Читать книгу Корабль свободы - - Страница 4

Тишина после шторма была обманчивой. Она не приносила покоя, а лишь обнажала раны – истерзанные паруса, переломанные леера, глубокие ссадины на душах тех, кто выжил. Для Элеоноры эта тишина была оглушительной. Она сидела на краю своей жесткой койки, кутаясь в грубое шерстяное одеяло, которое принес ей Финн. Ее собственная одежда, пропитанная солью и страхом, висела на гвозде, источая влажный, горьковатый запах океана. Каждое движение корабля, теперь плавное и убаюкивающее, отзывалось фантомной болью в мышцах и вспышкой памяти: рев ветра, ледяные объятия волны и еще более ледяные, обжигающие объятия капитана.

Воспоминание о его руках, сжимавших ее талию, было клеймом, оставленным на коже под слоями мокрой ткани. Она снова и снова прокручивала в голове эти мгновения, пытаясь разложить их на составляющие, понять, препарировать, лишить их власти над собой. Но логика, ее верный спутник в мире бостонских салонов, здесь пасовала. Была лишь первобытная данность: он спас ее. И в этом спасении было столько же ярости, сколько и защиты. Она помнила его глаза, темные от адреналина, и то, как на одно немыслимо долгое мгновение весь хаос бури сосредоточился в крошечном пространстве между их лицами. Она чувствовала себя оскверненной этим воспоминанием и, что было еще хуже, необъяснимо прикованной к нему.

Она встала, чувствуя, как протестует каждая клеточка ее изнеженного тела. Нужно было привести себя в порядок, вернуть хотя бы видимость контроля над своей жизнью. Ее дорожный саквояж, чудом уцелевший в каюте, стоял в углу. Она открыла его. Вид знакомых вещей – переплетенный в кожу томик Монтескье, несколько батистовых сорочек, флакончик с лавандовой водой – был приветом из другого мира, из другой жизни, которая теперь казалась сном. На самом дне, завернутый в бархатный лоскут, лежал ее серебряный гребень. Тяжелый, с филигранным узором из листьев и последним подарком матери. Она провела пальцем по холодному металлу. Это была не просто вещь. Это был якорь, связывающий ее с тем, кем она была раньше.

Дверь в ее каморку не имела внутреннего засова. Этот факт, раньше казавшийся просто неудобством, теперь вызывал глухую тревогу. Команда «Звездной пыли» была для нее сборищем теней – безликих, грубых мужчин, чьи взгляды она чувствовала спиной всякий раз, когда решалась выйти на палубу. Капитан Корриган приказал не трогать ее, но его власть не была божественной. Она зависела от ветра, от удачи, от прихотей полусотни отчаянных глоток, запертых на этом куске дерева посреди океана.

Она как раз расчесывала свои длинные, спутавшиеся от соленой воды волосы, когда дверь каюты тихо скрипнула и приоткрылась. На пороге стоял матрос. Не старый ворчун Финн и не юнга, приносивший ей по утрам галеты и солонину. Этот был молод, но его лицо уже носило отпечаток порока – бегающие глазки, рыхлые, влажные губы и выражение заискивающей наглости. Она видела таких в порту, когда проезжала мимо в карете, и всегда брезгливо отворачивалась.

«Миледи», – просипел он, делая шаг внутрь. От него несло перегаром и немытым телом. – «Капитан велел узнать, не нужно ли вам чего».

Ложь была настолько очевидной, что Элеонора даже не сочла нужным на нее отвечать. Она крепче сжала в руке гребень, его резные края впились в ладонь.

«Мне ничего не нужно. Уходите», – ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала.

Матрос, казалось, не услышал. Его взгляд шарил по каюте, оценивая ее скудное убранство, а затем остановился на открытом саквояже. В его глазах вспыхнул жадный огонек.

«Такая нежная леди, и в такой дыре… Несправедливо, – он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию. Пространство каюты сжалось до размеров гроба. – Может, я могу как-то скрасить ваше путешествие? За небольшую плату, разумеется».

Он протянул руку не к ней, а к саквояжу, его грязные пальцы нацелились на белоснежный батист сорочки. В этот момент в Элеоноре что-то взорвалось. Не страх. Ярость. Холодная, звенящая ярость. Это было ее. Ее пространство. Ее вещи. Последний оплот ее мира, в который посмел вторгнуться этот слизняк.

«Не смейте!» – выкрикнула она, заслоняя собой саквояж.

Усмешка сползла с его лица, сменившись злобой. «А то что, папочке пожалуешься? Далеко твой папочка, красавица. А мы здесь. И законы здесь наши».

Он шагнул вперед, отталкивая ее в сторону. Элеонора пошатнулась, ударившись плечом о стену. Он запустил руку в саквояж, выгребая его содержимое на пол. Лавандовая вода, книга, белье… Его пальцы наткнулись на бархатный сверток. Он развернул его, и серебряный гребень тускло блеснул в свете фонаря.

«Ого! Вот это уже разговор», – он оскалился, пряча гребень в карман своих штанов.

Элеонора смотрела на него, и в ее голове билась только одна мысль: он не заберет его. Она бросилась на него, пытаясь вырвать свою вещь. Это было глупо, безрассудно. Он был вдвое больше и сильнее ее. Он легко отшвырнул ее, как надоедливую кошку. Она упала на койку, больно ударившись бедром. Он навис над ней, его лицо исказилось от злости и вожделения.

«Ах ты, сучка аристократическая! Царапаться вздумала? Ну, сейчас я тебя научу манерам».

Он занес руку для пощечины, и Элеонора зажмурилась, готовясь к удару.

Но удара не последовало. Вместо этого раздался тихий, почти неразличимый звук – скрип половицы за спиной матроса. А затем – глухой, влажный хруст. Глаза вора расширились от удивления, а потом закатились. Он обмяк и мешком рухнул на пол, открывая вид на того, кто стоял за ним.

Джек Корриган.

Он стоял в дверном проеме, заполняя его своей фигурой. В руке он держал короткую свинцовую киянку для забивания пробок. Он не задыхался, на его лице не было ни гнева, ни ярости. Ничего. Лишь холодная, мертвая пустота в серых глазах. Он посмотрел на лежащее у его ног тело, затем перевел взгляд на Элеонору, съежившуюся на койке. Его взгляд скользнул по ее растрепанным волосам, по раскрасневшемуся лицу, по дрожащим рукам. Он задержал взгляд на ее плече, там, где на тонкой ткани платья наверняка останется синяк.

Он ничего не сказал. Он просто шагнул через тело, присел на корточки, вытащил из кармана матроса серебряный гребень, брезгливо вытер его о собственную штанину и протянул ей.

Элеонора смотрела на гребень в его руке, потом на него. Ее била дрожь. Она не могла заставить себя пошевелиться.

Он нетерпеливо встряхнул рукой. «Берите».

Ее пальцы коснулись его. Его кожа была теплой, почти горячей. Она выхватила гребень, прижимая его к груди.

Корриган поднялся. Он схватил матроса за шиворот и одним движением взвалил его бесчувственное тело на плечо. Так легко, словно это был мешок с мукой.

«Оставайтесь здесь», – бросил он через плечо и вышел.

Элеонора осталась одна в каюте, где в воздухе еще висел запах чужого пота и страха. Она слышала, как его шаги удаляются по коридору, как он поднимается по трапу на палубу. А через мгновение тишину разорвал его голос. Голос, в котором больше не было ни капли человеческого тепла. Это был рев шторма, облеченный в слова.

«ВСЕМ НАВЕРХ! ЖИВО!»

Она не знала, что заставило ее подняться и пойти за ним. Любопытство? Ужас? Или неосознанное желание увидеть, чем закончится то, что началось в ее каюте? Она поднялась на палубу, кутаясь в одеяло, и замерла у выхода.

Солнце стояло уже высоко. После шторма небо было пронзительно-голубым, чистым, словно вымытым. Океан дышал ровно и глубоко. Идиллию этого утра нарушала сцена, разворачивающаяся в центре палубы.

Вся команда была выстроена у грот-мачты. Лица у матросов были хмурыми, настороженными. Они избегали смотреть друг на друга. В центре этого полукруга лежал тот самый матрос. Он уже пришел в себя и теперь стоял на коленях, его руки были связаны за спиной. Рядом с ним, невозмутимый, как скала, стоял Джек Корриган.

«Вы все знаете закон этого корабля, – голос капитана был ровным, лишенным эмоций, и от этого становился еще страшнее. Он не кричал, но его слова достигали самых дальних уголков судна. – Этот корабль – наш дом. Наша крепость. Единственное, что у нас есть. И в этом доме есть одно правило, которое важнее всех остальных. Мы не воруем друг у друга. Мы не берем то, что нам не принадлежит. Потому что в тот день, когда мы начнем грызть друг друга, как крысы в трюме, мы все пойдем на дно».

Он сделал паузу, обводя взглядом лица своих людей.

«Григгс, – он кивнул на стоящего на коленях матроса, – решил, что он умнее этого закона. Он вошел в каюту пассажира и взял то, что ему не принадлежало».

По рядам матросов прошел ропот. Все взгляды обратились на Элеонору, стоявшую в тени. Она почувствовала, как сотни глаз впиваются в нее, и съежилась.

«Он нарушил не только мой приказ, – продолжал Корриган, и его голос стал жестче. – Он нарушил наш закон. Он поставил свою жадность выше команды. Выше корабля. Такое не прощается».

Финн О'Лири вышел вперед. В его руках была короткая плетка с девятью просмоленными и завязанными в узлы хвостами. «Кошка». Элеонора читала об этом в книгах, но никогда не думала, что увидит воочию.

С Григгса сорвали рубаху, обнажив его бледную, дряблую спину. Его привязали к мачте. Он что-то мычал, плакал, умолял, но его никто не слушал.

«Десять ударов, – отчеканил Корриган. – Чтобы помнил».

Он отошел в сторону, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемой маской. Он не был судьей, выносящим приговор. Он был жрецом, совершающим кровавый ритуал.

Финн размахнулся. Плетка со свистом рассекла воздух. Удар.

Григгс закричал. Это был нечеловеческий крик, полный боли и ужаса. На его белой спине расцвели девять багровых полос, из которых тут же выступила кровь.

Элеонору затошнило. К горлу подкатил ком. Она хотела отвернуться, убежать, спрятаться, но не могла. Какая-то чудовищная сила заставляла ее смотреть.

Второй удар. Крик перешел в хриплый вой.

Третий. Четвертый.

Звук рассекаемого воздуха, глухой шлепок по плоти, крик. Этот ритм впечатывался в ее мозг. Она видела, как кровь стекает по спине матроса, капает на чистые, выдраенные после шторма доски палубы. Кровь на палубе. За ее гребень. За нее.

Она смотрела не на несчастного вора, а на капитана. Он не шелохнулся. Его лицо не выражало ни жестокости, ни удовольствия, ни даже гнева. Лишь холодную, отстраненную необходимость. Словно он не наказывал человека, а рубил прогнивший канат, угрожающий целостности корабля.

Она вдруг поняла. Для него не было разницы. Человек или канат, шторм или бунт – все это были лишь силы, которые нужно было обуздать, подчинить своей воле ради одной цели: выживания. В его мире не было места для жалости, сострадания или прощения. Только для эффективности.

Десятый удар. Григгс обмяк, повиснув на веревках. Его спина превратилась в кровавое месиво. Финн опустил плетку.

«Срезать его, – бросил Корриган. – Бросьте в трюм. Если выживет – его счастье. Нет – скормим рыбам».

Двое матросов подхватили изувеченное тело и утащили прочь, оставляя на палубе мокрый багровый след. Команда молча разошлась. Представление было окончено. Закон был подтвержден.

Джек Корриган остался один посреди палубы. Он медленно повернулся и посмотрел прямо на Элеонору.

Она все еще стояла там, прижавшись к стене, белая как полотно. Их взгляды встретились через залитое солнцем пространство. В его глазах она не увидела ни извинения, ни вызова. Он просто смотрел на нее, и ей показалось, что он видит ее насквозь – ее ужас, ее отвращение, ее смятение.

Она должна была ненавидеть его в этот момент. Презирать за эту первобытную жестокость. Он был варваром, дикарем, пиратом, чье прозвище «Ворон» как нельзя лучше подходило ему – вестник смерти и несчастья. Он был всем тем, от чего ее учили держаться подальше.

Но сквозь тошноту и ужас пробивалось другое, совершенно иррациональное чувство. Чувство, которое она не смела себе признать, но которое было неоспоримым, как боль от синяка на ее плече.

Безопасность.

Эта кровь, эта жестокость, эта безжалостная демонстрация силы – все это было стеной, которую он воздвиг вокруг нее. Он не защищал «леди». Он защищал то, что находилось на его корабле, то, что принадлежало ему на время этого путешествия. Она была частью его груза, его ответственности. И он защищал свою собственность с эффективностью хищника, убивающего шакала, посмевшего приблизиться к его добыче.

Это было унизительно. И это было до странности успокаивающе. Впервые с тех пор, как она покинула Бостон, она почувствовала, что ее не тронет никто. Пока она находится на корабле этого человека, под его ледяным взглядом, она в большей безопасности, чем была за каменными стенами отцовского особняка.

Он не был простым морским волком. Он был чем-то большим и куда более страшным. Он был королем своего маленького, плавучего королевства, и его законы писались кровью. И она, Элеонора Вэнс, волею судьбы стала его подданной.

Она не выдержала его взгляда и, развернувшись, скрылась в своей каюте, плотно притворив за собой дверь. Она прислонилась к ней спиной, и ее тело снова забила дрожь. Она поднесла к лицу серебряный гребень. Он все еще хранил тепло его руки. Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором встала его фигура на фоне голубого неба – неподвижная, несокрушимая, как сама судьба. И Элеонора поняла, что пропасть между ними была не только в происхождении и манерах. Пропасть была в самой сути их миров. И она уже сделала первый шаг через эту пропасть, шаг, после которого невозможно было вернуться назад.