Читать книгу Архив пепла. Книга 1: Город, который забывают - - Страница 5

Рынок начинался там, где улица внезапно становилась короче, чем о ней помнили. Лотки не стояли рядами, они врастали в стены и подворотни, как если бы камень сам выдвигал полки, едва торговец ставил корзину. Над головами гулял свет с запахом муки и горячего масла; над прилавками плыли бумажные ленты с ценами, на которых чернила прогибались от чужих взглядов. Здесь не спрашивали «почему», здесь говорили «сколько» и «куда отнести».

Пепел продавали в игольчатых колбах, в бумажных капсулах, в глиняных блюдцах с гравировкой. Его не нюхали, не пробовали – взвешивали и подписывали, потому что ценился не состав, а происхождение. Пепел от протокола стоит дороже, чем пепел от личного письма. Пепел от постановления – выше любого письма. Больше всего ценился пепел от книги учёта: в нём оставались долгие, упорные повторения. Он горел тише, но держал память крепче.

Мара не шла «покупать». Она шла «показать, что знает язык». Маленький пакет в её кармане был как леска: если натянуть правильно, нужная рыба сама ударит в ладонь. Гиль держался рядом, не хватаясь глазами за блестящее. Он быстро учился дышать в местах, где взгляд – это валютa.

– Держи колбу правильно, – сказала Мара, когда они остановились у прилавка с белыми блюдцами. – Горлышком к себе. Это знак, что ты не собираешься сыпать. Нас не должны принять за порчу следов.

Гиль кивнул. Он держал руки спокойно, как будто они уже знали, что делать. Торговка, сухая женщина с пепельно-серыми ресницами, скользнула по ним взглядом и поставила на стол шкалу с двумя стрелками: вес и происхождение.

– Показать? – спросила она.

– Напомнить, – ответила Мара и положила на блюдце свой пакет. – Город забывает слишком быстро.

Стрелка происхождения качнулась и встала на отметке «личная переписка». Торговка мягко усмехнулась.

– Личная переписка быстро гаснет, – сказала она. – За неё платят тем, кто боится лишнего.

– Сегодня платит тот, кто боится пустоты, – ответила Мара. – И он заметит нас, если захочет.

Торговка медленно повернула голову. На секунду её взгляд ушёл в левую арку, где полутьма выглядела не как отсутствие света, а как плотная ткань.

Орр появлялся здесь днём, когда нужны были маски, крепёж и то, что не любят проходить через сметы. Рынок узнавал его шаг раньше, чем люди – лицо.

Из этой ткани вышел мужчина в простом рабочем пальто, одной рукой поправляя рукав, другой удерживая сумку, которая сидела на плече уверенно, как собака у обувщика.

Орр выглядел как человек, у которого всегда есть объяснение и нет оправданий. Его волосы были подстрижены машинкой, на виске легла старая светлая полоска, какую оставляют ожоги от лампы для копирования. Он остановился в двух шагах от прилавка и посмотрел не на Мару, а на её руки, затем на колбу, затем на стрелку происхождения. Порядок взглядов был не случайным.

– В личной переписке быстро кончаются глаголы, – сказал он спокойно. – Их вынимают первыми.

– Зато остаются обращения, – ответила Мара. – И они сильнее любой печати, когда произнесены вовремя.

– Смотря кому, – сказал он. Его голос был как исправление на полях: не крик, не шёпот, а указанная линия. – Что тебе нужно, Мара?

Гиль едва заметно дёрнулся. Имя, произнесённое без бумаги, иногда звучит как нарушение. Мара не удивилась. Орр любил знать. Этим и был опасен.

– Схема картуша под «Семью мостами», – сказала она. – И твой ответ на вопрос, который ты себе когда-то не задал.

Торговка аккуратно перевернула табличку на прилавке на сторону «занято». Это был тот редкий случай, когда пепел как предмет торговли действительно мешал разговору о пепле как о деле. Люди вокруг шагнули дальше, как если бы в этом месте внезапно стало тесно. Рынок умел расступаться.

– Сначала первый, – сказал Орр. – К чему тебе схема?

– К тому, что Материнскую Запись трогают те, у кого рука не дрожит, – сказала Мара. – И если квартал уйдёт, следом пойдут имена. Одно уже пошло с нами.

Она слегка кивнула в сторону Гиля. Орр посмотрел на мальчишку так, как смотрят на документ, где ещё не поставлена дата. В этом взгляде не было жалости. Там была оценка: сколько бумаги уйдёт, если начать заполнять.

– Имя есть? – спросил он у Гиля.

– Будет, – ответил тот. – Когда напишут.

– Кто напишет?

– Мы, – сказала Мара. – И ты.

Орр чуть вздохнул, как человек, который услышал старую музыку из соседнего двора. Он не любил эту мелодию, но знал её слишком хорошо, чтобы делать вид, будто не узнаёт.

– Ты давно не заходила в Архив, – сказал он. – Там поменяли уровни доступа. Картуш, верхняя комната согласований, где скрепляют чужие решения, – не «зал со шкафами», как вы любите шутить. Это теперь не место, а способ. Тебе оттуда нечего вынести, кроме долгов.

– Долг – это форма памяти, – сказала Мара. – Мы с ней работаем.

Он покачал головой.

– Вы работаете с нравственностью. Память – штука холодная. Она либо есть, либо нет. В картуше нет места вашим «правильным поводам».

– В картуше всегда есть место подписи, – сказала Мара. – А подпись – это человек. Мы начинаем с людей.

Орр перевёл взгляд на торговку. Та взвесила молчание на своей шкале и убрала блюдца в короб, как если бы разговор уже сворачивал лоток.

– Зачем я тебе, кроме схемы? – наконец спросил он.

– Потому что ты знаешь, как звучит шаг по подвальной галерее, где на стенах висит чужой год жизни, – сказала Мара. – Ты знаешь, где там подводит пол и в каком месте воздух пахнет краской, а не известью. Ты знаешь это телом, а не инструкцией. Без тебя мы пройдём, но не вернёмся.

Слова легли на стол тихо. Орр не дернулся. Только поставил сумку, открыл её и достал тряпичную маску, такую носят переписчики, когда спускаются в холодные хранилища. Он сжал её в руке, будто просматривал память пальцами.

– Это не зов, – сказал он наконец. – Это попытка дожить до своей правды. Не люблю такие попытки. Они съедают людей вокруг.

– Людей вокруг уже съели, – ответила Мара. – Целый квартал.

***

В этот момент по дальнему проходу прошла процедура. Её не объявляли. Её узнавали позвоночником. Вдоль ряда поднялись три жёлтых флажка, на каждом – маленький круг с номером. «Служебная перепись». Люди, которые не относятся к делу, делают вид, что продолжают покупать. Люди, которые относятся к делу, перестают двигаться и становятся частью вещей. Рынок замер. Гиль шагнул ближе к Маре, а Орр поднял маску к лицу. Не чтобы надеть, а чтобы другая рука осталась свободной.

– Спокойно, – сказал он так, чтобы это было просто движением губ. – Идут смотреть бумаги. Паспорта, разрешения, именные талоны. В этот раз будут проверять «переучёт».

– Гиль, – сказала Мара, – сюда.

Он встал за её плечом, так, чтобы теряться в её тени. Из-за угла вышли двое в сером. Не солдаты, не чиновники – «сниматели показаний», те, кого в городе не любили и уважали одновременно. У каждого в руке был «жезл», на конце которого горел узкий квадрат холодного света. Этим светом проверяют не лица, а подписи: как лампой синих стекол ищут кровь на ткани.

– Документы, – сказал левый. Голос у него был как у Орра – исправление на полях. – По очереди. Без разговоров.

Орр шагнул вперёд, не жмурясь, не дергаясь. Он вытянул из внутреннего кармана тонкий, как нож, бумажник и развернул. Свет прошёл по бумаге. Где-то в глубине загудело. Жезл коротко мигнул и угас.

– Действительно, – сказал правый. – Переписчик. Доступ «С». Срок обновления – вчера. Цель визита?

– Закупка расходников, – ответил Орр. – Пеленки, маски, крепёж. Список в сумке.

– Сопровождаете? – спросил левый, глядя на Мару.

– Консультирую, – сказала она. – Частная мастерская. Номер есть. Пепел не сыплем, не мешаем.

– Мальчик? – спросил правый.

– Ученик, – сказал Орр прежде, чем Мара успела открыть рот. – Временный допуск «учебный». Бумага подана. Ответ – завтра.

– Имя ученика?

– Гиль, – сказала Мара. – Буквы напишем при подтверждении.

Жезл завис у его лица, как будто пытаясь поймать звук, который ещё не прозвучал. Гиль не дрожал. Он вообще был создан, чтобы не выдавать себя тем, что у детей обычно выдаёт – плечами, где живет страх.

– На учёбе нельзя на рынок, – сказал левый. – Но у переписчика – право вводить в контекст.

Орр чуть разжал пальцы на маске.

– Рынок – лучший контекст для заведения расходников, – сказал он. – Мы, в отличие от некоторых, не любим, когда суммы в сметах отображаются без подписи.

Это была легальная насмешка. Её в городе прощали только тем, у кого подпись в порядке. Жезл потускнел.

– Идите, – сказал правый. – И держитесь по правилам.

Они прошли мимо. Рынок выдохнул. Люди двинулись дальше, как вода, которой убрали камень с пути. Орр не сразу опустил маску. Он ждал звук шагов, который уходит не только в уши, но и в стены. Только когда этот звук растворился, он положил маску на стол.

– Вот зачем я вам, – сказал он. – Чтобы на рынке перепрыгивать через лужи не мокрыми ногами. Но в картуше мои ноги никому не помогут. Там вода другая.

– Вода везде вода, – сказала Мара. – Меняются берега.

Он усмехнулся краешком губ. Это не было согласие. Это было то, что называется «пока не спорю».

– Служебная перепись сейчас ищет «переучёт», – сказал он позже, уже идя по узкому проходу между гирляндами бумажных лент. – Знаешь, что это?

– Когда изменения переводят из временных в постоянные, – сказала Мара. – Когда стирание подтверждают на уровне, к которому мы не доберёмся случайно.

– Верно. Они поднимают следы подписи до такого уровня, на котором твоя пластина будет всего лишь зеркалом. Ты увидишь, что кто-то видел, но не увидишь, что он сделал. В картуше это значит «ничего».

– Значит, нужен другой уровень доступа, – сказала Мара.

– Значит, нужен ключ подписи, – сказал он. – Не от двери. От человека.

Они остановились у лотка, где продавали тяжёлые ножницы и шпагат. Хозяин лотка смотрел на них так, как смотрят на людей, которые собираются что-то резать, что потом придётся связывать. Мара положила на стол монету, взяла катушку шпагата, покрутила в пальцах и положила обратно. Это было не про покупку. Это было про паузу между важными словами.

– Ты знаешь, у кого ключ? – спросила она.

Орр посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было признания. Там было невысказанное «да». Иногда оно честнее, чем произнесённое.

– Знаю, – сказал он. – Но если я назову, я стану свидетелем. А свидетелей картуш не выпускает просто так.

– Значит, ты уже свидетель, – сказала Мара. – Потому что ты это знаешь и стоишь рядом со мной.

Он покачал головой. Это был не отказ. Это была попытка отодвинуть момент выбора на один шаг, на одну лавку, на одну катушку шпагата. Он не любил, когда его ставят в ряд с вещами, которые нужно назвать.

– Ты хочешь вернуть «Семь мостов», – сказал он наконец. – А они этого не хотят. И будут правы в своих бумагах. Ты готова быть «неправой» официально?

– Я готова быть живой, – ответила Мара. – Всё остальное – формы.

Он вздохнул, как вздыхает человек, который в прошлый раз выбрал иначе и дорого за это заплатил. Пальцы его коротко сжались на ремне сумки.

– Ладно, – сказал он. – Сегодня вечером ты не идёшь в Архив. Ты идёшь в «Старую вагу». Там, над пекарней, будет окно без занавески. Постучишь трижды, потом пауза, потом один. Если я открою, значит, я выбрал. Если не открою, значит, ты пойдёшь одна и проиграешь. И это будет уже не моё дело.

– Ты откроешь, – сказала Мара.

– Этого не пишут заранее, – сказал он. – Даже переписчики.

Он достал из кармана маленький прямоугольник бумаги. Не пропуск, не удостоверение – кусочек срезанной рамки от официального бланка, где осталась часть тиснёной печати. В этот обрывок был впаян едва заметный волос. Такой волос иногда кладут в бумагу, чтобы «поймать» подпись, когда она проходит мимо. Он положил обрывок на стол, не глядя на окружающих.

– Держи. Это не ключ. Это приманка. Если картуш рядом, он отзовётся. Не любопытствуй. Просто принеси отклик.

Мара взяла бумагу так, как берут травинку на ветру: пальцами, которые помнят, что всё хрупко. Бумага была тёплой. Это значит, что её недавно держали в руках, которые умеют писать так, будто это приговор.

– До вечера, – сказал Орр и ушёл в ту же полутьму, откуда вышел. Ткань арки приняла его без усилия. Рынок вернулся к шуму, цены снова закачались, стрелки на шкалах поехали по цифрам.

Гиль посмотрел на Мару.

– Он придёт?

– Он уже пришёл, – сказала она. – Просто не до конца.

Она положила обрывок в внутренний карман, ближе к коже, где тепло держится дольше. Там ему было место. Там он отзовётся, если рядом пройдёт чья-то подпись.

– Что дальше? – спросил Гиль.

– Работа, – сказала Мара. – Мы идём в «Старую вагу». Но сначала – тишина. Надо, чтобы город успел забыть нас на рынке. У него короткая память на тех, кто не нарушает правил слишком громко.

Они двинулись по переулку в тень, где звук шагов растворяется быстрее. Пакет с пеплом в кармане был тяжёлый не весом, а смыслом. Он шуршал, когда Мара меняла ритм шага. Она слушала этот шорох, как слушают фон: если из него пропадает обычное, значит, необычное уже рядом.

На выходе из рынка стоял мальчишка. Не Гиль. Другой. В руках у него была дощечка с прографленной сеткой для счёта. Он дотрагивался до клеток пальцем и шептал какие-то числа, как будто от них зависело, сколько будет хлеба. Взгляд у него был пустой, как у человека, которому дали роль и забрали текст. Мара задержала шаг. Жезл «служебной переписи» успел побывать здесь тоже. Она не смотрела на Орра – его рядом уже не было. Она только положила на край дощечки монетку, и мальчишка, машинально взяв, продолжил шептать, не поднимая головы.

Они ушли из рынка и растворились в городе, который снова сделал вид, что ничего не происходит. Вечер обещал решение. А решение – цену.