Читать книгу Узнай меня, если сможешь - - Страница 2

Тишина в моей квартире была иной, нежели в кабинете Соколова. Она была личной, почти осязаемой. Стены, заставленные книжными стеллажами, не видели лиц, но помнили каждую прочитанную мною историю. Здесь я был в безопасности. Здесь не нужно было притворяться. Я провел пальцами по корешкам на полке, находя нужный том по едва заметным выемкам, которые я сам когда-то нанес. "Судебная медицина. Инсулин". Я не видел букв, но чувствовал их под подушечками пальцев, как слепой. Открыл, но не стал читать. Я и так знал, что ищу. Быстрая, безболезненная смерть. Убийство с отсрочкой. Преступник мог быть далеко, когда тело найдут. Я сел в кресло, закрыл глаза и попытался выстроить карту его сознания.

Порядок. Контроль. Исправление.

Почему Калинин? Бизнесмен. Успешный. Публичный. Его жизнь – образец для подражания. Но для нашего "Санитара"– ошибка. Что он в нем исправлял? Грех? Промах? Или сам факт его существования был помехой в чьем-то безупречном плане?

Мой телефон вибрировал, вырывая из размышлений. Марина. Ее имя высветилось на экране четким, безликим шрифтом.

"Выезжаем. Новое тело. Похожий почерк".

Ледяная игла вошла мне в грудь. Он не стал ждать. Он ускорился. Почему? Из-за нас? Из-за меня? Я схватил свою "память"– толстый блокнот, испещренный записями. На первой странице – описание Марины: Голос – альт, уверенный. Походка – энергичная, с легким стуком каблуков. Запах – цитрусы (бергамот?) и кофе. Отличительный признак – коса, толстая, темная, лежит на левом плече. Привычка – крутить ручку в левой руке, когда нервничает.

Я листал страницы, находя Соколова, других коллег, всех, с кем постоянно контактировал. Это был мой щит. Моя опора. Без этого я был слепым щенком в мире хищников. Марина ждала у подъезда на служебной машине. Я сел на пассажирское сиденье, уловив знакомый цитрусовый шлейф, теперь с примесью усталости и напряженности.

– Второй за сутки, – ее голос был сжат, как пружина. – Михаил Гордеев, архитектор. Найден в своем кабинете. Все так же чисто. И на столе лежала книга. С цифрой.

– 430.

Сердце упало. – Какая? Не 214. Не 216. 430. Это не последовательность. Это… прогрессия? 215… 430. Умножение на два? Но 215 на два – 430. Да. Именно.

– Он считает, – прошептал я, глядя на мелькающие за окном огни, которые расплывались в цветные полосы. – Это счет. Обратный? Прямой? Что будет, когда он дойдет до нуля?

Кабинет Гордеева был другим – просторным, залитым холодным светом неоновых ламп, пахшим древесиной и металлом. И смертью. Все так же чисто. Тело сидело в кресле за рабочим столом, голова склонена набок, будто он заснул. И снова – след инъекции на шее, почти незаметный.

И книга. Томник по архитектуре. На форзаце – 430. Я подошел, игнорируя суету оперативников. Я смотрел не на тело, а на пространство вокруг него. Порядок. Идеальный порядок. Но…

– Марина, – позвал я. – Столешница. Слева.

– Полоска пыли, – сказал я. – У самого края. Тонкая-тонкая. А все остальное – вытерто до блеска.

Она подошла. – Что с ней? Как и с вазой у Калинина. Микроскопический изъян. Автограф педанта, который не может быть идеальным до конца, потому что он – живой человек. Я наклонился, вдыхая воздух. Дуб, лак, металл. И… да. Тот самый запах. Кожа и ладан. Чуть слабее, но он здесь. Он витал в воздухе, как призрачный шлейф.

– Он был здесь несколько часов назад, – сказал я. – Его запах еще не выветрился полностью.

Внезапно мой взгляд упал на большой проекционный экран на стене. На нем застыла архитектурная модель нового жилого комплекса. И в углу экрана, мелким шрифтом, был номер проекта: П-215.

– Это не просто счет, – выдохнул я, обращаясь к Марине. – Это… связь. 215 – это не случайное число. Это было связано с Калининым. А 430 – с Гордеевым. Он не просто считает жертвы. Он ставит на них свои метки. Их личные, значимые для них числа, которые он… преобразует. Делит? Умножает?Ледяная волна прокатилась по мне. Я чувствовал, как трещит моя собственная, выстроенная с таким трудом система восприятия. Он был умнее, сложнее, чем я предполагал. Он не маньяк-педант. Он был… математиком смерти. Художником, рисующим цифрами.

– Он смеется над нами, – сказал я наконец. – Он оставляет нам свои формулы. Он уверен, что мы не сможем их прочесть.

Вернувшись в машину, я сидел, уставившись в окно, не видя города. – Я вижу буквы, но не понимаю языка, – мрачно ответил я. – Я чувствую его запах, но не могу найти источник. Я знаю, что он одержим числами, но не знаю, что они значат для него.

Марина молча вела машину. Потом тихо сказала: – Но ты же читаешь.

– Лев, – она повернулась ко мне, и я силой воли заставил себя сфокусироваться на темном пятне ее лица. – Почему ты никогда не смотришь людям в глаза?

Она резко свернула к обочине и заглушила двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием. – Я… – голос сорвался. – Я вижу их. Просто… иначе.

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовал, как сжимаются все мышцы. Мой секрет. Мой стыд. Мой щит. – Иначе как? – ее голос был не допросным, а… любопытным. И в нем была тень догадки.

– Я не различаю лиц, Марина, – выдохнул я, глядя на ее плечо. – Ни твоего, ни Соколова, ни… его. Для меня вы все – набор деталей. Запахов, голосов, привычек. Болезнь. Прозопагнозия.

Я глубоко вздохнул. Сказать – значит сделать себя уязвимым. Раскрыть свою главную слабость. Но она была моим напарником. И в ее голосе не было насмешки. Была… готовность понять. Я ждал смешка, недоверия, отстранения.

– Вот как, – наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучало не отвращение, а изумление. – Значит, все эти твои странные взгляды мимо… и то, как ты иногда не здороваешься…

Но она молчала. Слишком долго. – Я не узнаю людей с первого взгляда. Иногда и со второго. Мне нужны… отличительные признаки. Я записываю их. Всех. Я достал из внутреннего кармана свой блокнот и протянул ей. Она взяла его, медленно листая. Я видел, как ее пальцы скользили по строчкам, где я описывал ее, Соколова, других.

– Привычка крутить ручку в левой руке, когда нервничает, – тихо прочитала она вслух. – Да. Это я. – И это… твоя суперсила, да? – в ее голосе прозвучала улыбка. Слабенькая, уставшая, но настоящая. – Потому что обычный следователь смотрит на лица и ищет маску. А ты… ты смотришь сквозь маски. Ты видишь суть. И его суть – в этих цифрах. В этом запахе.

Она закрыла блокнот и вернула его мне. Ее движения были бережными. Я кивнул, комок в гороле мешал говорить. Она не отвергла. Не испугалась. Она… поняла.

– Значит, будем искать не лицо, Лев, – сказала она, заводя двигатель. – Будем искать математика с запахом старой кожи и ладана. Который ненавидит беспорядок до дрожи, но всегда оставляет крошечную соринку. Потому что не может иначе. Потому что он – человек.

В тот вечер, вернувшись домой, я стоял перед своей картой с делами и понимал, что игра изменилась. Я был не один. Кто-то знал. И этот кто-то был на моей стороне. А где-то в городе шел дождь, смывая грехи одних и отмечая жертвы для других. И его запах, терпкий и древний, витал в ночном воздухе, обещая новую уборку.

Три дня. Сорок семь человек с доступом к инсулину. Шесть ветеринарных клиник. Три частные медслужбы. Мы работали на износ, вычеркивая из списка имя за именем, и с каждой минутой тикающие в голове часы становились все громче. Он не просто ждал. Он наблюдал.

Марина теперь знала. И это знание изменило все. Она стала моими глазами в мире лиц. Она незаметно описывала мне каждого подозреваемого, которого мы допрашивали: "У этого нервный тик, подергивается левый глаз", "Эта женщина постоянно поправляет волосы, даже когда они идеально уложены", "Этот пахнет больничным антисептиком так, будто в нем купается". И я слушал, вдыхал, запоминал. Мир обрел новое измерение – измерение доверия.

Вечером четвертого дня мы сидели в моей квартире, окруженные распечатками и пустыми кофейными чашками. Воздух был густым от усталости.

– Он умнее, чем мы думали, – сказала Марина, растягивая слова. Она сидела на полу, прислонившись к дивану, ее коса растрепалась, и несколько темных прядей выбились на лицо. – Он не случайный маньяк. У него план. И мы – часть этого плана.

– Он считает себя режиссером, – ответил я, глядя на потолок. – А мы – зрители, которых он пытается впечатлить. Но зрители вышли из зала и полезли за кулисы. Это ему не нравится.

Я закрыл глаза, пытаясь снова войти в его голову. Числа. 215. 430. Умножение на два. Что объединяло Калинина и Гордеева? Два успешных мужчины. Разные сферы. Разный круг общения. Но оба были… публичными фигурами. Оба участвовали в городских проектах. Может, в чем-то одном?

– Марина, проверь, не пересекались ли они на каком-нибудь благотворительном фонде, совете директоров, жюри конкурса.

Она лениво потянулась за ноутбуком. Я слышал, как стучат ее пальцы по клавиатуре. Потом стук прекратился.

– Лев, – ее голос стал резким, как лезвие. – Смотри.

Я открыл глаза и подошел. Я пытался разглядеть лица, но безуспешно…

– Что на фотографии? – спросил я.

– Фотография с благотворительного вечера полгодичной давности. Калинин и Гордеев стоят рядом, улыбаясь в камеру. А между ними, чуть сбоку, – еще один человек. Михаил Грачев, владелец сети частных клиник.

– Грачев, – прошептал я. – Он следующий.

Я схватил телефон, чтобы позвонить Соколову, но он зазвонил первым. Вибрация отозвалась в костяшках пальцев.

– Голубев, – скрипучий голос майора был сжат до предела. – Есть третье. Грачев. Но все не так. Приезжайте. Быстро.

Мы мчались по ночному городу, и каждый красный свет светофора был подобен ножу в боку. "Не так". Что это значило? Он изменил почерк? Ускорился? Сделал ошибку?

Особняк Грачева был похож на оперный театр в миниатюре – помпезный, светлый, с колоннами. Но его внутреннее убранство больше напоминало поле боя. Хаос. Беспорядок. Мебель была перевернута, ваза разбита, книги разбросаны по полу. И тело… Тело Михаила Грачева лежало в центре гостиной в неестественной позе, с гримасой ужаса на лице. И след укола был на видном месте – на запястье, грубо и по-людски.

Но самое ужасное было не это. На стене над камином, кровью, было выведено: 430.

– Он сбился с ритма, – тихо сказала Марина, оглядывая разгром. – Это не его почерк.

– Это его сообщение, – поправил я.

Я подошел к телу, стараясь не смотреть на искаженные черты. Мое внимание привлекла правая рука Грачева. Она была сжата в кулак. Я надел перчатки и осторожно разжал пальцы. В ладони лежал маленький серебряный значек – эмблема частной клиники "Асклепий".

– Он боролся, – сказал я. – Он вырвал это у него. Или… это было подброшено.

Я поднес значок к носу. Запах. Кожа, ладан… и что-то новое. Сладковатый, лекарственный запах. Ментол? Капли от кашля?

– Ищем камеры, – скомандовала Марина оперативникам. – В таком доме они должны быть.

Оказалось, должны. Система видеонаблюдения была отключена, но жесткий диск был на месте. Через два часа, в мониторе в машине техника, мы увидели запись. Человек в темной одежде и балаклаве, скрывающей лицо, ворвался в дом. Грачев пытался сопротивляться. Была борьба. Убийца достал шприц, вонзил его в запястье. Грачев упал. Затем убийца, тяжело дыша, начал крушить все вокруг. Он подошел к камину, обмакнул палец в кровь и написал на стене. Потом он наклонился над телом, и камера зафиксировала его руку – в черной кожаной перчатке – разжимающую кулак Грачева и вкладывающую в него тот самый значок.

– Подстава, – выдохнула Марина. – Он подставляет кого-то. Но кого? Владельца клиники?

– Нет, – я не отрывал взгляда от экрана. – Смотри. Его движения. Когда он пишет цифру. Он левша. Настоящий "Санитар"– правша. Помнишь, след от пальца на вазе у Калинина? Он был сделан правой рукой.

Я почувствовал, как по мне пробежали мурашки. Он нанял подручного. Или нашел последователя. Он уже не просто убивает. Он создает свою империю. Он пишет историю, в которой мы должны обвинить не того человека.

– Он играет с нами, Марина. Это его ход. Он знает, что мы близки. И он подкидывает нам ложную цель.

Мы вернулись в участок на рассвете. Я сидел в кабинете, чувствуя, как границы моего разума начинают расползаться. Усталость, напряжение, постоянная необходимость быть начеку, расшифровывать знаки… Он истощал меня. Он знал, что моя сила – в концентрации, и атаковал именно ее.

Марина принесла два стакана с обжигающе горячим кофе.

– Держись, – сказала она просто, ставя стакан передо мной. Ее пальцы на мгновение коснулись моей руки. Краткое прикосновение, но оно было как глоток воздуха.

Вдруг мой служебный компьютер издал тихий щелчок. На экране загорелось уведомление о новом письме. Отправитель – неизвестен. Тема: Для Льва. Ледяная рука сжала мое горло. Я медленно потянулся к мышке и открыл письмо. Там не было текста. Только аудиофайл. Я нажал на воспроизведение.

Сначала был только шум. Потом – голос. Искаженный, пропущенный через фильтр, металлический и безжизненный.

"Здравствуй, Лев. Ты слепой, который видит слишком много. Ты идешь по моим следам, спотыкаясь о собственные ноги. Ты думаешь, числа – это ключ? Они – лишь декорация. Игра в бисер для слепца. Ты ищешь математика, а найдешь лишь тень. Ты ищешь запах, а найдешь ветер. Я здесь. Я везде. И я знаю твой самый главный секрет. Ты боишься не меня. Ты боишься того дня, когда проснешься и не узнаешь собственное отражение в зеркале. Мы похожи, Лев. Мы оба живем в мире, который не видит нас по-настоящему. Давай сделаем это интереснее. Следующая цифра – твоя. Найди ее, пока она не нашла тебя".

Запись оборвалась. Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как комната плывет вокруг меня. Он знал. Не только о болезни. Он знал о моих самых глубоких страхах. О ночных кошмарах, в которых я теряю последние ориентиры. О панике, которая накатывает в толпе, когда все лица сливаются в одно безликое пятно.

– Что это? – тихо спросила Марина.

Она слышала. Я не смог вымолвить ни слова. Я просто повернул к ней монитор.

– Он не имеет права, – прошептала она. – Он не имеет права лезть в твою голову.

Она прочитала транскрипцию, которую компьютер сделал автоматически. Ее лицо стало маской из гнева и ужаса. – Он уже там, – хрипло сказал я, вставая и отходя от стола. Мне нужно было пространство. Воздух. – Он говорит правду. Мы похожи. Он невидимка в мире лиц. Я – слепой в мире зрячих. Он нашел во мне родственную душу. И он хочет играть до конца.

Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Город внизу был ковром из размытых огней. Где-то там он был. Он слышал мое дыхание. Он чувствовал мой страх.

– Что будем делать? – спросила Марина сзади.

Я обернулся. Я смотрел на ее силуэт, на знакомые очертания, на темную косу. Она была реальностью. Якорем.

– Мы примем его вызов, – сказал я, и мой голос впервые за вечер обрел твердость. – Он хочет, чтобы я играл в его цифры? Хорошо. Я найду его следующую цифру. Но не так, как он ожидает. Он думает, что я ищу закономерность. А я буду искать его. Не математика. Не санитара. Человека. Со всеми его ошибками, запахами и страхами.

Я вернулся к столу и снова открыл аудиофайл. – Он сделал одну ошибку. Огромную.

– Какую? – насторожилась Марина.

– Он вступил в диалог, – я улыбнулся, и это была безрадостная, хищная улыбка. – Теперь у него есть голос. А голос, даже искаженный, – это деталь. Самая важная деталь. И я ее уже не забуду.

Я закрыл глаза, отсекая визуальный шум, и погрузился в звук. Этот металлический голос. Интонации. Ритм. Он был спокоен. Уверен. Почти… воспитан. Он наслаждался этим. Он читал свой текст, как актер.

"Мы оба живем в мире, который не видит нас по-настоящему"

И в этот момент я понял. Он не просто маньяк. Он мститель. Тот, кого когда-то не увидели. Не признали. Не оценили. И теперь он заставляет весь мир играть по своим правилам. И я, слепой следователь, стал его главным зрителем и оппонентом. Охота перешла на новый уровень. Из абстрактного преследования тени она превратилась в личную дуэль. И теперь отступать было некуда.