал он.

Мара убрала карту в конверт, надела куртку, нащупала в кармане тонкую пластину Печатьника Сефиры. Ещё сырой прототип, который не любил холод и громкие звуки. Она щёлкнула замком, увела мальчишку в переулок.

Город утром шёл делом. Бумаги резали воздух штампами и печатями; чужие решения оставляли на камне отпечатки. Мара ловила их краем зрения и отпускала. Работа, не имеющая отношения к делу, была шумом. Имя мальчишки было не шумом. Это была дырка в ткани, а такие дырки втягивают в себя всё вокруг.

Они свернули к набережной. Мара шла чуть сзади, чтобы смотреть на следы его шагов. Отголосок от мальчишки было необычным: вместо мягкого, обычного шлейфа человеческого присутствия, оставался сухой контур, как вырез по трафарету. Чужая рука проходила здесь раньше. Рука с опытом. Рука, которая делала это много раз.

– Ты хоть знаешь, как тебя звали до того? – спросила Мара.

– По-разному звали, – сказал он. – Мальчик. Эй. Ты. – Он пожал плечами. – Иногда «Гиль». Мне нравится «Гиль».

– Будет «Гиль», – сказала Мара.

Имя, данное небумагой, держит хуже, чем имя, прошедшее через подпись. Но иногда достаточно. Она поймала его взгляд. Он коротко кивнул. Значит, договорились.

Они подошли к низкой каменной арке. Слева – лавка с горячими пирожками. Справа – дверь с табличкой «архивный пункт № 4-б». На табличке свежий лак блестел иначе, чем на стене. Мара поднесла ладонь к лаку и ощутила тепло, которое не могло быть утренним солнцем. Лак хранил чью-то поспешность.

– Здесь, – сказал Гиль. – Здесь мне сказали идти дальше и забыть, что пришёл.

Мара присела и провела щёткой по нижнему левому углу таблички, где обычно никто не смотрит. Эхо пошло по металлу маленькой рябью, задержалось в букве «б» и показало ей тонкий, аккуратный штрих. Подпись. Не присяжная, не ученическая. Ровная, экономная. Такой подписывают, когда делают привычное и опасное.

Она достала пластину Печатьника, сунула её в ладонь, как нож без лезвия. Сефира предупреждала: «Ненадолго. И только поверхностный слой». Мара нажала контактную точку большим пальцем. Внутри почти неслышно щёлкнуло. Пластина прогрелась. Воздух стал чуть суше, как в бумажном хранилище.

Мара еле коснулась краёв таблички. Пластина тихо зашипела. Перед ней вытянулась тонкая дорожка, как строчка в книге, где сняли верхнюю краску. Она не видела букв. Она видела ритм. Ритм подписи.

– Высокий ранг, – сказала она тихо. – Корректор или выше.

Гиль ничего не ответил. Он смотрел на её пальцы, как будто в них было больше ответа, чем в словах.

– Почему ты не в архиве? – спросил он наконец.

– Потому что там работают те, кто любит порядок, даже если он стоит чужой жизни, – сказала Мара. – А я люблю, когда порядок честный.

Она выключила пластину. Пальцы чуть дрожали. Память о чужой подписи иногда отзывалась судорогой в мышцах. Тело помнило, когда рука имела дело с властью.

– «Семь мостов» стирают по служебной линии, – сказала она. – Это значит, что бумаги будут «правыми». И если мы придём с пустыми руками, нас перепишут вместе с кварталом.

– А если с полными? – спросил Гиль.

– Тогда у нас будет шанс.

Она посмотрела на воду. Мосты были на месте. Город пока не успел договориться с собой, что их нет. Это окно. Она снова глянула на табличку. Высокий ранг. Строгость штриха. Экономия движений. Никаких украшений.

Так подписывают те, кто считает, что делают работу.

– Мне нужен человек, который однажды делал такую работу, – сказала она. – И который теперь умеет жить с этим.

– Ты знаешь такого? – спросил Гиль.

Мара не ответила. Она уже знала, куда идти.

***

К полудню Мара и Гиль дошли до рынка, где пепел продавали не мешками, а горстями. Здесь знали цену мелочам. Здесь уважали тех, кто не задаёт лишних вопросов. Мара купила маленький пакет с серым порошком – не для использования, для разговоров. Пепел как предмет разговора открывает больше дверей, чем пепел как инструмент.

Мастерская Сефиры была в глубине двора, где ветер всегда дул в одну сторону, потому что так удобно железу. Дверь встретила их металлическим стоном, который Сефира считала «характером».

– Ты опять носишься с моими прототипами, – сказала Сефира вместо «привет». – И опять без инструкций.

– Без инструкций живут только дворы, – ответила Мара. – А твои вещи живут на грани. Твоя пластина показала руку корректора. И не простого.

Сефира сняла очки, протёрла стекло рукавом и только потом посмотрела на Гиля.

– Имя? – спросила она.

– Гиль, – ответил он.

– Бумажное?

– Пока нет.

– Значит, настоящее, – сказала Сефира, как будто это и есть порядок мира. – Что вам нужно?

– Тишина, – сказала Мара. – И схема картуш, верхняя комната согласований, где скрепляют чужие решения,а. Того, что под «Семью мостами».

Сефира слегка улыбнулась. Улыбка была без романтики. Рабочая.

– Тишина дорого стоит, – сказала она.

– Дороже будет молчание, – ответила Мара. – Когда моста не станет.

Сефира кивнула. Она умела считать.

– У тебя руки дрожат, – сказала она Маре, будто это касается железа.

– Прошло, – ответила Мара. – Речь не про меня.

– Всегда про тебя, когда речь о «Семи мостах», – сказала Сефира и отвернулась к столу. – Оставьте пластину. Я погляжу, что она запомнила.

Гиль тихо встал у двери, как будто мог стать невидимым, если занять правильное место в тени. Мара подошла к столу и положила пластину между двумя резаками. Сефира наклонилась, включила свет, который не давал бликов. На секунду в мастерской стало очень тихо. Только город дышал за стеной.

– Подпись ровная, – сказала Сефира через минуту. – И… экономная. Как у людей, которые всё ещё уверены, что делают правильно. Я такое уже видела.

– Где? – спросила Мара.

– В делах о «контрольном стирании», – сказала Сефира. – С тех пор как им дали право проводить корректировку на уровне Материнской Записи.

Гиль поднял голову. Слова «Материнская Запись» отозвались в мастерской, как пустой сосуд.

– Значит, это не просто локальная правка, – сказала Мара. – Это якорь.

– Это уже не ремесло, – сказала Сефира. – Это политика.

Мара посмотрела на Гиля. У мальчишки не было бумаги на имя, но у него была привычка слушать, как взрослые называют важное. Иногда это спасает лучше печатей.

– Нам нужен Орр, – сказала Мара, не глядя на Сефиру.

В мастерской стало ещё тише, хотя тише было некуда.

– Он не любит, когда его зовут, – сказала Сефира.

– Он не обязан любить, – ответила Мара. – Он обязан помнить.

Сефира усмехнулась без веселья.

– Память – не валюта, – сказала она. – Её нельзя заработать обратно.

– Её можно отдать ровно в том месте, где она имеет смысл, – сказала Мара.

Она взяла пластину. Пальцы больше не дрожали. Решение всегда лечит лучше, чем увертки.

– Где он? – спросила она.

Сефира вздохнула, как человек, который знает ответ и не хочет знать, что он его знает.

– Там, где город сам себе пишет оправдания, – сказала она. – В Высоком Архиве, на окраине «Семи мостов».

Он числится в Архиве, но расходники берёт на Рынке Пепла – их бухгалтерии стыдно проводить по ведомости.

Мара кивнула. Это было ожидаемо. То, что надо.

На выходе Гиль спросил:

– Мы вернём квартал?

– Вернуть – это слово для тех, кто верит в прошлое, которое тихо ждёт, – сказала Мара. – У города такого прошлого нет. У него есть слои. Мы снимем верхний.

Он кивнул. Ему было достаточно. Иногда людям достаточно не обещания, а глагола.

Они вышли на солнце. Мосты вдалеке были на месте. Пока. Мара посмотрела туда и увидела не воду и камень, а аккуратный штрих чужой подписи, уходящий вглубь. Он вёл к Архиву.

Она пошла по нему, как идут по нити, когда нет времени спорить с теми, кто её протянул.