Читать книгу Испытания: Сквозь тьму к свету - - Страница 3

Камень был ледяным. Ледяным настолько, что казалось – железные шипы вырастают из него навстречу пальцам. Я едва успел коснуться поверхности, как кожа на кончиках пальцев вспыхнула болью, будто я ухватил не скалу, а раскалённую сковородку. Холод прожигал изнутри, поднимаясь по сухожилиям, заставляя мышцы дрожать и отказываться слушаться. Но я всё равно сжал пальцы, нашёл узкую трещину, куда можно упереться, и подтянулся.

Пальцы немедленно сорвались. Камень был мокрым – влажность в этом мире будто выдавливали прямо из воздуха. Скала «дышала» холодом, и этот вдох пробивал до костей. Я попытался снова, медленно, выверяя каждое движение, словно импульсы, которые мозг посылал рукам, были ограниченным ресурсом.

Сверху раздалось ленивое фырканье – почти довольное.

– Ты начал отвратительно, – протянул проводник, стоя на ближайшем выступе над моей головой. – Я даже не уверен, что мне стоит смотреть на этот цирк. Но ладно, удиви. Или хотя бы не сдохни через минуту.

Я стиснул зубы и снова подтянулся. Ноги нашли опору – узкую, почти неощутимую. Скала была не вертикальной стеной, а чем-то, что будто специально создано, чтобы казаться ровным и гладким, но иметь ровно столько трещин, чтобы у отчаявшихся был шанс попытаться.

Не подняться – попытаться.

Под ногами что-то прошелестело. Голос. Тот самый, который я старался не слышать.

"Пап… подожди…"

Я замер. На секунду, на вдох, на отрывок жизни.

Нет. Я не должен оборачиваться.

Я заставил колени удержать вес тела и потянулся выше. Кожа на ладонях треснула – я услышал это, как сухой хруст. Кровь выступила немедленно, алыми каплями, которые тут же превратились в тёмные разводы на камне.

– Уже кровь? – проводник наклонил голову. Лица всё ещё не было видно. Только пустая тьма под капюшоном. – Ты жалок, Гуров. Хотя… это твоё обычное состояние, я полагаю.

– Заткнись, – прошептал я, не поднимая головы.

Он рассмеялся.

– Ох, неужели ты сегодня будешь смелым? Продолжай. Пока не сорвёшься. Будет забавно посмотреть, как ты разобьёшься – хотя… ты ведь уже это сделал однажды, да? Тело доживает последние мгновения, но душа давно разбита в дребезги.

Я дернул подбородком. Камень под пальцами снова ушёл, ладонь соскользнула, ногти скрипнули по мокрой поверхности, оставляя едва заметные следы. Я повис на одной руке. Плечо вспыхнуло болью так резко, что мир стал белым.

"Андрюша…"

Голос Ани врезался прямо в ухо. Он был настолько близко, будто она стояла вплотную ко мне, прижимаясь грудью к моей спине, как делала по утрам, когда ещё была жива. Когда ещё была моя. Когда я считал, что так будет всегда.

"Андрюша… почему ты тогда не пошёл с нами? Ты ведь мог… ты просто мог…"

– Замолчи, – прохрипел я, уже не понимая, кому говорю – ей, себе или тварям внизу.

Я подтянулся второй рукой – мышцы тряслись, как от лихорадки. Нашёл новый выступ. Потянулся. Мир качнулся, будто кто-то взял и наклонил его в сторону.

Проводник в это время прыгал по скале как по детской площадке: играючи, лениво, совершенно равнодушно к тому, что для меня каждый метр становился пыткой. Ему хватало едва заметного выступа, чтобы оттолкнуться, а мне, чтобы удержаться, требовалось сжечь последние силы.

– Знаешь, какой ты был мерзавец? – спросил он между прыжками, будто просто поддерживал разговор. – Когда Аня приехала к тебе на работу без предупреждения, помнишь? А ты тогда сказал коллегам, что «опять эта овца закатит сцену». А сам потом говорил ей, что рад её видеть. Я стоял рядом. Я видел. Ты – отвратителен.

Я продолжал лезть. Я хотел не слышать. Кровь шумела в ушах, заглушая слова этой твари.

"Пап, а почему ты тогда сказал, что я навязчивая? Я просто хотела… просто хотела быть с тобой…"

Я вдохнул. Воздух был острый, как иглы. Казалось, что им можно резать лёгкие.

– Я… был… идиотом… – выдавил я, прижимаясь щекой к холодному камню на секунду, чтобы перевести дыхание.

– Был? – проводник прыснул. – Ты уверен, что это прошло?

Я поднялся ещё на полметра. Колени дрожали. Ладони скользили. Ноги тупо ныли под постоянным напряжением, и я уже не чувствовал, где заканчивается тело и начинается камень.

Но наверху был свет.

Еле заметный, как отражение луны в грязной воде. Но он был.

И пока он горел, я мог идти. Я должен был идти.

– Ты всегда выбирал лёгкое, – продолжал проводник. – Соврать. Отвернуться. Усмехнуться. Надеяться, что тебя простят просто так. А теперь – трудное. О, как неожиданно.

– Я пытаюсь, – прохрипел я, когда пальцы снова нашлись на новом выступе. – Я хочу добраться…

– Куда? – проводник прервал. – К семье? Они умерли из-за тебя. Ты опоздал. Как всегда. Ничего нового. Даже смерть их не заставила тебя меняться. Только собственная пустота. И это – худшая причина из всех.

Я хотел крикнуть. Но не мог. Я мог только тянуться выше.

Ветер ударил так, словно чья-то огромная ладонь хлестнула меня по спине. Я едва не сорвался. Лоб упёрся в камень так сильно, что во рту появился металлический привкус. Но я удержался. Ногами нащупал трещину. Подтянулся.

"Пап… не бросай меня…"

Это был не шёпот. Это был крик.

Я сорвался. На долю секунды – вечность.

Но левая рука вцепилась в камень сама, без моего участия. Рывок. Локоть едва не вывихнуло, но я удержался. Тело било дрожью.

Я закрыл глаза. И увидел – ту женщину в кафе. Как я улыбался ей. Как думал, что имею право. Что «ничего страшного». Что жена всё поймёт, как всегда. Как я смотрел на неё, на свои свободы, на чужие взгляды – вместо того, чтобы смотреть на тех, кто ждал меня дома.

И впервые в жизни эта память физически ранила. Будто кто-то вонзил мне под рёбра раскалённый нож и провернул.

– Лезь, – проводник сказал вдруг тихо, без издевки. – Посмотри, сколько сам себе сделал. Вот и поднимайся. Сам. Без спасения. Без помощи.

Он прыгнул выше. Я – полз за ним.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я перестал чувствовать пальцы. Руки превратились в орудия боли: каждая связка горела, каждая царапина пульсировала. Ноги давно бы отказали, если бы я позволил им. Но я не позволял.

Потому что там, наверху, где-то сквозь серую дымку, свет всё ещё мерцал.

Слабый. Хрупкий. Но он был.

И когда очередной выступ попался под пальцы, я поднял голову. Проводник находился чуть выше, сидя боком, свесив одну ногу вниз. Он словно ждал.

– Ну? – спросил он. – Хочешь жить? Хочешь добраться? Тогда скажи мне: почему? Что тебе нужно там, где тебя никто не ждёт?

Я посмотрел на него. На тьму под капюшоном. На фигуру, которая была одновременно рядом и за гранью понимания.

И сказал – честно, впервые за многие годы:

– Я… хочу искупить. Хочу быть рядом хотя бы один миг. Хочу… попросить прощения. Даже если никто не услышит. Даже если уже поздно.

Проводник промолчал.

Ветер ударил снова, но я держался крепче. Свет наверху стал сильнее – или мне хотелось так думать.

Я сделал ещё один шаг вверх. И ещё.

Проводник наконец наклонился ко мне и сказал:

– Тогда лезь. Раз уж выбрал боль – пройди её до конца. Или упади и сдохни здесь же. Ты знаешь: мне всё равно.

Но впервые мне было не всё равно.

Голоса внизу кричали, как будто тянули меня назад. Сквозь кровь, холод, ветер, сквозь собственную слабость я продолжал. Камень под руками стал горячим – или это мои пальцы потеряли чувствительность. Ноги горели. Грудь стонала. Но я смотрел на свет. Только на него. И понимал: Если я сорвусь сейчас – я подтвержу всё, что о себе думал. Всё, что они думали. Всё, что сделал. Но если дойду… Хотя бы на мгновение…Может быть…

Я тянулся вверх, будто время расползлось в вязкую массу, и каждый новый метр становился отдельной жизнью – короткой, яростной и мучительной. Камень под пальцами был шершавым, холодным, до отвращения влажным, и на нем уже не оставалось места, не тронутого моей кровью.

Я поднялся ещё на полметра – и вдруг почувствовал, как что-то сжало мой запястье.

Резко. Жёстко. Неестественно.

Я дернулся, но хватка усилилась.

Я перевёл взгляд – и замер.

Из самой скалы, прямо из тёмного разлома между выступами, тянулась человеческая рука. Бледная, почти сероватая, как тело умершего несколько дней назад. Пальцы впились в мою кожу так, будто пытались добраться до кости.

– Что?.. – выдохнул я, чувствуя, как пальцы немеют.

Проводник сверху засмеялся – тихо, смакующе.

– Ну вот, наконец началось… Я уж думал, что ты настолько никчёмен, что даже твари этой скалы тобой не заинтересуются.

Я попытался вырвать руку, но пальцы впились мёртвой хваткой . Ногти – чёрные, обломанные – прорезали кожу. Я почувствовал, как тёплая кровь стекает по локтю.

И вдруг ,в самой толще камня, проступило лицо.

Лицо мужчины. Глазницы пустые, рот полуоткрытый, но губы двигались. Двигались, хотя камень должен быть мёртвым.

– Зачем ты лезешь? – прошептало лицо, и в голосе было что-то липкое, гнилое. – Они всё равно не вернутся. Они не ждут тебя. Останься…

Рядом проступило другое лицо – женское. Глаза закрыты, рот изогнут в мягкой улыбке:

– Здесь нет боли… здесь всё, что тебе нужно. Спи. Перестань рваться к тому, что потеряно.

Я дёрнул руку снова. Хватка усилилась. Лиц стало больше – ещё одно, другое, десятки. Они появлялись из камня, будто выползали на поверхность, как черви из влажной земли. Их губы шевелились – все одновременно, разными голосами, но с одинаковой интонацией мягкого, предательски ласкового уговора.

«Останься…»

И среди этого шёпота – голос, от которого меня разорвало изнутри.

"Папочка… останься со мной…" – Это была Лиза. Точнее, эти твари говорили ее голосом.

Я зажмурился, но лица никуда не исчезли – наоборот, их становилось всё больше. Камень будто дышал ими. Они тянулись, вытягивали каменные руки, хватали меня за одежду, за щиколотку, за локоть.

Я чувствовал, как тело предательски замедляется. Как мысли становятся тягучими. Как будто часть меня – слабая, сломанная, виноватая – хотела… да, хотела остановиться.

Здесь не нужно было бороться. Здесь не нужно было вспоминать предательство. Здесь не было Лизы, которая тянула ко мне руки, а я обрывал: «Потом, папа занят». Здесь не было Ани, смотрящей на меня в тот последний день со смесью тревоги и любви.

Нет вины. Нет памяти. Только покой.

Я услышал собственный шёпот – ужасный, слабый:

– Может… может просто…

– Да! – прошипело одно из лиц, раскрыв рот до неестественной ширины. – Просто останься. Полежи. Забудь.

Каменные пальцы потянули меня вниз. Очень медленно. Уверенно.

Проводник наклонился сверху, поставив ногу на край уступа.

– Ну вот. Твоя истинная сущность, Гуров. Не герой. Не мученик. Обычная тряпка, мечтающая умереть красиво и тихо. Они всегда такие – те, кто всю жизнь сбегал от ответственности.

Я поднял голову. Свет над нами – портал – дрожал, как свеча на ветру.

Но ноги дрожали, руки соскальзывали, и голоса… эти голоса…Так близко. Так чертовски близко.

"Андрюша… оставь… ты и так устал…"

"А папе же тяжело… пусть он отдохнёт…"

Это было хуже любого удара, хуже холода, хуже боли в срезанной в кровь коже.

Это было правдой – той, что жила во мне все эти годы.

Я хотел отступить. Бог свидетель – я хотел.

Но в ту секунду, когда я уже почти расслабил руку, когда решил позволить скале утянуть меня вниз, сквозь гул голосов вдруг раздался один – тонкий, тихий, едва слышный.

Не зовущий к покою. Не призрачный. Не туманный.

Живой.

– Пап, не отпускай… пожалуйста…

Настоящая. Лиза. Не иллюзия. Не тень. Я вдохнул – резко, жадно, как человек, которому дали кислород после долгого удушья. И рванулся вверх.

Рука хрустнула. Каменные пальцы, удерживающие запястье, порвали кожу. Боль обожгла так, что глаза заслезились. Но я вырвался.

Скала взревела. Да, именно так – глухо, низко, будто разочарованный зверь. Лица искажаются. Глаза в них могут быть каменными, но сейчас они казались яростными.

Проводник хлопнул в ладони, даже не пытаясь скрыть восторг:

– Вот так, Гуров! Вот сейчас ты выглядишь живым! Продолжай карабкаться, раз уж хочешь умереть красиво в другом месте, и позже, чем я рассчитывал.

Я проигнорировал его.

Мир расплывался – но свет наверху оставался моей единственной осью. Пальцы горели – но держались. Ноги дрожали – но упирались.

Шёпоты всё ещё лезли в голову, но теперь я слышал их как шум – надоедливый, но не всесильный. Я поднимался медленно, по сантиметру, чувствуя, как каждая мышца трещит под натиском усталости.

Проводник же взбирался так, будто между уступами была мягкая трава.

– Смотри-ка! – Он прыгнул выше, сверкая в пустоте под капюшоном чем-то, что могло быть улыбкой. – Ты даже похож на человека, когда страдаешь. А когда был с семьёй… ну… был, мягко говоря, ничем не примечательным.

– Замолчи… – огрызнулся я, но немного увереннее.

– Ты кричал на них, – продолжал он. – Флиртовал на работе. Врал. Уходил от разговоров. Помнишь вечер, когда Лиза принесла рисунок, а ты даже не посмотрел? Даже не похвалил. А ведь дети запоминают каждую мелочь.

Каждое слово резало сильнее, чем камень. Но я не падал. Я лез.

Я поднялся на последний крупный выступ и застыл, жадно втягивая воздух, который дрожал в лёгких, будто готовый разорвать их изнутри. Пальцы превратились в кровавые, распухшие крючья, но я всё же поднял голову. Над нами была вершина. Но теперь, когда я оказался близко, портал выглядел иначе. Не как спасение. Не как надежда. А как рана на небе.

Там не было света. Было только свечение – холодное, бледное, будто внутри кто-то размешивал мертвенно-белый туман. Оно не грело. Не притягивало. Наоборот – от него веяло чем-то, что заставило мурашки пробежать толпой по позвоночнику. Чем-то, что не должно существовать в мире живых. Чем-то неправильным. И вдруг я понял: то, что ждёт меня там – может оказаться хуже, чем всё, что я уже пережил. Гораздо хуже.

Проводник нагнулся ко мне, почти касаясь капюшоном моей щеки.

– Ну что, Гуров, – прошипел он, словно разделяя мой страх. – Чувствуешь? Там не будет ни облегчения, ни ответов, ни прощения. Только следующий круг. Хуже прежнего.

Я не ответил. Не мог. Сил уже не осталось.

Портал переливался болезненным, мертвенным сиянием. Оно будто тянулось наружу – не зовя, а требуя. И в этом требовании было что-то звериное, голодное, готовое разорвать любого, кто войдёт внутрь.

Проводник выпрямился и легко перемахнул на следующий уступ, будто вся эта скала была для него прогулкой по парку.

– Лезь, – бросил он небрежно. – Или бросайся вниз, раз уж испугался того, что тебя ждёт. Тебе же привычно – отступать, когда становится по-настоящему страшно.

Я посмотрел вверх – на отвесную стену, по которой предстояло карабкаться. Она была гладкой в тех местах, где раньше казалась шероховатой. Пальцам негде было зацепиться. Тело дрожало. А за спиной, в тумане, лица в камне снова раскрывали рты, шепча уже не зовущим, а обиженным шепотом:

– Не ходи…– Останься… зачем тебе туда?.. Там хуже… – Там молчание… там боль… там пустота… И впервые я понял: они не заманивали. Они предупреждали.

Но я смотрел вверх – на зияющее, мрачно мерцающее кольцо портала. Пришло четкое осознание:

Да, там почти точно будет что-то ужасное. Там может быть то, что сломает меня окончательно. Это не спасение. Это испытание. Настоящее. И всё же – идти надо. Не ради света. Не ради надежды. Не ради себя. Ради тех, кого я уже предал однажды… и больше не имею права предать снова.

Пальцы дрогнули, я сделал первый рывок вверх. Проводник усмехнулся, прислонившись к камню:

– Давай, Гуров. Если повезёт – подохнешь быстро. Если нет… ну… тогда продолжим веселье.

Я не слушал. Я вцепился в камень, как утопающий в последний обломок дерева в ледяной воде.

И продолжил подъём – туда, где меня ждало не спасение, а то, чего я боялся больше смерти. То, что могло оказаться именно моей персональной тьмой.

***

…Пальцы дрожали так сильно, что каждый новый рывок вверх казался чудом. Я буквально вгрызался руками в камень, который под ладонями пульсировал каким-то своим собственным мертвенным биением, словно под скалой билось огромное гнилое сердце.

Проводник прыгал впереди легко, будто в воздухе были невидимые ступени, созданные специально для него. То зависал на мгновение на одной ноге, насмешливо глядя вниз. То делал вид, что собирается упасть – и в последний момент поднимался в точке, где я не видел никакой опоры.

С каждым его движением я всё острее ощущал пропасть между нами. Он – тень, хищный ветер. Я – разбитый, вымотанный человек, цепляющийся из последних сил.

Но всё же я добрался. Выкарабкался. Вылез на узкий уступ – буквально на один шаг ниже вершины. И тут силы ушли окончательно: я опустился на колени, тяжело глотая ледяной воздух, который резал горло словно наждаком.

Проводник сидел на вершине. Он ждал меня. И – самое странное – теперь он сидел в кресле.

Не было его секунду назад – но вот оно стоит: темное, кожаное, массивное, не вписывающееся ни в камень, ни в серые туманы. Он развалился в нём, как хозяин какого-то абсурдного театра. В руках – бокал, наполненный чем-то густым, чернильным, не отражающим света. Он легко покачивал жидкость, будто оценивая её аромат. – Ну что, Гуров… – сказал он, не глядя на меня. – Ты всё-таки приполз.

Голос был тихим, спокойным, но под ним чувствовалась такая ярость, будто он удерживал её с трудом.

– Встань.

Я не встал сразу – тело не слушалось. Тогда он вытянул ногу и резко, со всей силы, пнул меня в грудь. Я отлетел назад и ударился спиной о край площадки, на которой мы стояли, едва не свалившись вниз.

– Я сказал встань, – холодно повторил он.

Я поднялся. Дрожь прокатывалась по всему телу, но я стоял.

Портал справа от него мерцал бледным, больным светом, как зияющая рана. Его холод пробирал до костей одним только видом.

Проводник посмотрел на меня наконец. Сквозь капюшон не было видно лица – только два тусклых, болезненных блика, словно свет отражался от влажной поверхности.

– Знаешь, – сказал он медленно. – Я действительно рассчитывал, что ты упадёшь. Где-нибудь внизу. Сорвёшься. Позволишь себе чуть-чуть слабости. Но нет… ты почему-то лез. Ты почему-то полз. Ты почему-то решил, что можешь ещё что-то исправить.

Он сделал глоток из бокала. – Противно, – сказал он тихо. – Противно видеть, как человек, который бросал своих живых, вдруг решил тащить свою мертвую совесть на вершину. Противно видеть твою упрямость. Противно видеть, что ты всё ещё надеешься.

Слова резали, но спорить с ним не было сил. Я молчал.

Проводник поставил бокал на подлокотник кресла и лениво взмахнул пальцами.

Передо мной – прямо в воздухе – открылось что-то вроде окна. Иллюзия. Но настолько реальная, что я почувствовал запах – знакомый, теплый, домашний: запах волос моей дочери.

Лиза. Моя светлая девочка. Моя маленькая.

Она бежала. По тёмному, искривлённому коридору, стенами которого будто были огромные кости. За ней шло ужасное существо,шло без спешки, играясь, как кошка с мышью. Лиза оглянулась – и в её глазах был ужас.

– Папа?.. – её голос был хриплым, сорванным. – Папа, где ты?..

Иллюзия дрогнула, как картинка на старом телевизоре, и сменилась. Теперь Лиза стояла на коленях перед какими-то чёрными дверями, из щелей которых сочился густой смолянистый туман. Она плакала, закрывая лицо ладошками. Её плечи тряслись.

– Она страдает, – сказал Проводник мягко, почти ласково, будто утешая меня. – Маленький ангел. Невинная душа. Она не заслужила такого. Вообще не заслужила.

Он резко повернул голову в мою сторону, и голос стал острым, как сломанное стекло:

– Но это дело твоих рук, Андрей. Ты! Ты сделал её жизнь тем, чем она стала. Ты довёл её до этих мест. – Взревел Проводник, ударив кулаком по креслу.

Меня будто ударили под дых. Я знал его слова. Я боялся их. И всё же слышать их вслух было почти невыносимо. – Хочешь увидеть ещё? – прошептал он. – Как она зовёт тебя? Как ищет? Как бежит, падает, поднимается, цепляется за любую тень… только ради того, чтобы ты наконец пришёл? Чтобы ты хоть раз не отвернулся?..

Иллюзия снова вспыхнула. Лиза лежала, свернувшись клубком, прижимая к себе свою любимую игрушку. И шептала:

– Папочка, пожалуйста… я боюсь… я одна… приди…

Меня будто разорвало изнутри.

– Хватит, – выдавил я.

– Нет, – Проводник резко встал с кресла. – Нет, Гуров. Я покажу всё. Ты должен знать, чем ты был. До конца. Без оправданий. Ты – причина её боли. И если ты сейчас войдёшь в портал… возможно, только возможно… ты сможешь хоть что-то заплатить обратно.

Он встал передо мной почти вплотную, так что я чувствовал холод, исходящий от него.

– Но если ты войдёшь туда… – он тихо хмыкнул. – Ты уже догадываешься, что будет. Там нет света. Нет спасения. Нет вознаграждения. Только следующий круг. И он голоден.

Я посмотрел на портал. Его сияние было мертвенно-бледным, хищным. Как рот, который открылся, чтобы сомкнуться на моей шее. Он не манил. Он не звал.

И я понимал: Шаг туда – шаг к чему-то худшему, тому, что может меня уничтожить полностью. Проводник снова сел в кресло, лениво качнул бокал.

– Ну? – спросил он устало, словно ему наскучила моя борьба. – Будешь стоять? Или покажешь, что ты хоть раз в жизни способен думать не только о себе?

Лиза в иллюзии подняла голову. Сказала тихо, почти неслышно:

– Папочка… не уходи…

И я сделал шаг. Потом второй. Проводник перестал качать бокал. Перестал дышать. Просто смотрел.

Я поднял руку, прикрывая глаза от слепящего света портала. Мир дрожал. Ноги были ватными. Грудь сжимало от ужаса.

И я вошёл.

В бледный, холодный, хищный свет портала.