Читать книгу Криптосомния. Книга первая - - Страница 2

Алиса Макбрайд, старшая стюардесса рейса 714 Дублин – Нью— Йорк, с профессиональной улыбкой поправляла макияж в зеркале крошечной туалетной кабины. Шесть тысяч метров над Атлантикой, ровный гул «Боинга— 787» и приглушенный рокот двигателей – вот её стихия, её отлаженный мир.

Внезапно её собственное отражение дрогнуло, поплыло, словно отражение в воде, в которую упал камень. Алиса моргнула, потерев глаза – возможно, усталость? Но, когда открыла их, её лица в зеркале уже не было. Вместо него в зеркале, казалось, в самом его центре, зияла бездна. И из этой бездны на неё смотрел Глаз.

Не просто огромный. Безразмерный. Его радужка была спиралью галактик, а зрачок – абсолютной, всепоглощающей пустотой, холодной и безразличной. Он был не за стеклом, не в небе. Он был здесь, внутри этого крошечного зеркальца, в самом сердце её реальности. И он видел её. Не смотрел – именно видел, насквозь, до последней клетки, до тайных воспоминаний о детстве в Дублине, до невысказанных сожалений, до крошечной родинки на спине, которую она сама никогда не видела.

Леденящая волна прокатилась по телу, не оставив места страху, только ошеломляющее, тошнотворное понимание. Понимание конца не как события, а как истины. Это – приговор. Не ее личный, а всего, что она знала. Всего, что вообще могло быть познано.

Алиса отпрянула, ударившись спиной о стенку, но Глаз в зеркале не исчез. Он плыл за ней, заполняя собой всё сознание, безразмерный и всевидящий. В ушах зазвенело, не звук, а вибрация пустоты, и ее тело онемело.

С воем сирен и скрежетом крушащегося металла самолет рухнул в немыслимое пике, стремительно уходя в объятия холодного океана. В тот самый миг, когда Глаз в зеркале поглотил Алису, такие же разломы в реальности зияли в десятках тысяч точек по всей Земле. Он был не один. Он был повсюду. И пока самолет пикировал к ледяным водам, мир уже начал сходить с ума – синхронно, как по незримому сигналу.

Новостной хаос: последний выпуск

Мир рухнул за считанные минуты. Именно столько времени прошло от первого сообщения о массовых случаях спонтанной мутации и помех в эфире до полного прекращения вещания. Катастрофа рейса 714 оказалась не единичным инцидентом, а лишь первым ледяным лепестком в снежной лавине безумия, накрывшей планету.

Лондон, BBC News.

– …Повторяем, это не атака! Я… Я не знаю, что это! – голос ведущей Сары Уитмен дрожал, выбеленные губы подрагивали. Камера дергалась, словно оператору было не до стабилизации. За ее спиной в студии кто— то кричал – не слова, а протяжный, животный вой. Сара судорожно сглотнула, пытаясь сохранить профессионализм.

– Мы получаем сообщения… из разных точек планеты… люди… они…– Она замолчала, уставившись куда— то за кадр. Ее глаза, голубые и ясные секунду назад, внезапно затянулись молочной пеленой. Прямо в студии, за ее спиной, продюсер Дэвид начал биться в конвульсиях, а из его разорванной рубашки выползло щупальце сияющего голубого света. Трансляция прервалась.

Токио, NHK.

Диктор Кендзи Танака замер с открытым ртом, тыча дрожащим пальцем в стеклянную стену студии, за которой открывался вид на Сибуя. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гримасой первобытного ужаса. На его лбу, прямо над переносицей, плоть вздулась и медленно разверзлась с влажным хлюпающим звуком. Из кровавой щели прорастало нечто – слепой, студенистый глаз, пульсирующий в такт его учащенному дыханию. Камера успела зафиксировать, как зрачок этого нового глаза повернулся, чтобы посмотреть прямо в объектив, прежде чем экран погас.

Нью— Йорк, CNN.

– Мы получаем сообщения о.… о массовой истерии… люди видят один и тот же кошмар…» – лицо ведущего Майкла Формана было покрыто испариной. Он нервно потер виски. Внезапно экран залился помехами, сквозь которые проступило искаженное лицо оператора в углу студии. Из его глазниц вместо глаз струился фосфоресцирующий, ядовито— зеленый туман. Чей— то крик – «Он в проводах! Он в сетях!» – и тишина.

Москва, «Россия— 24».

Военный эксперт, генерал— майор в отставке Орлов, пытался говорить о версии «массового психотропного воздействия», отчеканивая слова. «Необходимо сохранять спокойствие и.…» Его голос оборвался. Он с ужасом уставился на свою собственную руку, лежавшую на столе. Рука стала полупрозрачной, как дымчатое стекло, и сквозь неё проступили странные, бегущие строки бинарного кода. Он смотрел, как его пальцы медленно растворяются в воздухе, словно тающий лед, не оставляя ничего, кроме мерцающей, искрящейся пыли – словно стёртые данные. Последнее, что успела передать камера – его беззвучный, открытый в немом крике рот, прежде чем серверы телеканала взорвались разом по всей стране.

Когда последний телеканал умолк, на планете Земля воцарилась тишина, нарушаемая только треском пожаров, далекими взрывами и нарастающим, всепроникающим гулом – Эхом Сна.

Уличный ад: превращение

Париж, площадь Трокадеро.

Яркое солнце играло на стальных ребрах Эйфелевой башни, и для туристов это был еще один идеальный день. Мария из Сан— Паулу, подняв смартфон для очередного селфи, ворчала на мужа: «Жулио, перестань вертеться! Я же…» Она не договорила. Жулио схватился за голову с низким стоном, его пальцы впились в виски. «Мария… у меня в голове… чужое…» – прохрипел он, и его слова оборвались громким щелчком челюстных костей. Из его приоткрытого рта вырвалось щупальце чистой энергии с сухим треском, похожим на разряд статического электричества, умноженный в тысячу раз. Оно было ледяным – Мария почувствовала морозный ожог еще до прикосновения. Щупальце метнулось вперед, едва коснувшись ее плеча с шипящим звуком. И ее тело —начало распадаться с тихим шелестом, словно сыплющейся песок. За секунду от нее осталось лишь пятно легкого пепла на брусчатке и резкий, едкий запах озона. Жулио, с щупальцем, все еще пульсирующим у его рта, смотрел на пустое место с лицом, выражающим полное непонимание, ощущая во рту вкус расплавленного металла и невыносимый холод.

Шанхай, финансовый район, небоскреб «Цзиньмао».

Стекло и сталь офиса хедж— фонда были усыпаны осколками, которые хрустели под ногами. Среди этого хаоса, опираясь на перевернутый торговый терминал, стоял биржевой маклер в разорванном деловом костюме. Он, не переставая смеялся – это был не смех радости, а истерический, надрывный хохот, полный сломанной логики и ужаса. С его спины, разрывая дорогую ткань пиджака с характерным звуком рвущейся шерсти, вырывались два призрачных, синевато— светящихся щупальца. Они горели как сухой лед – обжигающе холодные, и каждое их движение сопровождалось пронзительным свистом рассекаемого воздуха. Щупальца бессознательно хлестали по воздуху, и там, где они касались стен из стали и стекла, оставались полосы расплавленного, дымящегося материала. Он не контролировал их, ощущая лишь леденящую пульсацию в позвоночнике; они были его истерикой, вышедшей наружу, и с каждым взмахом его смех становился все громче и безумнее.

Каир, рынок Хан— эль— Халили.

Воздух, еще недавно наполненный ароматами специй и криками торговцев, теперь был пропитан дымом и запахом страха. Старик— торговец, седой и сгорбленный, стоял на коленях посреди хаоса. Его губы шептали слова древней молитвы, цепляясь за них, как за якорь. Внезапно он замолк и замер, ощутив на лбу давящее тепло, быстро перешедшее в жгучую боль. На его лбу, прямо над переносицей, плоть бесшумно разошлась с влажным хлюпающим звуком, открыв третий глаз – абсолютно человеческий на вид, с темной радужкой и влажным блеском. Но взгляд его был пустым, бездушным, смотрящим сквозь людей и разрушения, в какую— то иную реальность.

Казалось, в хаосе превращений не было никакой логики. Но, присмотревшись, можно было бы заметить, что мутации зависят от психотипа и генетических особенностей: леденящие щупальца рвались наружу у тех, кто подавлял агрессию; плазменные разряды – у поглощенных работой и стрессом обитателей небоскребов; а новые органы чувств – у людей глубоко духовных, чей разум искал точку опоры в рушащемся мире. «Эхо» не просто ломало – оно выворачивало наружу самое сокровенное, делая внутреннее внешним, превращая метафоры в ужасающую физику.

Последние звуки старого мира угасали постепенно, слой за слоем, словно с мироздания снимали звуковую дорожку. Сначала погасли экраны смартфонов. Не просто погасли – они обратились в черные прямоугольники, холодные и безжизненные, как выжженная земля. Последние сообщения, фотографии близких, – все растворилось в цифровом небытии. Тишина начала свой путь с ладоней людей, сжавших мертвое стекло.

Затем умолкли двигатели. Машины, застывшие в вечных пробках на улицах городов, разом затихли. Рев моторов, клаксоны, скрежет тормозов – все сменилось оглушительной тишиной, нарушаемой лишь треском остывающего металла. Дороги превратились в металлические кладбища, где под проливным дождем пепла медленно умирали последние следы технологической эпохи.

Потом отключилось электричество. Города погрузились во тьму, более глубокую, чем любая ночь. Неоновые вывески, свет окон, мерцание экранов – все исчезло в единый миг. Только отсветы пожаров на низких облаках освещали руины цивилизации, придавая апокалипсису зловещее театральное освещение.

И наконец, наступила самая страшная тишина – тишина разорванных эфиров. Ни радио с безумными призывами, ни телевидения с последними новостями, ни спутниковой связи, связывавшей континенты. Эфир умер. Человечество, еще минуту назад связанное в единый цифровой организм, распалось на миллиарды изолированных клеток.

Теперь мир наполняли только первобытные звуки: отдаленные крики, доносившиеся из— за горизонта; вой ветра в пустых глазницах небоскребов; треск рушащихся конструкций. И под всем этим – нарастающий, едва уловимый, но всепроникающий гул «Эха Сна». Это был звук, который ощущался не ушами, а самой душой, вибрация, исходившая из самой ткани пространства— времени, напоминание о том, что новый хозяин реальности пробудился.