Читать книгу ИМПЕРИЯ БЕЗ МАГИИ (трилогия «ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН») - - Страница 1

КНИГА 2

Глава 1. Где чудеса снова попали под налог, а ведьма получила письмо с гербом бессмысленности

Империя проснулась с похмельем. После пира, устроенного драконами, улицы были усеяны обугленными листовками, в которых вчера призывали «верить в чудеса», а сегодня уже собирали подписи за «их безопасное регулирование». Дворцовые писцы торопливо переписывали указы, министры делили ответственность, а казначей с блаженной улыбкой подсчитывал новый источник дохода – «Налог на проявления сверхъестественного». С утра вышел свежий документ, пахнущий чернилами и лицемерием, озаглавленный: «О временном контроле над непредсказуемостью».

Лисса обнаружила конверт с красным сургучом на подоконнике, рядом с миской для кота. На печати красовался герб Империи – в виде спящего орла с перевязанными глазами. Она аккуратно вскрыла письмо, приготовившись к худшему, и не ошиблась.

Уважаемая гражданка (бывшая ведьма) Лисса фон Мар,

В соответствии с новым законом о гармонизации магических процессов, ваша таверна «Последний дракон» временно приравнивается к учреждению повышенной чудесности.

Вам предписывается в течение трёх дней предоставить:

Перечень всех аномальных посетителей.

Сведения о запасах магического алкоголя.

Документы, подтверждающие происхождение дракона, фамильяра и чувства юмора.

С уважением,

Департамент мирного контроля над хаосом.

Фрик выглянул из-за занавески. – Ну что там? Опять повышают налоги на сарказм?

– Почти. Теперь нам нужно доказать, что кот, дракон и вера в чудеса – не террористическая организация.

– Тогда всё ясно, – вздохнул Фрик. – Сдаёмся. Но требуем отдельную камеру для философов.

Пепелок, уже выросший до размеров телеги, сунул морду в окно, фыркнул, и от письма остался только дымящийся край.

– Прости, – сказал он. – Я нервничаю, когда чувствую бюрократию.

– Ничего, – сказала ведьма. – Это нормальная реакция организма.

В таверну вошла Тия, встряхивая волосы, на которых сидела пара искр. – Я была в городе. Там теперь ставят магические светофоры, чтобы чудеса переходили улицу только по правилам. Один уже взорвался от возмущения.

– Мир становится упорядоченным, – мрачно сказала Лисса. – Это всегда первый признак конца света.

Рован вошёл позже всех, в плаще цвета дождя и с выражением лица, от которого прокис бы даже хмель.

– Совет восстановлен. Новый Верховный Комиссар по безопасности чудес прибыл из столицы. И да, – он бросил на стол папку, – твоя таверна теперь в списке «потенциально вдохновляющих».

– О, это почти комплимент, – сказала ведьма. – Обычно они называют нас «опасно креативными».

– Хуже, – ответил он. – Комиссар – мой бывший наставник. Он знает, как я думаю.

Фрик хмыкнул. – Это беда. Значит, тебе придётся начать думать иначе.

На улице гудел город. Повсюду стояли палатки проверяющих, на каждом углу – плакаты: «Чудо без разрешения – преступление!» и «Сдайте магию добровольно – получите талон на рациональность!» Люди шли мимо с поникшими головами, будто их заставили поверить в скуку.

Ведьма вытерла руки о фартук, достала из-под стойки старую книгу с заклинаниями, переплетённую в кожу архивных документов, и сказала: – Ладно. Раз они снова объявили войну чудесам, придётся напомнить им, кто здесь начал этот фарс.

– И как мы это сделаем? – спросил Рован.

– Откроем официальный фестиваль магии. С бесплатным входом и драконьим фейерверком.

– Они нас за это арестуют.

– Зато с улыбкой, – сказала ведьма. – Это важно для прессы.

Фрик уселся на стол. – Предлагаю лозунг: «Мир без магии – это просто бухгалтерия с климатом».

Тия добавила: – И «Чудеса – не роскошь, а средство выживания».

– Отлично, – сказала ведьма. – Мы устроим им идеальный скандал.

Они провели вечер за планами. Фрик рисовал схему сценического заклинания, Пепелок тренировался выпускать дым в форме лозунгов, Тия варила зелье, которое должно было заставить чиновников на время говорить стихами. Ведьма, смеясь, писала списки участников: «все, кто устал жить по инструкции».

Когда солнце село, город зажёг огни – ровные, одинаковые, как зубы у чиновника. Лисса смотрела на них и думала: странно, как быстро человек забывает запах свободы, если ему предложить взамен комфорт.

Фрик сказал тихо: – Ведьма, а если мы проиграем?

Она ответила, не поворачивая головы: – Тогда хотя бы сделаем это красиво.

К полуночи таверна снова ожила. Пришли первые гости – старые ведьмы, уставшие наёмники, алхимики, у которых конфисковали вдохновение, и даже один бывший архивариус, решивший перейти на сторону жизни. Все говорили тихо, но в голосах их слышалось ожидание чего-то большего.

Рован встал у двери, как всегда настороженный, и спросил: – Мы действительно собираемся бросить вызов Империи?

– Нет, – сказала ведьма. – Мы собираемся напомнить ей, что даже Империя не может отменить смех.

Ночь прошла в подготовке. Пепелок чихнул, и в небо взлетела стая светящихся искр – они сложились в слова: «Завтра. Всё начнётся завтра».

Лисса стояла в дверях, глядя, как над городом гаснут последние звёзды. Она знала: завтра на их пороге будет стоять Комиссар. И, возможно, с ордером. Но где-то внутри она чувствовала то, что когда-то называла магией – живое, тихое пламя, которое не поддаётся учёту и не требует разрешений.

Она обернулась к своим друзьям и сказала: – Ну что, мои ненормальные, завтра мы снова станем преступниками.

Фрик ухмыльнулся. – Зато с отличным слоганом.

И мир, кажется, услышал. Потому что где-то далеко, за границей имперских земель, громыхнул первый раскат грозы – мягкий, как обещание перемен.

Ночь не спала. Империя тихо шевелилась, как старый зверь, чутко улавливающий запах неповиновения. Над крышами висели фонари нового образца – теперь они работали на «обезвреженной магии», безопасной и сертифицированной, а потому светили скучно, ровно и без вдохновения. В таверне же всё дышало иначе: воздух был густ от предчувствия, на столах лежали разложенные карты, в котле лениво бурлило зелье под названием «А вдруг сработает», а в углу Фрик пытался приручить молнию в банке. Она сопротивлялась, шипела, но философ, похоже, получал от этого удовольствие.

Лисса сидела у окна, размешивая ложкой остатки кофе, в котором давно утонуло её отражение. В такие ночи мысли звенят громче колоколов. Империя без магии – это ведь не просто глупость, думала она, это попытка стереть само чувство неожиданного. Как будто кто-то решил объявить скуку национальной добродетелью. Вздохнула, поднялась, подошла к Пепелку. Тот спал, свернувшись клубком, и посапывал с таким шумом, будто во сне гонял стаю метеоров. Ведьма прикрыла его крылом одеяла и сказала: «Если нас завтра сожгут, ты хотя бы выспись».

Рован, как обычно, не спал. Он стоял у двери, слушал ночь и напряжённо жевал травинку, от которой становился ещё мрачнее.

– Ты нервничаешь, – сказала ведьма.

– Я всегда нервничаю, когда рядом люди с идеями, – ответил он. – Особенно с твоими.

– Тогда тебе со мной не повезло, – улыбнулась она. – У меня их слишком много.

Он усмехнулся краешком губ. – Да, я заметил. После каждой твоей идеи мне нужно новое пальто и новый паспорт.

На полке тикали часы. Вдруг стрелки дёрнулись, словно закашлялись, и начали двигаться в обратную сторону.

– Это нормально? – спросила Тия, выглядывая из кухни.

– Вполне, – ответила ведьма. – Мир просто проверяет, помним ли мы, что время – выдумка.

– А если они так и останутся?

– Тогда завтрак придётся готовить вчера, – заметил Фрик. – Зато экономия на ингредиентах.

Они засмеялись. Этот смех был как дыхание перед бурей – короткий, хриплый, но необходимый. Потом Лисса взяла со стола старый плащ, повесила его на плечи и сказала: «Я схожу в город. Надо узнать, как они готовятся к нашему фестивалю».

– Тебя же узнают, – сказал Рован.

– Узнают – значит, вспомнят. А память, – она усмехнулась, – худший враг любой Империи.

Город встретил её сыростью и сонным светом. На площади уставшие глашатаи приклеивали новые указы поверх старых, не глядя, что там написано. В воздухе пахло дождём и страхом. Лисса шла мимо рядов лавок, где продавали лицензированные талисманы – каждый снабжён номером, штампом и гарантией, что «никаких чудес не произойдёт без разрешения». Ведьма остановилась у одной витрины, где стояли стеклянные шары, в которых когда-то плавали мечты. Теперь они были пусты. Продавец зевнул, не узнавая её.

У поворота стояла группа детей, рисующих мелом на мостовой. Она наклонилась – рисунки были странно живыми: солнце улыбалось, дракон махал крылом, а над всем этим крупно было написано: «Когда взрослые забудут, мы напомним». Ведьма задержала дыхание. Кто-то ещё помнит.

Она пошла дальше и вскоре заметила знакомый плащ – серый, с выцветшим гербом Империи. Комиссар. Он стоял у фонтана, разговаривая с магистрами контроля. Тот самый наставник Рована – Клавдий Мортен, человек, который мог объяснить бессмыслицу так, что она выглядела как план. Его голос был мягок и опасен, как шёлковая верёвка.

– Угроза хаоса, – говорил он, – всегда начинается с улыбки. Поэтому любые проявления веселья в магических заведениях нужно фиксировать и протоколировать. Смех, друзья мои, – это форма неподконтрольной энергии.

Лисса едва сдержалась, чтобы не хмыкнуть вслух. Подкралась ближе, заслушалась. Мортен продолжал:

– Завтра мы устроим проверку в таверне этой ведьмы. Каждую ложку, каждый взгляд – под наблюдение. А дракона… его нужно будет доставить для анализа.

Ведьма почувствовала, как внутри неё поднимается что-то похожее на радость. Потому что если они решили прийти сами, значит, праздник действительно состоится.

Она вернулась, когда небо уже светлело. Пепелок зевал, выдыхая облака дыма в форме бюрократических печатей. Фрик дремал на столе, а Рован чистил меч – привычка, от которой его не могло отучить даже спокойствие.

– Ну что? – спросил он.

– Всё идёт идеально, – ответила ведьма. – Они придут.

– Кто?

– Все, кто считает чудо угрозой. А значит, у нас будет публика.

Тия вынесла поднос с завтраком: омлет с искрами и кофе, который сам себя подогревал от настроения.

– Ты хоть понимаешь, что это безумие? – спросила она.

– Конечно. Но это ведь не преступление – пока не попадёмся.

День прошёл как во сне. К вечеру они украсили таверну гирляндами из светящихся трав, расставили по столам бутылки с зельями, которые имели свой характер, и вывесили баннер: «Фестиваль нелицензированных чудес. Вход свободный, здравомыслие оставьте у двери».

К первому закату пришли десятки людей. Кто-то в масках, кто-то в плащах, кто-то просто потому, что устал бояться. И в каждом взгляде Лисса видела то самое пламя, которое невозможно погасить – даже налогами.

Музыка заиграла сама собой, будто мир вспомнил, как звучит радость. Пепелок выпустил первый салют, и небо расцвело огненными словами: «Живите с ошибками, но живите!» Толпа зааплодировала, и впервые за много месяцев город звучал не как механизм, а как сердце.

А потом на пороге появилась тень. Высокая, в плаще с эмблемой Империи, с лицом, которое помнило только долг. Комиссар Мортен. За ним – отряд. Ветер принёс запах холодного железа.

– Госпожа фон Мар, – произнёс он ровно. – Ваша деятельность нарушает…

– Многое, – перебила ведьма. – Но, знаете, иногда нарушать – единственный способ вспомнить, что ты жив.

Он посмотрел на неё, потом на толпу, на дракона, который дремал в углу, и вдруг тихо сказал:

– Вы играете с огнём.

– Разумеется, – улыбнулась Лисса. – Без этого не горит ни одно утро.

И Пепелок снова чихнул. На этот раз искры сложились в слово: «Началось».

Империя, возможно, и думала, что пришла арестовать ведьму. Но на самом деле она просто явилась на собственное пробуждение.

Глава 2. Где герб Империи потерял одно крыло, а ведьма нашла новое применение бюрократам

Фейерверк длился ровно до того момента, когда первый из чиновников понял, что аплодирует. В воздухе висел запах озона и карамели, дракон с наслаждением дремал под вывеской «Алкоголь лицам с магической предрасположенностью», а толпа всё ещё хлопала, не совсем понимая, кто кого победил. Мортен снял перчатку, бросил на землю, как вызов, и сказал: «Закрыть таверну. Конфисковать чудеса». Но фраза не успела долететь до адресата – Пепелок лениво зевнул и выпустил дым в форме герба Империи, у которого отлетело одно крыло. Толпа взревела, кто-то засмеялся, и в этот момент порядок окончательно уступил место веселью.

Лисса поднялась на стойку, как на трибуну, и громко произнесла: «Друзья, добро пожаловать на первый в истории Фестиваль нелицензированной радости! Не уходите – это единственное мероприятие, где арест может быть частью шоу!» Толпа захлопала, а Фрик откуда-то достал медный колокол и зазвенел им, как будто объявлял начало новой эпохи.

Мортен нахмурился. – Госпожа фон Мар, вы осознаёте, что препятствуете исполнению закона?

– Разумеется, – ответила она. – Это мой любимый спорт.

– Тогда вы вынуждены будете пройти со мной.

– С радостью, – улыбнулась она, – но придётся подождать, пока я закончу речь. Я всё-таки ведущая.

Он шагнул вперёд, но в этот момент из зала раздался хор голосов: старушки, торговцы, алхимики, дракон – все начали петь. Это было что-то между гимном и насмешкой, нестройное, но живое. Мортен остановился. Ему, человеку формулы, не хватило слова, чтобы описать хаос.

Рован, стоявший у двери, тихо сказал: «У нас есть минута. Потом придут солдаты».

– Этого достаточно, – ответила ведьма.

Она взмахнула рукой, и лампы, висевшие под потолком, вспыхнули зелёным. Из бутылок поднялись огненные нити, переплелись в воздухе, превращаясь в гигантскую надпись: «Империя без магии – это чай без воды». Смех разнёсся по залу, и даже пара чиновников не удержалась, прикрыв рот бумагами.

Мортен медленно вынул перо из нагрудного кармана – символ власти, острее любого меча.

– Вы подписали себе приговор, ведьма.

– Отлично, – ответила она. – А можно расписаться вашим пером?

Пепелок вдруг поднял голову и сказал: «Знаешь, Лисса, кажется, я начинаю понимать людей. Когда им слишком страшно, они начинают шутить».

– Да, – кивнула она, – а когда шутить запрещают, остаётся только гореть.

И дракон поднялся. От него пахло жаром, солнцем и свободой. Люди расступились, но не убежали. Мортен сделал шаг назад, впервые за многие годы растерянно.

– Не бойтесь, – сказала ведьма. – Это просто напоминание, что чудеса существуют даже без протокола.

Она шепнула Пепелку на ухо, и тот выдохнул огромный клуб дыма, из которого сложилась фигура танцующего чиновника с крыльями. Толпа взорвалась смехом, а Мортен побледнел.

В этот момент в дверь вбежал гонец, перепачканный пылью.

– Господин Комиссар! Из столицы приказ! Новый указ!

Мортен выхватил бумагу, пробежал глазами и побледнел ещё больше.

– «Все проявления магии подлежат учёту, если они приносят пользу экономике».

Он поднял глаза. – Ваш фестиваль признан… коммерчески выгодным.

Фрик рухнул в смех, Рован схватился за голову, а ведьма, едва сдерживая хохот, сказала:

– Видишь, мы легализовались. Даже революция не может устоять перед бухгалтерией.

Толпа снова зааплодировала, и Мортен, поняв, что битва проиграна не мечом, а смехом, тяжело опустился на стул.

– Вы не победили, – сказал он. – Вы просто отсрочили неизбежное.

– Конечно, – ответила ведьма. – Всё неизбежное нуждается хотя бы в отпуске.

Она подошла ближе, посмотрела ему в глаза и добавила:

– Ты ведь знаешь, Клавдий, когда-то ты сам верил в чудеса. Просто решил, что безопаснее их классифицировать.

Мортен отвёл взгляд. В его пальцах дрогнуло перо.

– А ты всё та же. Безрассудная, непослушная.

– Да, – сказала она. – И счастливая.

Он встал, взял со стола бутылку с зельем и выпил. Лицо его изменилось – в глазах промелькнула тень человека, которого он когда-то был.

– На одну ночь, – сказал он. – На одну ночь разрешаю вам безумие. Потом всё вернётся на свои места.

– На одну ночь, – повторила ведьма. – Иногда этого хватает, чтобы поменять век.

Музыка снова зазвучала. Люди танцевали, чиновники путались в отчётах, Фрик устроил философский конкурс на тему «Почему законы физики нуждаются в отпуске», а Пепелок уснул на крыше, согревая город своим дыханием.

Под утро ведьма вышла на улицу. Ветер разносил запах смеха и дыма. На горизонте медленно гасли огни имперских дирижаблей. Рован подошёл, усталый, но улыбающийся.

– Ты знаешь, они всё равно придут снова.

– Конечно, – ответила Лисса. – Но теперь у нас есть песня, кот и дракон. Этого, поверь, хватит на пару войн.

Они стояли молча, глядя, как над городом поднимается рассвет. И впервые за долгое время свет не казался им врагом.

Где-то за горами Империя готовила новые указы, штамповала новые запреты, писала новые инструкции. Но в этот миг, среди искр, дыма и запаха кофе, ведьма знала: пока кто-то смеётся – магия жива.

И когда первый луч солнца лёг на герб Империи, оказалось, что у орла действительно не хватает крыла. Второе, видно, улетело в сторону свободы.

Глава 3. Где министр рациональности встретил кофе с характером, а ведьма поняла, что революция пахнет ванилью и углём

Утро началось с неожиданного визита. Таверна ещё не успела остыть после ночи безумного фестиваля, как на пороге появился чиновник в идеально выглаженном мундире, с лицом, напоминающим небо перед дождём. На воротнике – эмблема Министерства рациональности, свежесозданного после того, как Министерство магии признали «излишне вдохновляющим». Мужчина держал в руках папку толщиной с моральный кодекс и сказал, не глядя: «Проверка после чуда».

Фрик, сидевший на стойке, с интересом наклонился вперёд. – Интересно, проверяют ли они чудеса на свежесть или на срок годности?

Чиновник не ответил. Он обвёл взглядом таверну, где на потолке ещё плавали остатки вчерашних фейерверков – ленивые искры, напоминающие о том, что веселье плохо поддаётся уборке.

– По пункту 12, параграфу 8, – начал он, – заведение, подозреваемое в превышении допустимого уровня вдохновения, подлежит инспекции.

Лисса медленно подняла глаза от чашки кофе, в котором дымился символ бесконечности.

– Проходите, – сказала она. – Только осторожно, вдохновение оставляет пятна.

Он открыл папку, достал перо и спросил: – Есть ли в заведении предметы, обладающие непредсказуемыми свойствами?

– Только я, – ответила ведьма. – И мой кот. Но он тоже иногда считает себя философом.

Фрик кивнул. – Иногда – это когда я не сплю.

– И часто ли это случается? – спросил чиновник, морща лоб.

– С тех пор как вы запретили сны – постоянно, – ответил Фрик.

Чиновник записал что-то в блокнот, не заметив, что чернила на его пере сменили цвет на радужный. Он продолжил:

– Ваше заведение подозревается в нарушении указа о гармонизации общественного сознания.

– Это где нужно радоваться строго по расписанию? – уточнила ведьма. – Или где за грусть теперь взимают пошлину?

Он поднял голову. – Ваша ирония зафиксирована.

– Надеюсь, в хорошем освещении, – усмехнулась Лисса.

В это время Пепелок спустился с чердака. Его крылья чуть задевали люстру, а на шее висел фартук с надписью «Главный бариста».

– Желаете кофе? – спросил дракон самым вежливым тоном, на какой был способен существо, недавно чуть не съевшее инспектора.

– Нет, спасибо, – ответил чиновник.

– Тогда зря пришли, – сказал Пепелок. – У нас без кофе люди теряют магическое чувство смысла.

Лисса подала ему чашку. Кофе зашипел, в нём появилась лёгкая пенка с узором, напоминающим герб Империи, но с языком, высунутым наружу. Чиновник побледнел.

– Это провокация?

– Это капучино, – сказала ведьма. – Иногда разница неочевидна.

Он отодвинул чашку и достал новую бумагу. – Согласно последним изменениям, вы обязаны зарегистрировать каждого посетителя.

– Даже тех, кто приходит во сне? – спросила Тия, выглядывая из кухни. – У нас постоянные клиенты из подсознания.

– Сонные личности подлежат особому учёту, – ответил он серьёзно.

Фрик закашлялся от смеха. – Империя начинает вторгаться даже в REM-фазы. Осталось ввести пошлину на мечты.

Чиновник посмотрел на них как на диагноз. – Я вижу, здесь царит коллективное нарушение дисциплины мышления.

– Нет, – сказала ведьма. – Здесь царит утро после надежды. А это куда опаснее.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент дверь распахнулась, и внутрь вошла женщина в зелёном плаще с эмблемой Пресс-бюро. В руках – блокнот, глаза – полные любопытства.

– Я от столичной газеты, – произнесла она. – Говорят, вы провели самый масштабный несанкционированный праздник за последние сто лет. Хотелось бы взять интервью.

Чиновник вскочил. – Без разрешения Совета это невозможно!

Журналистка улыбнулась. – Уже возможно. Ваше министерство только что признано ответвлением культурного департамента. А это значит, всё, что происходит здесь, автоматически становится достоянием искусства.

Ведьма подняла бровь. – Видите, чудеса не исчезли, они просто нашли лазейку в бюрократии.

Толпа начала собираться у дверей. Люди шли посмотреть на ту самую таверну, где официально нарушали здравый смысл. Кто-то принёс гитару, кто-то – пироги, один старый маг даже притащил тележку с надписью: «Магия – не преступление, а побочный эффект энтузиазма».

Пока чиновник метался между обязанностью и растерянностью, Лисса наклонилась к Пепелку:

– Кажется, мы снова на грани катастрофы.

– Прекрасно, – сказал дракон. – В прошлый раз это было весело.

Рован вошёл с улицы, покачивая мечом, словно это была ложка от супа.

– В городе паника. Все говорят, что в таверне ведьмы снова зажгли звёзды без разрешения.

– Неправда, – сказала Лисса. – Мы просто не выключили старые.

Чиновник, видимо, решив, что борьба с поэзией бесполезна, достал из кармана документ и положил на стойку.

– Подпишите. Раз вы всё равно считаете себя вне закона, пусть хотя бы будет бумага.

Лисса взглянула – сверху было написано: «Акт об отклонении от предсказуемости». Она улыбнулась. – Это лучший договор, что я когда-либо видела.

Он вздохнул, устало собирая бумаги. – Вы думаете, всё это шутка. Но Империя не любит, когда над ней смеются.

– Империя, – ответила ведьма, – просто забыла, что смех – это форма уважения. Только к тем, кто его заслужил.

Он посмотрел на неё, впервые без злости. – Может быть. Но смеяться всё равно опасно.

– Опасно, – согласилась она. – Но молчать – смертельно.

Снаружи вновь заиграла музыка. Люди танцевали, чиновник сжимал бумаги, словно молитвенник, а ведьма смотрела на всё это с тихой радостью. Фестиваль закончился, но началось нечто другое – медленное пробуждение.

Когда все разошлись, Лисса осталась одна. Кофе на столе остыл, но запах его всё ещё был жив – ваниль, уголь и немного тревоги. Она подумала: магия – не сила, не проклятие, а просто память о том, что мир может быть удивительным. Даже если для этого приходится каждый день придумывать заново законы физики и любви.

За окном ветер тихо перевернул вывеску. Теперь там было написано: «Империя без магии. Но с кофе». Ведьма рассмеялась и шепнула Пепелку: – Пожалуй, начнём с революции завтра. Сегодня нужно дожарить булочки.

И пламя в очаге отозвалось тихим урчанием, как будто соглашаясь: никакая власть не страшна тому, кто умеет смеяться и варить кофе, который не поддаётся классификации.

Ночь снова опустилась на город, как слишком плотное одеяло – со складками тумана, запахом мокрой черепицы и редкими звуками дальних шагов. В таверне «Последний дракон» тихо потрескивал очаг, свет от него окрашивал стены в янтарные пятна, и каждый из них словно хранил отблеск вчерашнего смеха. За стойкой Лисса мыла кружки, лениво, будто совершала ритуал очищения не от грязи, а от излишков смысла.

После визита чиновников и журналистки весь день приходили странные люди – одни приносили подарки, другие хотели «почувствовать магию из первых рук». Один художник даже пытался нарисовать Пепелка, но тот в ответ нарисовал художника дымом, причём значительно красивее оригинала. Теперь, когда всё наконец стихло, ведьма впервые позволила себе усталость. Она села у окна, посмотрела на улицу: мокрый булыжник отражал редкие огни, как если бы город случайно разлил звёзды. В отражении её лица в стекле блестели два разноцветных глаза – один серый, другой янтарный. Она вспомнила, как однажды в детстве мать сказала: «Так бывает у тех, кто умеет видеть мир одновременно снаружи и изнутри».

Тогда Лисса решила, что это не дар, а проклятие: слишком уж много приходилось замечать. Но теперь поняла – без этого невозможно варить хороший кофе и выживать в Империи, где даже здравый смысл имеет форму отчёта.

Пепелок, свернувшийся у камина, сонно приоткрыл глаз. – Опять думаешь?

– Привычка, – ответила ведьма. – Стараюсь бросить.

– Получается плохо. Ты даже коту философию объясняешь как рецидив.

Она улыбнулась. – Ну, кто-то же должен помнить, зачем мы вообще начали всё это.

– Ради бесплатных булочек, – подсказал дракон.

– Почти, – сказала Лисса. – Ради того, чтобы людям снова стало интересно жить.

За окном вдруг послышался странный шум, словно кто-то пытался подметать небо. Ведьма вышла наружу и увидела мальчишку лет десяти. Он стоял посреди улицы с веником из серебристых веток и поднимал его к звёздам.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Помогаю им светить, – серьёзно ответил мальчик. – Они сегодня какие-то усталые.

Лисса почувствовала, как у неё внутри что-то щёлкнуло – то ли боль, то ли нежность. Она протянула руку, погладила его по голове.

– Продолжай, – сказала тихо. – У тебя неплохо выходит.

Когда она вернулась в таверну, на столе сидел Рован. Он уже без плаща, но с таким видом, будто собирался защищать кого-то от всего мира, включая самого себя.

– Знаешь, – сказал он, – сегодня по городу пошёл слух, будто ты собираешь армию из шутников.

– Отлично, – ответила ведьма. – Я всегда мечтала о дивизии с чувством юмора.

– Они думают, что это опасно.

– Конечно опасно. Смех – оружие массового просветления.

Рован помолчал, потом спросил: – А ты не боишься?

– Каждый день. Просто привыкла держать страх в правом кармане, рядом с мелочью.

– Зачем с мелочью?

– Чтобы не звенел слишком громко.

Пепелок лениво перевернулся на другой бок. – Вы опять обсуждаете философию на голодный желудок. Может, хоть раз поговорим о чём-то полезном – например, кто завтра идёт за молоком?

Ведьма рассмеялась. – Ты. У тебя крылья.

– Ага, и клыки. Хочешь, чтобы я снова напугал молочницу?

– Если она перестанет пугаться, значит, революция удалась.

Рован улыбнулся – редкое зрелище, от которого даже огонь в камине стал теплее. Он достал из кармана клочок бумаги.

– Нашёл это на рынке. Смотри.

На листке было нарисовано что-то вроде плаката: «Империя нуждается в героях! Добровольцы против нелицензированной магии!» Внизу – подпись: «Клавдий Мортен».

Лисса покачала головой. – Он упрям, как жевательный амулет.

– И влиятельный. – Рован задумчиво посмотрел на неё. – Ты ведь знаешь, чем всё это может кончиться.

– Конечно, – сказала она. – Вторым фестивалем.

Пепелок фыркнул дымом, который принял форму вопросительного знака. – А если серьёзно?

– Тогда третьим, – ответила ведьма.

Они замолчали. Снаружи тихо шумел дождь, и каждый капельный удар казался пунктом в новой книге Империи, которую она сама писала, не осознавая. На стене тикали часы – те самые, что ходили в обратную сторону. Теперь они снова шли правильно, будто устали спорить со временем.

Лисса встала, подошла к стойке и сняла со стены старый плакат – пожелтевший, с надписью «Запрещается использование магии без надлежащего свидетельства». На обороте кто-то мелом приписал: «А как насчёт использования души?» Ведьма провела пальцем по надписи и тихо сказала:

– Знаешь, Рован, самое страшное не то, что они запретили чудеса. А то, что люди почти согласились.

Он кивнул. – Тогда, может, пора показать им что-то, чего нельзя согласовать приказом.

– Например?

– Истину.

Она усмехнулась. – Истина – плохой актёр, всегда переигрывает. Лучше начнём с легенды.

Пепелок поднял голову. – Только не ту, где я съел архивариуса.

– Нет, другую, – сказала ведьма. – Ту, в которой дракон учит людей дышать огнём, чтобы не мёрзнуть от страха.

Дракон фыркнул, но в глазах его мелькнуло что-то вроде гордости. Ведьма знала – он не признается, но именно такие истории держат этот мир на плаву. Не герои, не войны, не приказы, а смех у костра и сказки, в которых даже ложь работает на добро.

Она налила себе ещё кофе. Напиток зашипел, принял цвет рассвета.

– Знаешь, Пепелок, – сказала она, – если бы Империя попробовала наш кофе, она бы перестала воевать.

– Или начала бы варить налоги на совесть, – отозвался дракон.

– Вот именно, – кивнула Лисса. – Поэтому мы никогда им не расскажем рецепт.

Когда все наконец разошлись спать, ведьма осталась одна. Села у окна, смотрела на огонь и думала, что, может, магия – это просто способность замечать красоту даже в самых нелепых законах. И что, возможно, её миссия не в том, чтобы разрушить Империю, а в том, чтобы научить её смеяться над собой, пока не станет легче дышать.

В этот момент часы снова дёрнулись и зазвенели. Стрелки остановились ровно на полночь, и от них разошёлся тихий звон, похожий на дыхание мира. Ведьма закрыла глаза, прислушалась. Ей показалось, что где-то далеко – за горами, за документами, за стенами министерств – кто-то тоже засмеялся. Может быть, Мортен. Может быть, сама Империя. А может, просто звёзды, уставшие быть свидетелями безумия, решили подмигнуть в ответ.

Так закончился день, когда даже чиновник понял: нельзя бороться с тем, что пахнет ванилью и углём, потому что это запах жизни. И если кто-то спросит потом, когда началась новая эпоха, Лисса скажет – в тот вечер, когда кофе зашипел громче страха.

Глава 4. Где кот вступил в профсоюз, дракон стал поэтом, а Империя объявила охоту на здравый смысл

Утро пахло дождём, гарью и корицей. С улицы доносился шум рынка: люди спорили, торговались, смеялись, будто ничего не изменилось, будто не висело над городом новое распоряжение Совета, напечатанное чернилами тревоги. В таверне же стояла особенная тишина – не мёртвая, а настороженная, как перед началом спектакля, когда публика уже села, но занавес ещё не поднят. Лисса сидела за столом, склонившись над письмом с имперской печатью.

– «Согласно указу №13, – прочла она вслух, – все существа, обладающие признаками самосознания и не прошедшие аттестацию, подлежат временной изоляции».

Фрик зевнул, поднял хвост и флегматично произнёс: – Значит, я теперь вне закона? Прекрасно. Надеюсь, за это полагается повышение.

– Полагается ошейник, – вздохнула ведьма.

– Ошейник – символ угнетения, – сказал кот. – Я требую профсоюз.

Пепелок поднял голову из-за стойки. – Если ты вступишь в профсоюз, я тоже. Мне нужна защита от чрезмерных ожиданий.

Лисса отложила письмо, потёрла виски и сказала: – Мы и есть профсоюз. Маленький, шумный и абсолютно бесполезный.

Рован вошёл с улицы, на плечах его лежал плащ, мокрый, как вчерашний закат. В руках он держал газету – свежий выпуск «Имперского вестника».

– Они пишут, что мы вдохновляем людей на бунт.

– Ну хоть что-то полезное, – сказала ведьма.

– И ещё добавили, что дракон читает стихи о свободе.

– Это ложь, – фыркнул Пепелок. – Я читал про кофе.

Рован развернул газету и показал заголовок: «Огнедышащая угроза: как кулинарные метафоры подрывают основы государства». Ведьма рассмеялась.

– Боже, у них, наверное, есть целое министерство по борьбе с метафорами.

Фрик забрался на стойку, уселся, обвив хвостом чашку. – Предлагаю встречные меры. Создать Общество защиты здравого смысла.

– Его же сразу запретят, – заметила ведьма.

– Тем лучше. Значит, он действительно будет работать.

Пепелок поднялся, прошёлся по залу, и каждая его чешуйка отражала пламя очага, превращая таверну в живую мозаику света.

– Я придумал, – сказал он. – Если Империя хочет аттестацию существ, мы проведём встречную: пусть люди докажут, что они ещё живые.

Лисса кивнула. – Отличная идея. Начнём с чиновников. Если у кого найдём хотя бы намёк на душу – сразу дадим премию.

Рован опустился в кресло. – Шутки шутками, но город уже разделился. Одни говорят, что мы – герои, другие – что ведьма сглазила правительство.

– А третьи, наверное, просто наслаждаются зрелищем, – сказала она.

– А ты?

– А я пытаюсь сварить кофе, который отменит депрессию.

Пепелок засмеялся, и из его ноздрей вылетели две искры, превратившиеся в слова «держись» и «дыши». Они повисли в воздухе, как два тихих обещания.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла женщина с серебряными волосами, в плаще цвета чернил. Её звали Ардис, бывшая преподавательница Академии чудес, ныне безработная из-за «реформ». Она улыбнулась уголком губ.

– Говорят, у вас тут свободная зона?

– Свободная – да. Безопасная – нет, – ответила Лисса.

Ардис подошла ближе, поставила на стол свёрток. – Это список тех, кого уже арестовали за непредсказуемость.

Ведьма развернула свиток: сотни имён, от ремесленников до сказителей.

– Они собирают коллекцию, – тихо сказала она. – Скоро Империя начнёт торговать вдохновением по лицензии.

Пепелок посмотрел на неё долгим, печальным взглядом. – Знаешь, иногда мне кажется, что люди просто устали быть собой.

– Нет, – ответила Лисса. – Они устали бояться. А мы им напоминаем, что можно иначе.

Рован достал из-за пазухи амулет, старый, треснувший. – Мы можем попробовать то, что использовали раньше в Академии: скрывающее поле.

– И сколько оно продержится?

– До первой искренней эмоции, – ответил он.

– То есть три минуты, если повезёт, – усмехнулась ведьма.

Фрик фыркнул. – С такими защитниками неудивительно, что Империя побеждает скукой.

– Скука – их оружие массового поражения, – сказала Ардис. – Но мы всё ещё умеем удивляться, и это уже победа.

Снаружи загрохотало. Улица вздрогнула от шагов патруля. Рован резко поднялся. – Они идут сюда.

Лисса посмотрела на дверь, потом на своих друзей. – Значит, пора сыграть последнюю партию сегодняшнего дня.

Она щёлкнула пальцами, и табличка «Открыто» на двери мигнула и превратилась в надпись «Закрыто для реальности». Свет в таверне изменился: тени стали мягче, запах дыма – слаще, а воздух – плотнее, как будто внутри заведения время перешло на другой график.

Солдаты вошли. Впереди шёл тот самый Мортен. Его лицо было всё таким же собранным, но в глазах мелькнула усталость. Он огляделся, увидел ведьму и сказал:

– Вы снова превратили заведение в театр.

– Нет, – ответила она. – Это просто жизнь без цензуры.

Он подошёл ближе. – Я получил приказ доставить вас в столицу.

– И вы, конечно, не могли отказать, – произнесла Лисса.

– Я служу Империи.

– А кто служит вам, Клавдий?

Он не ответил. Только сжал кулаки. Фрик негромко мурлыкал на стойке, создавая странный звуковой фон, будто время само замедлялось. Пепелок тихо сказал:

– Может, отпустим его? Пусть подумает.

– Он не умеет думать без инструкции, – прошептала ведьма.

Мортен достал документ. – Вы арестованы за подстрекательство к чудесам.

– Это звучит почти как комплимент, – улыбнулась Лисса. – Спасибо.

Солдаты двинулись вперёд, но вдруг лампы вспыхнули, и из огня в очаге выросли фигуры – дымные, танцующие, сотканные из света. Это были образы тех, кого арестовали: они улыбались, подмигивали, будто говорили – «мы здесь». Солдаты остановились, один даже перекрестился.

– Что это? – спросил Мортен.

– Память, – ответила ведьма. – Её нельзя арестовать.

Тишина стояла густая, как тёплый мёд. Потом кто-то из солдат снял шлем, положил его на стойку и тихо сказал:

– Моя сестра тоже была в списке. Я… устал делать вид, что этого нет.

Мортен повернулся к нему, но уже поздно: волна чего-то живого, неуправляемого прошла по залу. Люди начали шептать, вспоминать имена, и от каждого слова в воздухе рождались искры. Ведьма посмотрела на это всё и вдруг поняла – магия возвращается не потому, что её позвали, а потому, что перестали в неё не верить.

Она посмотрела на Мортена, сказала спокойно:

– Вот, Клавдий. Это и есть наш профсоюз. Живые.

Он молчал. Бумаги выпали из рук, перо треснуло пополам. За дверью завыли сирены, но никто не двинулся. Мир, казалось, на мгновение замер, прислушиваясь к собственному дыханию.

Так начиналась новая глава – не войны и не мира, а смеха, который не требовал разрешения.

Дождь усиливался, будто небеса пытались смыть с улиц слишком много накопленного страха. В таверне «Последний дракон» воздух был тёплый и пах дымом, сдобой и той нервной надеждой, что появляется, когда понимаешь: точка невозврата осталась позади. Лисса стояла у окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу, соединяясь в длинные линии, похожие на письмена, которых никто не учил читать. Она устала, но внутренне светилась – как уголь после пожара, который ещё помнит, что значит гореть.

Фрик, устроившись на стойке, вылизывал лапу, демонстрируя философское спокойствие. Он заметил, как ведьма смотрит на мокрую улицу, и произнёс, не поднимая глаз: ты ведь знаешь, что Мортен вернётся.

Знаю, – ответила она. – Он из тех, кто ходит по кругу, пока не поймёт, где центр.

Кот кивнул. – А когда поймёт, будет уже поздно – круги превратятся в спираль.

Пепелок вздохнул, раздув ноздри, и из них вылетело немного дыма в форме вопросительного знака. Что теперь?

Теперь – жить, – сказала Лисса. – А это, между прочим, самая трудная форма сопротивления.

Она подошла к стойке, налила себе кофе, добавила корицу и каплю молока. Напиток зашипел, словно спорил, и в его поверхности отразилось пламя очага, похожее на глаз древнего дракона. Ведьма улыбнулась. – Даже кофе сегодня с характером.

Он всегда с характером, – сказал Пепелок. – Просто обычно ты не замечаешь, когда он на тебя обижается.

Тия вошла с кухни с подносом пирогов и осторожно поставила их на стол. На щеках у неё были муки и следы усталости, но в глазах – блестела решимость.

Имперские проверяющие прошли к северной дороге, – сказала она. – Похоже, ищут тех, кто всё ещё способен мечтать.

Тогда они далеко не уйдут, – ответила ведьма. – Сон – самая сложная форма конспирации.

Фрик зевнул, вытянул лапы и, не открывая глаз, заметил: мне кажется, Империя скоро введёт налог на вдох.

Уже ввела, – сказала Лисса. – Просто пока взимает его страхом.

Рован появился из тени, тихо, как человек, который давно разучился стучать в двери. Он снял капюшон, волосы прилипли к вискам, глаза потемнели.

На востоке начались облавы. Говорят, Совет собирается ввести новый указ – об обязательной сертификации эмоций.

Пепелок фыркнул. – То есть теперь радоваться можно только по утверждённому графику?

Рован кивнул. – И грустить – строго в пределах допустимой нормы.

Лисса поставила чашку, посмотрела на него внимательно. – Ты устал.

Он усмехнулся. – Слишком много реальности на квадратный метр.

Здесь её поменьше, – сказала ведьма. – Можешь отдышаться.

Он сел у камина, провёл ладонью по лицу и тихо произнёс: я не знаю, на чьей я стороне.

Фрик повернул голову. – На стороне кофе. Это всегда надёжно.

Лисса улыбнулась. – Или на стороне тех, кто ещё способен шутить.

Они замолчали. Пламя в очаге потрескивало, дождь стучал по крыше, словно писал письмо, но забыл адресата. Пепелок поднялся, подошёл к двери, распахнул её настежь.

Ветер ворвался внутрь – пахнул солью, металлом и дальним громом. На улице стоял человек с плащом, наброшенным поверх армейского мундирa. В руках у него была маленькая клетка, внутри которой светилась искра – живая, дрожащая, похожая на дыхание.

Он шагнул внутрь, поставил клетку на стол. – Это то, что осталось от Песни. Они забрали всё остальное.

Лисса наклонилась. Внутри клетки светилось крошечное существо – не птица и не дух, скорее сама идея звука, пойманная в стеклянную тюрьму. Она осторожно прикоснулась к прутьям, и от пальцев пошёл тёплый отклик, словно кто-то откликнулся внутри неё самой.

Где ты её нашёл?

В старом театре, – ответил мужчина. – Они называют это ликвидацией искусства.

Пепелок шевельнул крыльями. – Если это ликвидация, то я – королевский бухгалтер чувств.

Фрик спрыгнул на стол. – А я – аудитор совести.

Лисса посмотрела на крошечное сияние. Оно трепетало, но не угасало. – Её можно спасти.

Рован поднял голову. – Как?

Как всегда, – сказала она. – Слушать.

Она закрыла глаза, и в зале стало тихо, как перед бурей. Сначала зазвучали мелкие, еле слышные ноты, потом они переплелись в мелодию – не человеческую, не драконью, а ту, что знает только сам воздух. Фрик перестал шевелиться, даже Пепелок не дышал. Песня росла, и стены таверны наполнялись ею, будто каждый кирпич вспомнил, зачем был создан.

Когда звук стих, клетка раскрылась сама. Искра взлетела вверх, превратилась в тонкий луч света и исчезла сквозь потолок. Лисса открыла глаза. В углу тихо потрескивал огонь, и все чувствовали, что что-то изменилось – едва заметно, но необратимо.

Рован тихо сказал: это было…

Живое, – закончила ведьма. – А значит – опасное.

Мужчина, принесший клетку, поклонился и ушёл, растворившись в дожде. За ним остался лишь запах озона и еле слышный аккорд.

Лисса посмотрела на своих друзей. – Империя думает, что магия – это сила. Но она ошибается. Магия – это память о том, что мы чувствовали, прежде чем начали бояться.

Фрик моргнул. – Тогда мы все ходячие артефакты.

– И каждый день рискуем проснуться реликвиями, – добавил Пепелок.

Они засмеялись, и смех их был хрипловатым, усталым, но настоящим. Снаружи гром отозвался гулом, как аплодисменты.

Позднее, когда все уснули, Лисса сидела у окна и писала что-то в старую книгу с чёрной обложкой. Не заклинание – письмо. В нём не было ни адреса, ни подписи, только фраза: «Если завтра запретят чудеса, начни с чашки кофе и смеха. Этого хватит, чтобы вернуть солнце».

Она закрыла книгу, поставила её рядом с очагом и, прежде чем погасить свет, прошептала: пусть Империя ищет ведьм, а найдёт просто людей, которые умеют любить и не боятся поджаривать булочки в тени драконьего дыхания.

За окном дождь стих. В небе открылся просвет, и сквозь него на мгновение показалась звезда – наглая, яркая, неподконтрольная. Она мигнула ведьме, как будто говорила: продолжай.

Глава 5. Где завтрак оказался пророчеством, а кот – кандидатом в министры

Утро выдалось подозрительно спокойным, как будто сама погода решила взять отгул. Небо над городом стояло ровное, безмятежное, лениво-голубое, и только дым от печных труб поднимался вверх, напоминая, что жизнь, несмотря ни на какие указы, продолжается. В таверне пахло свежими булочками, обжаренным сахаром и лёгкой тревогой – той самой, что обычно витает над домом, где давно перестали верить в случайности. Лисса стояла за стойкой и взбивала сливки, когда Фрик ввалился на кухню с видом кошачьего полководца, одержавшего важную победу над моралью.

– Принято решение, – объявил он торжественно. – Я иду в политику.

Лисса чуть не выронила ложку. – Прекрасно. Империя как раз нуждается в котах с инициативой.

– Не котах, – поправил он. – Министрах здравого смысла.

Пепелок фыркнул из угла, где пытался завести самовар, и тот, кажется, завёлся обратно. – Сомневаюсь, что Империя готова к такому потрясению.

– Ничего, – ответил кот. – Мы ведь тоже не были готовы к Империи, и как-то справились.

Тия вбежала с подносом, на котором дымились кружки кофе. – Улица полна слухов, – сказала она. – Говорят, Совет готовит новый указ – «о нравственной чистоте речи».

– Отлично, – сказала ведьма. – Теперь, чтобы выругаться, придётся заполнять бланк.

– Или запрашивать разрешение на сарказм, – добавил Фрик.

Все рассмеялись, но смех вышел с привкусом грусти. Они уже привыкли к тому, что абсурд – это форма государственного устройства.

Рован вошёл, высокий, усталый, с каплями дождя на плаще. Он выглядел так, будто ночь провёл не во сне, а в беседе с совестью.

– Новости не радуют, – сказал он. – В столице началась кампания по «обезвреживанию эмоциональных аномалий».

– Это как? – спросил Пепелок. – Империя снова воюет с чувствами?

– Теперь официально, – ответил Рован. – На улицах висят плакаты: «Бдительность – вместо вдохновения».

Фрик запрыгнул на подоконник и протянул лапу к солнцу, пробившемуся сквозь облака. – Если они запретят свет, я объявлю голодовку.

Лисса подала Ровану кружку. – Тогда они откроют Департамент снабжения темнотой.

Он сел, глотнул кофе и тихо сказал: – Иногда я думаю, что этот мир просто устал от себя.

– А мы – его утренняя побудка, – ответила ведьма. – С грохотом, ароматом и котом.

Тишина повисла между ними, густая и теплая. Потом Тия осторожно спросила:

– А если они придут снова?

– Тогда будем кормить, – сказала Лисса. – Ничто так не обезоруживает власть, как вкусная еда и уверенность, что её никто не боится.

Пепелок улыбнулся дымом. – Мне кажется, ты путаешь революцию с завтраком.

– Не путаю, – ответила ведьма. – Просто завтрак дольше хранится в памяти.

В этот момент дверь распахнулась, и внутрь ворвалась женщина в плаще из газетных страниц. В руках у неё была папка, перевязанная лентой.

– Срочные вести! – объявила она, тяжело дыша. – Совет признал смех непатриотичным.

Фрик издевательски потянулся. – Прекрасно. Теперь за каждый анекдот нас будут сажать в тюрьму для остроумных.

– Её уже строят, – сказала женщина. – Из мрамора и скуки.

Лисса взяла у неё папку, полистала документы. Среди стандартных формулировок вроде «подрыва основ стабильности» мелькали странные приписки: «заметно улыбается», «отказывается от уныния», «подозрительно вдохновлён».

– Они боятся радости, – сказала ведьма. – Это самое заразное из всех чувств.

– И не поддаётся вакцинации, – добавил Пепелок.

Рован сжал кулаки. – Мы должны что-то сделать.

– Уже делаем, – сказала Лисса. – Мы смеёмся.

Она подошла к очагу, бросила туда щепоть сахара, и пламя на мгновение стало золотым, словно мир на секунду вспомнил, каково это – быть добрым.

– Каждый смех – заклинание, – сказала она. – И если его повторять достаточно часто, даже законы начинают хихикать.

Тия засмеялась первой – звонко, искренне, как человек, которому впервые позволили быть живым. За ней Пепелок, потом Фрик, потом сам Рован, неуклюже, с хрипотцой. Смех заполнил таверну, переплёлся с треском огня, с запахом теста, с гулом улицы, пока не стал чем-то вроде музыки.

Даже стены дрожали – от тепла, а может, от того, что впервые за долгое время слышали не страх, а радость.

Когда всё стихло, Лисса сказала: – Вот и всё оружие. Без пуль, без манифестов. Только дыхание и смех.

Фрик кивнул. – И булочки. Не забывай булочки.

Они снова рассмеялись, и в этот момент дверь приоткрылась – в щель заглянул мальчишка, тот самый, что когда-то подметал небо. В руках он держал маленький фонарь.

– Я принёс вам свет, – сказал он. – Чтобы вы не устали.

Лисса взяла фонарь, внутри которого мерцало пламя – не простое, а живое, будто отклик сердца.

– Спасибо, – сказала она. – А ты куда?

– Домой. Там мама плачет. Я хочу ей рассказать, что ведьмы не злые, просто у них слишком добрые коты.

Фрик фыркнул, но промолчал, лишь хвост его дрожал, выдавая смущение. Ведьма нагнулась, поцеловала мальчика в лоб.

– Иди. Но не верь тем, кто говорит, будто чудеса – это преступление. Они просто забыли, каково это – удивляться.

Когда он ушёл, тишина стала мягче, чем воздух. Лисса поставила фонарь на стойку, и его свет упал на старую табличку у двери. Буквы, потемневшие от времени, вдруг вспыхнули, и все увидели, что там, под слоями пыли, было написано: «Место, где начинается утро».

Рован усмехнулся. – Кажется, судьба у тебя с чувством юмора.

– И неплохим вкусом, – ответила ведьма. – Она выбрала лучшую кофейню Империи.

Фрик потянулся, зажмурился и сказал: – Пожалуй, я всё-таки пойду в министры.

– Почему?

– Потому что кто-то должен объяснить Империи, что жить – не преступление.

Лисса посмотрела на него, потом на своих друзей и тихо сказала: – Тогда начнём с завтрака. Все великие революции начинаются с того, что кто-то просыпается раньше остальных.

И в этот момент солнце вышло из-за туч, залив таверну мягким светом. Пепелок чихнул искрами, Фрик уронил ложку, Тия рассыпала муку, а Лисса, впервые за долгое время, просто стояла и улыбалась – без магии, без слов, но с тем самым чувством, которое даже Империя не могла запретить.

День тянулся лениво, как старый кот на подоконнике, и казалось, что весь город решил выдохнуть после ночи тревог. В «Последнем драконе» пахло дрожжами, подогретым элем и тем тихим уютом, который возникает там, где усталость не побеждает, а просто садится рядом. Лисса убирала со столов, напевая себе под нос старую балладу о ведьмах и налогах на чудеса, пока Фрик дремал на бочке с надписью «предчувствие урожая».

Рован сидел у окна, подперев щеку рукой. За стеклом проходили жители – кто-то с корзинами, кто-то с мятой газетой под мышкой, кто-то просто шёл, потому что ходить легче, чем думать. В воздухе висело странное ожидание, будто весь город чувствовал, что что-то назревает, но никто не мог сказать что именно.

Пепелок стоял у очага и мешал огромным половником содержимое котла. Изнутри доносились подозрительные звуки – то ли бульканье, то ли шёпот.

– Это точно суп? – спросила ведьма.

– Теоретически, – ответил дракон. – На практике – жидкий философский эксперимент.

– Если это опять зелье вдохновения, предупреждай заранее. В прошлый раз я три дня писала рецепты на потолке.

Фрик приоткрыл один глаз. – А может, оставить? Потолок всё равно пустует.

– Нет, – сказала Лисса. – У нас теперь заведение общественного назначения. С потолков должна капать стабильность.

Тия принесла поднос с булочками и поставила перед Рованом. Он взял одну, но не ел – просто смотрел, как пар поднимается к свету.

– Ты опять в мыслях, – сказала ведьма, садясь напротив.

– Я думаю, как долго им удастся держать людей в страхе.

– Пока у них не кончится бумага для приказов.

Он усмехнулся, но взгляд остался тяжёлым. – Знаешь, что самое страшное? Они верят, что делают правильно.

– Да, – ответила Лисса. – И это делает их особенно опасными. Но, – она кивнула на кота, – у нас есть своя контрмагия.

Фрик потянулся, лениво умываясь. – Сарказм и выпечка. Универсальные средства.

Пепелок громыхнул крышкой котла. – И философский суп. Не недооценивай кулинарию.

Снаружи кто-то постучал. Дверь открылась, и в таверну вошёл мальчишка – тот самый, с фонарём. Лицо у него было взволнованное, а в руках – свёрток из старой ткани. Он подбежал к Лиссе и прошептал:

– Это вам. От тех, кто теперь прячется в старом театре. Они говорят, что это нужно сохранить.

Ведьма осторожно развернула ткань – внутри лежала книга, потемневшая, переплетённая ремнями. На обложке выгоревшие слова: «Каталог чудес, неподлежащих отмене».

Фрик поднял хвост трубой. – Это шутка?

– Нет, – ответила Лисса, ощупывая кожаную поверхность. – Это одна из первых хранилищных книг Академии. Я думала, все сожжены.

Рован подошёл ближе. – Значит, кто-то всё-таки сохранил память.

– Или память сама сохранила себя, – сказала ведьма.

Она открыла книгу. Вместо слов – изображения: искры, запахи, вспышки воспоминаний, детские смехи, старческие слёзы, всё то, что невозможно описать приказом. Книга будто дышала.

Пепелок осторожно наклонился, и от его дыхания страницы вспыхнули мягким светом. – Её можно спрятать в подвале, но лучше – прочитать вслух.

– Тогда спрячем в голосах, – сказала ведьма. – Пусть каждый, кто сюда войдёт, унесёт хотя бы строчку.

Тия смотрела на всё это широко раскрытыми глазами. – А если Совет узнает?

Лисса усмехнулась. – Тогда им придётся арестовать воздух.

Она поднялась, подошла к стойке и поставила книгу на полку, где раньше стояла бутылка с надписью «утратившее актуальность». Теперь полка выглядела почти священно.

В этот момент дверь снова отворилась, и на пороге появился человек в сером плаще. Лицо скрывал капюшон, но голос был знаком.

– Надеюсь, у вас всё ещё подают элем для тех, кто устал быть правильным?

Лисса замерла.

– Мортен.

Он снял капюшон. Лицо осунулось, глаза потемнели, но во взгляде мелькнуло что-то новое – неуверенность.

– Я не пришёл арестовывать. Мне просто нужно понять.

Фрик прошептал: – Великое чудо, он наконец-то заинтересовался смыслом.

Пепелок шепнул в ответ: – Тише. Сейчас редкий миг – инспектор ищет душу.

Лисса налила ему кружку. – Пей. Это не зелье.

Он отпил, и пар поднялся в воздух в форме тонких букв. Они сложились в слово «прощение»

Мортен смотрел, как оно растворяется, и тихо сказал: – Я думал, чудеса – оружие.

– А они просто живут, пока кто-то верит, – ответила ведьма.

Он поставил кружку, встал. – Мне пора. Если узнают, что я здесь, это будет мой последний визит.

– Значит, он должен быть хорошим, – сказала она.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась мягко, будто не хотела нарушать равновесие.

Фрик посмотрел на ведьму. – Он вернётся?

– Вернётся, – ответила она. – Все, кто хоть раз попробовал кофе с совестью, возвращаются.

В таверне снова стало тихо. Лисса подошла к окну – за стеклом вечерел город, улицы плавились в закате, дымовые трубы дышали мягким светом. Где-то далеко слышался смех, как напоминание, что не всё потеряно.

Она достала книгу, открыла на последней странице. Там не было ни слов, ни рисунков, только отражение её самой, но чуть другой – спокойной, чуть старше, с улыбкой, которую она ещё не носила.

Лисса погладила страницу и сказала тихо, почти шёпотом:

– Пусть мир думает, что магия спит. Мы просто даём ей время выдохнуть.

Фрик потянулся, Пепелок зевнул, Рован подбросил дрова в очаг, и на миг всем показалось, что стены таверны стали шире, чем были, будто внутри неё помещался целый мир – с огнём, смехом, книгами, утратами и тем, что невозможно отнять.

Снаружи зазвенели первые капли дождя. Они падали на крышу с ровным ритмом, похожим на дыхание. И каждый, кто был в таверне, понимал – пока звучит этот ритм, пока люди помнят вкус кофе, смеха и теплого света, никакая Империя не победит.

Глава 6 Как омлет стал пророчеством и дипломатией одновременно

Утро застало город в лёгком похмелье после дождя – запахи мокрой брусчатки, гари и карамели смешались в густой туман, в котором Привратная улица выглядела как сон, забытый на полдороге. В таверне «Последний дракон» всё начиналось с грохота. Пепелок, с видом архимагистра алхимии, попытался одновременно варить овсянку, сушить перчатки и изобрести способ поджаривать хлеб взглядом. Результат был предсказуем – потолок стал слегка дымным, а у кота в усах застряли хлопья.

Фрик стоял на бочке и читал вслух объявление из свежей газеты: «Указ №81. Считать чудеса несанкционированной деятельностью. Нарушителей отправлять на обязательное переобучение по специальности “бухгалтер реальности”». Он хмыкнул, скомкал газету и бросил в ведро с водой. – Прекрасно. Теперь любое вдохновение придётся оформлять через канцелярию.

Лисса наливала кофе и улыбалась. – Пусть оформляют. А мы будем выдавать рецепты чудес под видом десертов.

– Например, пирог “Эмоциональная стабильность”? – уточнил кот.

– Или «Суфле из личной свободы». Главное – подать с правильным соусом.

Тия, разбирая ящики у входа, нашла между мешками с мукой запечатанный конверт. На нём не было ни имени, ни адреса – только отпечаток чешуйки. Она принесла его ведьме.

Лисса поднесла к свету. – Это от тех, кто прячется в старых шахтах. Они нашли подземный источник магии.

Пепелок шевельнул крыльями. – Если источник настоящий, Империя его почувствует.

– Поэтому и написали мне, – сказала ведьма. – Придётся идти.

Фрик вздохнул с обречённым достоинством. – Как всегда: кто-то должен спасать вселенную, а я опять буду сторожить котёл с кашей.

Она усмехнулась и потрепала его по голове. – Ты сторожишь не котёл. Ты сторожишь равновесие.

Рован появился из комнаты на втором этаже. Волосы растрёпаны, глаза усталые, но голос твёрдый. – Я иду с тобой.

– Конечно, – сказала ведьма. – Кто-то должен нести серьёзность, пока я несу сумку.

Пепелок фыркнул дымом. – А я остаюсь?

– Ты прикрытие, – ответила Лисса. – Если придут проверяющие, изображай дракона-декоратора.

– Я прирождён к этому, – вздохнул он. – У меня всегда был талант к бесполезному величию.

Они вышли в серый полумрак улицы. Воздух был густым, как сироп, и пах ржавчиной. Город шептал – вывески потрескивали от влаги, трубы вздыхали, мостовая скрипела под шагами. Вдали, у старой площади, слышалось гудение – то ли рынок, то ли собрание.

Рован шагал рядом, молчал, пока не сказал:

– Знаешь, я всё чаще думаю, что Империя даже не злодей. Она просто устала от неопределённости.

– Это и есть худшая усталость, – ответила ведьма. – Когда люди путают покой с бессмысленностью.

Они свернули в переулок, где застыли старые дома – у каждого был характер: одни ворчали трещинами, другие смеялись перекошенными ставнями. У дверей лавки сидела старуха и продавала соль в маленьких мешочках. На табличке было написано: «Соль, что помнит море». Лисса купила один.

– Зачем тебе? – спросил Рован.

– Чтобы напомнить себе, что даже кристалл может хранить бурю.

Дальше путь вёл вниз, к старым шахтам, где когда-то добывали не уголь, а воспоминания. Земля там дышала медленно, как будто ждала, когда кто-нибудь снова спросит у неё совета. Они спустились по скользкой лестнице. Внутри пахло влажным камнем, огнём и чем-то древним, не человеческим.

Под землёй их ждал свет – тёплый, пульсирующий, не магический и не природный, а словно сердце самого мира билось где-то рядом.

– Вот оно, – сказал Рован. – Источник.

Лисса протянула руку – и почувствовала не жар, а воспоминание: лето, ветер, детский смех, запах молока.

– Это не магия, – прошептала она. – Это то, что люди чувствовали, прежде чем научились бояться.

Из тьмы вышел человек – старый шахтёр, лицо покрыто копотью. – Мы думали, всё умерло. А оно просто спало.

– Оно и не просыпается без причины, – сказала ведьма. – Мир не любит спешку.

Она опустилась на колени, коснулась ладонью земли. Камень дрогнул, и по стенам прошли волны света, будто кто-то тихо заиграл на струнах подземелья. Рован смотрел молча, зная, что вмешиваться здесь – всё равно что пытаться объяснить закату, как работает свет.

– Если Империя узнает, – сказал шахтёр, – сюда пришлют очистителей.

– Пусть приходят, – ответила Лисса. – Мы напоим их чаем.

Когда они вышли обратно на воздух, город будто стал другим. Даже ветер изменился – он не гнал пыль, а трогал лица осторожно, словно проверял, помнят ли их улыбку.

У ворот таверны стоял Фрик, держа под мышкой поднос с пирогами. – Ну что? Спасли вселенную или хотя бы часть?

– Вселенную нет, – сказала ведьма. – Зато нашли место, где она всё ещё умеет мечтать.

Он удовлетворённо кивнул. – Тогда я не зря переворачивал кастрюлю философского супа. Кулинария всегда была стратегическим оружием.

Вечером таверна снова наполнилась людьми – кто-то пришёл просто выпить, кто-то – услышать новости, а кто-то – потому что почувствовал: здесь можно не бояться. Пламя в очаге играло мягкими отблесками, тени на стенах шевелились, будто тоже хотели послушать разговор.

Лисса сидела у стойки, медленно вращая ложку в чашке. Рядом Рован рассказывал историю про город, где запрещали любовь и выдали всем одинаковые сердца из металла. Люди смеялись, но в их смехе была печаль.

Когда последние посетители ушли, ведьма поднялась, подошла к окну. В небе стояла огромная луна – золотая, немного усталая, но настойчивая, как те, кто продолжает идти, даже когда некуда.

Она шепнула:

– Пусть Империя считает, что победила. Настоящая магия всегда ходит без документов.

Фрик усмехнулся, потягиваясь у камина. – А пока – завтрак. Мир лучше спасается на сытый желудок.

Пепелок зевнул и сказал: – И с правильным поваром.

Лисса улыбнулась. – Тогда завтра начнём с омлета. А потом – с новой главы вселенной.

Огонь в очаге вспыхнул чуть ярче, словно согласился.

День начался с запаха подгоревшей философии. Пепелок опять пытался готовить без рецепта, утверждая, что «творчество – это состояние кастрюли». В результате в таверне стоял густой дым, который, по мнению Фрика, тянул на самостоятельную форму жизни. Ведьма стояла посреди кухни, размахивая полотенцем, и думала, что, возможно, в древних свитках недаром упоминалось: любое великое чудо начинается с кулинарной катастрофы.

– Что это? – спросила она, наблюдая, как нечто пузырится в котле.

– Омлет, – гордо ответил дракон.

– Омлет не должен шипеть, разговаривать и цитировать поэтов.

– Этот – особенный, – сказал Пепелок. – Он вдохновлён реальностью.

Фрик прыснул, спрыгнул со стола и прищурился на кастрюлю. – Реальность, говоришь? Тогда она снова не досолена.

Рован вошёл с улицы, неся под мышкой свёрток документов. Лицо его выражало ту смесь скуки и осторожного оптимизма, с какой обычно встречают бюрократию. – Имперский комиссар прибудет через час, – сказал он. – Проверка на соответствие нормам безопасности и благонадёжности.

Лисса всплеснула руками. – Идеально! У нас подгорает омлет, разговаривающий цитатами, а кот собирается философствовать о соли. Всё идёт по плану.

Фрик выгнул спину. – Если комиссар выживет, он, возможно, даже одобрит нас.

– Или арестует за проявление художественного мышления, – добавил Пепелок.

Когда дым рассеялся, оказалось, что омлет… светится. Не ровным светом, а мягким, словно в нём горело утреннее солнце, не успевшее забыть, зачем светит. Лисса задумчиво посмотрела на него. – Может, не выкидывать?

– Вдруг это знак, – сказал дракон. – Или хотя бы завтрак.

Через полчаса, когда комиссар явился, таверна уже выглядела почти прилично. Фрик притворялся официантом с врождённым чувством сарказма, Тия вытирала стойку, а Пепелок пытался выглядеть безобидным предметом интерьера. Комиссар оказался сухим, как закон, и пах, как архив. Его взгляд скользнул по залу, остановился на ведьме.

– Гражданка Лисса, в связи с проверкой приказ №12 требует отчёт об использовании чудес.

– Кофе, – ответила она. – Вот чудо, и вот отчёт.

Он моргнул, не привыкший к таким формам магии. – Я имел в виду формы.

– А я – формы жизни, – сказала ведьма. – Хотите попробовать омлет? Он философски одобрен.

Комиссар с подозрением посмотрел на тарелку, но, ведомый голодом или любопытством, взял ложку. Через мгновение его лицо изменилось: с него исчезла строгость, глаза стали мягче. Он замер, а потом тихо сказал:

– Моя бабушка готовила так же…

Лисса едва заметно улыбнулась. – Тогда вы в безопасности.

Он ел медленно, будто каждый кусок возвращал ему память. Когда закончил, отставил ложку и вздохнул. – Не знаю, что вы добавили, но вкус… будто детство.

– Ничего лишнего, – ответила ведьма. – Просто немного солнца и прощения.

Фрик повернулся к Пепелку. – Видишь? Я же говорил, нужно солить доброту.

Комиссар сидел молча. Потом встал, поправил воротник и сказал уже другим голосом, почти человеческим:

– У вас не всё по нормам. Стены кривые, на полках живут книги без регистрации, а в воздухе чувствуется неподконтрольное вдохновение.

– Мы стараемся, – мягко ответила Лисса.

– И всё же, – он помолчал, – я закрою глаза. На всё. Потому что иногда нарушение порядка – единственное, что спасает людей от полного оцепенения.

Он ушёл. Дверь захлопнулась тихо, словно извиняясь. В таверне повисла тишина, а потом Фрик объявил:

– Ну что ж, поздравляю всех. Мы только что выиграли дипломатическую битву омлетом.

Пепелок гордо выпустил облако пара в форме медали. – Следующий шаг – мирный договор на основе супа.

Ведьма села у окна, глядя, как солнце пробивается сквозь серое небо. – Забавно. Мы живём в мире, где еда может быть оружием, а добро – статьёй нарушения.

Рован сел рядом. – Но пока ещё можно дышать. А значит – можно шутить.

– И варить кофе, – добавила Лисса.

Вечером, когда за окнами снова потянуло дождём, в таверну заглянули первые посетители. Кто-то пришёл просто выпить, кто-то – услышать новости. Никто не говорил прямо, но все знали, что здесь можно посидеть в тишине, где никто не осудит за смех. На полке рядом с «Каталогом чудес» теперь стояла миска с остатками светящегося омлета – как талисман.

Фрик сидел на подоконнике, разглядывая капли дождя. – Знаешь, Лисса, я понял, почему люди всё ещё выживают. Они слишком упрямы, чтобы перестать смеяться.

Она кивнула. – Смех – последняя форма магии, которую не придумали запретить.

– Подожди, – сказал Пепелок. – Я слышал, Совет собирается издать закон о «неконтролируемых проявлениях радости».

– Тогда устроим фестиваль, – ответила ведьма. – Чем больше радости, тем труднее её контролировать.

Огонь в очаге вспыхнул сильнее, словно соглашается. На улице кто-то свистнул мелодию, простую и ясную, будто напоминание: всё важное начинается с обычных звуков.

Рован допил свой кофе и сказал тихо:

– Кажется, ты действительно меняешь этот город.

– Нет, – ответила ведьма. – Просто помогаю ему вспомнить, каким он был, пока не придумал отчётность для чудес.

За окном дождь перешёл в редкий снег. Белые хлопья падали на крышу, как медленные мысли, которые не спешат становиться выводами. В таверне пахло хлебом и молчаливым согласием. И когда кто-то из гостей спросил, что за свет идёт из кухни, Лисса только улыбнулась:

– Это завтракает надежда. Она любит начинать день с чего-то тёплого.

Глава 7. Воспоминания пахнут имбирём и безответственностью

С самого утра в таверне стоял запах имбиря, корицы и беспорядка. Это значило одно – Тия решила печь пироги, а Фрик, ведомый чистым вдохновением, помогал ей, как только кот может помогать человеку: бегал по столу, воровал из миски тесто и утверждал, что дегустация – это священный ритуал. Пепелок лежал у очага, изредка выпускал струйки дыма и изображал равнодушие, но хвост у него предательски подрагивал от любопытства.

Лисса сидела у стойки с чашкой кофе, на которой отразилось утро. Оно было блёклым, серым, но не унылым – просто усталым, как город после слишком длинного сна. Ведьма смотрела в окно, где на мостовой отражались вывески, и думала, что жизнь иногда похожа на витрину старой лавки: пыльная, но полная неожиданностей.

– Мы, между прочим, создаём историю, – заявил Фрик, вытирая лапы о скатерть. – В кулинарных хрониках будущего про нас будут писать: “они рискнули добавить слишком много имбиря, но тем самым спасли мир”.

– Мы спасаем мир от плохого настроения, – поправила Тия. – А это куда важнее.

Рован вошёл с улицы, стряхивая капли дождя с плаща. На нём был вид человека, который встретил слишком много абсурдных разговоров за один день.

– В Имперской конторе сказали, что скоро введут налог на самовольную радость, – сообщил он. – Теперь смеяться нужно будет по расписанию.

– Тогда давай смеяться наперёд, – ответила ведьма. – Чтобы у них не осталось квоты.

Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень. – Люди на улицах стали тише. Даже дети теперь играют осторожно, будто боятся нарушить закон о приличном веселье.

– Дети всё равно найдут способ, – сказала Лисса. – Они просто придумают новые игры. Например, “прячь эмоции”.

Пепелок поднял голову. – Или “угадай, кто я под протоколом”.

Смех прошёл по залу, лёгкий, как дуновение сквозняка. Лисса вздохнула. – Иногда мне кажется, что магия – это не сила, а просто умение не терять вкус к жизни.

Дверь распахнулась, и внутрь вошла женщина в длинном плаще, с лицом, которое знало слишком много о холоде. Она держала в руках маленький свёрток, завернутый в тряпицу.

– Мне сказали, здесь принимают потерянное, – сказала она.

Лисса кивнула. – Мы принимаем всё: от сломанных сердец до недопитых надежд.

Женщина развернула ткань. Внутри лежала старая кукла с оторванной рукой. На шве блестели крошечные символы – забытые знаки привязанности.

– Она плачет по ночам, – сказала гостья. – Я слышу.

– Это не кукла плачет, – мягко ответила ведьма. – Это память. Ей нужно просто место, где можно быть услышанной.

Она взяла куклу, осторожно поставила на полку рядом с книгой чудес. В ту же секунду воздух в таверне стал теплее, а за окном дождь перешёл в тихий снег.

Женщина посмотрела на это и впервые за долгое время улыбнулась. – Сколько с меня?

– Столько, сколько стоит дыхание, – ответила ведьма. – То есть – ничего.

Когда дверь закрылась, Тия сказала: – Кажется, я начинаю понимать, почему сюда тянутся люди.

– Потому что здесь никто не требует квитанцию на чудо, – сказал Фрик.

Рован сидел у окна и молчал. Его взгляд был направлен куда-то вдаль, за границы улицы, где начиналась неизвестность. – Иногда я думаю, – сказал он наконец, – что всё это слишком хрупко. Словно стоит кому-то громко крикнуть – и всё рассыплется.

– Может, – ответила ведьма. – Но пока кто-то смеётся – оно держится.

Пепелок хмыкнул. – Тогда нам срочно нужен запас анекдотов.

Вечером, когда солнце крутилось над крышами, словно пыталось вспомнить, как светить, в таверну пришёл старый музыкант. С ним – скрипка, потёртая, с трещиной, как будто в ней хранился кусочек грома. Он не сказал ни слова, просто сел у двери и начал играть. Звуки были неровные, будто сам воздух не был уверен, хочет ли слушать, но постепенно музыка стала мягче. Люди, пришедшие просто за элем, замолкли.

Лисса слушала и чувствовала, как внутри расправляется что-то древнее, как дыхание после долгой заминочной паузы. Скрипка пела о домах, где ждут, о дорогах, где теряются, о том, что не нуждается в законах.

Когда последний аккорд затих, Фрик сказал: – За такую музыку Империя точно введёт акциз.

– Пусть, – ответила ведьма. – Мы всё равно не заплатим.

Музыкант поднял глаза. – Я искал место, где звуки не становятся доказательством. Кажется, нашёл.

Лисса кивнула. – Тогда оставайтесь. У нас всегда найдётся угол для тех, кто помнит, как звучит свет.

Он кивнул и остался. С тех пор в «Последнем драконе» по вечерам играла музыка, которой не было в законах. Люди приходили, приносили истории, оставляли усталость и уносили с собой тёплый кусочек неба, будто обожглись, но не жалели.

Позже, когда все разошлись, ведьма записала на клочке бумаги: «Имбирь – специя памяти. Даже если добавить слишком много – он согреет». Она сунула бумажку в банку с мукой. Фрик, наблюдавший из-под стола, пробормотал:

– Вот так и начинаются пророчества. С рецепта и доброй глупости.

Лисса усмехнулась. – Возможно. Но если в пророчестве пахнет выпечкой – значит, мир ещё не совсем потерян.

Пепелок вытянул лапы к огню, шепнул: – Главное – не дать ему остыть.

И пламя в очаге откликнулось, вздрогнуло, словно согласно. Снаружи снова падал снег, тихо и упорно, как будто хотел доказать, что тепло можно хранить даже в холоде.

Ночью таверна «Последний дракон» напоминала спящего зверя – в углах дремали отблески свечей, за стойкой тихо посвистывал чайник, а на подоконнике кот Фрик бдительно следил за луной, будто она могла сбежать без предупреждения. Воздух был густым, сладковатым – от имбиря и мускатного ореха, оставшихся после пирогов Тии. Где-то под столом мягко дышал Пепелок, свернувшийся клубком и время от времени выпускавший искры во сне.

Лисса не спала. Она сидела у очага с кружкой травяного отвара и думала о женщинах вроде той, что принесла куклу. О тех, кто носит внутри себя больше памяти, чем может выдержать ночь. Она понимала их – в ней самой было слишком много тихих голосов, не смирившихся с тишиной. Иногда эти голоса отзывались в ложках, в чашках, в трещинах на стенах, как будто мир шептал: я помню тебя, даже если ты забыла себя.

Рован вышел из комнаты, босиком, с усталым лицом. В руках – потрёпанная карта. Он опустился рядом. – Пытаюсь понять, почему Империя хочет вычеркнуть всё живое, – сказал он. – Ведь это требует больше сил, чем просто жить.

Лисса ответила, не поднимая глаз: – Потому что живое непредсказуемо. А страх всегда ищет инструкцию.

Он улыбнулся криво. – Ты говоришь, как философ, который печёт пироги.

– А есть ли другие философы? – усмехнулась ведьма.

Снаружи послышался странный звук – тихое бренчание, будто кто-то щёлкал по струнам. Они переглянулись. Рован схватил фонарь, открыл дверь. За порогом стоял мальчишка лет десяти, босиком, с самодельной балалайкой. Он дрожал от холода, но глаза светились, как звёзды в луже.

– Простите, – сказал он. – Я искал музыку. Мне сказали, она живёт здесь.

Пепелок приподнял голову. – Музыка? Мы держим только остатки и обрывки, но они домашние, не кусаются.

Лисса вышла к мальчику, наклонилась, положила ладонь ему на плечо. – Заходи. Здесь не спрашивают, откуда ты идёшь. Только – хочешь ли остаться.

Он вошёл, осторожно, будто ступал по снам. Рован дал ему одеяло, Тия принесла кусок пирога, Фрик принюхался к чужаку и снисходительно признал его членом коллектива. Мальчик сел у огня и начал тихо перебирать струны. Звук был неровный, но тёплый, словно кто-то шептал огню сказку.

– Как тебя зовут? – спросила ведьма.

– Нол. Это значит “ничего”, – сказал он. – Мама так шутила.

– Хорошее имя, – сказала Лисса. – Всё великое начинается с ничего.

Когда он заснул на лавке, ведьма подкинула дров. – Теперь у нас ещё один жилец.

Рован усмехнулся. – Мы превращаемся в приют для странных и бездомных.

– Именно так и строится вселенная, – ответила она. – Из тех, кого некуда поставить в учёт.

Пепелок хмыкнул. – Главное – не регистрировать счастье. Его нельзя хранить в ведомости.

Наутро город проснулся с хмурым небом и новыми правилами. На стенах появились объявления: «Чрезмерное воображение подлежит штрафу. Сны длиной более трёх минут необходимо сообщать в бюро контроля». Фрик прочёл, распушил хвост и заявил: – Тогда я вне закона. Я сплю исключительно с намерением изменить мир.

Тия добавила: – Тогда мы все преступники.

Лисса сняла объявление со стены и аккуратно повесила его внутри таверны, рядом с рецептом пирога. – Пусть напоминает, чего стоит тепло.

К вечеру к ним пришёл гонец. Он был молод, запыхавшийся и немного напуган. В руках – свёрток с печатью. – Это вам, хозяйка. От старых шахт.

Письмо пахло землёй. Лисса вскрыла его и увидела короткую надпись: Источник пробуждается. Мы не удержим.

Рован нахмурился. – Начинается.

– Да, – сказала ведьма. – Всё, что долго спит, просыпается голодным.

Они собрали мешки. Тия спрятала ножи и чай. Фрик взял карту и крошки. Пепелок гордо объявил, что будет лететь впереди разведчиком, несмотря на то, что его крылья были размером с салфетку.

Когда они вышли из города, небо уже темнело. Вдали виднелись холмы, похожие на спящие звери. Снег скрипел под ногами. Город оставался позади – с огнями, похожими на глаза, которые не умеют смотреть вдаль.

Ночью они остановились у костра. Фрик сидел у Лиссы на коленях и мялся. – Знаешь, я ведь не герой. Я просто не люблю, когда становится скучно.

– Герои редко осознают, что они герои, – ответила она. – Обычно они просто не успевают испугаться.

Рован молчал, глядя на север. – Там, где источник, – сказал он, – когда-то было поле. Цветы светились по ночам. Моя мать рассказывала, что это дыхание земли.

– Может, оно снова хочет вдохнуть, – сказала ведьма. – Мы просто должны не дать Империи задушить его протоколами.

Они замолчали. Пламя потрескивало, звёзды шептали о древних дорогах. Пепелок лежал у костра и дремал, шевеля лапами – снился, наверное, жареный космос.

Утром они увидели дым. Серый, густой, не домашний. С холмов доносился низкий гул. Земля под ногами дрожала, словно вспоминала своё сердце.

– Началось, – сказал Рован.

– А мы всё равно пойдём, – ответила ведьма. – Потому что если не идти к источнику, он сам придёт к тебе.

Они спустились по склону. Воздух стал горячим, будто под снегом горел костёр. Ветер шёл снизу вверх, нес запах железа и соли. И где-то там, внизу, сияло нечто – не солнце и не пламя, а сама возможность.

Пепелок подлетел ближе, глаза его сверкали янтарём. – Это не магия, – сказал он тихо. – Это голод самого мира. Он хочет снова чувствовать.

– Тогда накормим его, – сказала ведьма. – Только осторожно, чтобы не перекормить.

Фрик посмотрел на неё с тревогой. – А если мы ошибёмся?

– Тогда хотя бы сделаем это со вкусом, – ответила Лисса. – И с имбирём.

Они подошли к краю расщелины. Внизу бил свет – густой, как мёд, золотой и опасный. Всё вокруг вибрировало, словно само время перестало быть уверенным в себе.

Рован сжал руку ведьмы. – Ты уверена?

– Нет, – сказала она. – Но я голодна. А мир – тоже. И, кажется, настало время разделить трапезу.

Она шагнула вперёд, и свет принял её – мягко, как тёплый хлеб. Фрик затаил дыхание, Пепелок замер. В ту секунду земля перестала дрожать. Небо, казалось, вдохнуло впервые за столетие.

Когда всё стихло, над холмом поднялся запах имбиря. Сладкий, домашний, человеческий. Как напоминание, что даже в сердце катастрофы можно испечь пирог.

Глава 8. Где кот стал дипломатом, а ведьма – источником паники среди чиновников

После того, как свет утих, а земля перестала пульсировать, Лисса очнулась на краю воронки, вся в пепле и запахе поджаренного космоса. Рядом валялся Фрик, шевеля усами и бормоча во сне дипломатические фразы вроде «согласно протоколу девяти жизней». Пепелок стоял над ними, делая вид, что всё происходящее – часть тщательно спланированной миссии. Рован пытался записывать наблюдения, но перо у него плавилось, а бумага, кажется, шептала возмущённо: «это выше моего понимания».

Из расщелины всё ещё поднимался слабый свет – теперь мягкий, будто мир наконец устал кричать и перешёл на шёпот. Ведьма с трудом поднялась, стряхнула пепел с волос и пробормотала: «Кажется, я случайно включила весну».

– Весну, – поправил Фрик, поднимаясь, – с побочными эффектами в виде небольшой тектонической истерики.

Пепелок выпустил струю дыма и торжественно объявил: – Я всё рассчитал. Примерно.

– Примерно, – переспросила Лисса. – Это слово, из-за которого цивилизации рушились.

Они стояли на краю вновь ожившей земли. Внизу медленно прорастали зелёные побеги, и даже воздух шевелился как-то по-новому, будто всё живое вспоминало, что можно дышать. Над холмом закружились птицы, которых в этих краях не видели десятилетиями. Мир, казалось, не собирался спрашивать разрешения у Империи.

– Империя это не одобрит, – сказал Рован.

– Империя не одобряет сам факт существования понедельников, – ответила ведьма. – Это не мешает им происходить.

Они двинулись обратно к городу. Снег под ногами таял, превращаясь в ручьи, которые звенели, как смеющиеся дети. И где-то вдалеке ветер нёс на себе запах корицы и будущих проблем.

Через пару часов они увидели первую группу чиновников. Люди в серых мантиях стояли посреди дороги, держа свитки и измерительные приборы, явно не предназначенные для измерения чудес. Один из них, заметив Лиссу, поджал губы.

– Ведьма Лисса из таверны «Последний дракон»?

– К вашим услугам, если у вас есть чувство юмора.

Чиновник нахмурился. – Нам сообщили о несанкционированном всплеске природной аномалии.

– Природа просто вспомнила, что она природа, – сказала ведьма. – Без уведомлений.

Второй чиновник склонился к первому и прошептал: – А вдруг это террормагия?

– Скорее термо-магия, – сказал Фрик. – Немного подогрела атмосферу.

Пепелок гордо взмахнул хвостом и выдохнул маленькое облачко искр. – Я могу дать официальное заявление: всё под контролем.

– Вы кто? – нахмурился чиновник.

– Независимый эксперт по возгоранию надежды, – ответил дракон.

Лисса вздохнула. – Господа, если вы хотите оформить отчёт – оформляйте. Только быстро. Весна ждать не будет.

Чиновники растерялись. Один достал свиток, другой попытался измерить температуру воздуха, третий просто наблюдал, как из-под снега тянется росток и шепчет что-то вроде: «наконец-то». В итоге они решили сделать вид, что ничего не произошло.

– Мы сообщим начальству, – сказал старший, – и, возможно, вернёмся с проверкой.

– Возьмите зонтики, – посоветовала ведьма. – Проверки обычно сопровождаются дождём здравого смысла.

Когда чиновники ушли, Фрик распластался на камне. – Мы живы. Мир жив. А значит, скоро появятся формы для заполнения.

Рован усмехнулся. – Я когда-то думал, что магия – это хаос. Теперь понимаю, что настоящий хаос – это бюрократия, пытающаяся его учесть.

Путь обратно занял несколько часов. Город уже жил слухами. Кто-то говорил, что видели, как земля загорелась сама собой, кто-то – что Лисса вызвала древнего духа печи. На площади даже начали продавать «обереги от стихийной оптимистки».

В таверне было тепло и пахло тестом. Тия встретила их фразой: – Ну что, устроили революцию?

– Скорее дегустацию апокалипсиса, – ответила ведьма.

Фрик запрыгнул на стойку. – Мы с Пепелком спасли цивилизацию. И теперь требуем компенсацию в виде пирога.

Пепелок кивнул серьёзно. – И моральное вознаграждение в форме комплиментов.

Тия поставила перед ними тарелку и сказала: – Ваш пирог и моё сочувствие. Осторожно, оба горячие.

Они ели молча. Каждый думал о своём: о свете в земле, о чиновниках с линейками, о том, как просто можно пробудить весну, если перестать бояться ошибиться.

Вечером в таверну зашёл гонец, снова тот же, запыхавшийся. – Весть из Империи! – Он развернул свиток. – Согласно новому указу, любая магическая деятельность подлежит предварительному одобрению Комиссии по благоразумию.

– А если благоразумие отсутствует? – спросил Фрик.

– Тогда оно будет выдано в порядке очереди, – прочитал гонец.

Лисса вздохнула. – Великолепно. Теперь нам запретят даже мечтать без лицензии.

Пепелок прищурился. – А что, если мы оформим таверну как культурно-историческое учреждение?

Рован улыбнулся. – С пометкой “возможны чудеса непредсказуемого характера”?

– Именно, – сказал дракон. – Пусть попробуют запретить культурное наследие.

Так родилась идея. На следующий день Лисса, Тия, Фрик и Рован отправились в канцелярию. Пепелок настоял, что будет официальным представителем. Его записали в журнале как «мелкое магическое существо, склонное к перегреву».

Комиссия встретила их холодно.

– Название вашего заведения? – спросил секретарь, не поднимая глаз.

– “Последний дракон”.

– Цель деятельности?

– Сохранение здравого смысла и умеренного уровня счастья среди населения.

– Методы?

– Кофе, пироги, сарказм. Иногда – чудеса.

Секретарь поднял глаза. – Последний пункт уточните.

– Чудеса без предварительного согласования. Но с чувством меры, – ответила ведьма.

После часа споров, обмена репликами и короткого спора о том, сколько граммов юмора считается легальной дозой, комиссия неожиданно выдала разрешение. С грифом: действительно до первой катастрофы включительно.

– Это успех, – сказал Рован, выходя из здания.

– Это начало, – поправила ведьма.

Они вернулись в таверну, где уже ждали люди. Кто-то принёс свёртки, кто-то – истории. Кто-то просто пришёл посидеть в тёплом воздухе, где пахло хлебом и возможностью. И когда за окнами снова пошёл дождь, Лисса подумала, что, возможно, в этом и есть смысл магии: создавать пространство, где можно смеяться без разрешения.

Фрик зевнул, облизнулся и сказал: – И всё-таки я дипломат. Я убедил Империю признать чудо культурным феноменом.

– Иди спи, дипломат, – ответила ведьма. – Завтра мы снова будем незаконно счастливы.

Огонь в очаге вспыхнул, словно соглашаясь, а за стенами таверны ветер донёс запах первых цветов. Мир снова учился быть живым – неловко, шумно, но с надеждой.

Ночь снова застала их в таверне, где тепло спорило с усталостью, а смех пах ванилью и дымом. За окнами дождь барабанил по вывеске «Последний дракон», будто проверял, не осмелится ли кто-нибудь объявить заведение очагом культурного сопротивления. Внутри всё было как обычно: Пепелок пытался грозно рычать во сне, Фрик писал манифест о правах котов, Рован чинил старую лампу, а Тия лепила вареники, уверяя, что тесто поддаётся лишь тем, кто не боится его испортить.

Лисса сидела у стойки с кружкой мятного настоя и рассматривала новую табличку, выданную Империей: «Объект культурного значения, допускающий спонтанные чудеса в рамках благоразумия». Табличка сияла бронзой, но почему-то пахла пылью архива. Ведьма усмехнулась: – Даже бумага теперь верит в чудеса, но только по регламенту.

– Бумага всегда была склонна к мистике, – сказал Фрик, не отрываясь от пергамента. – Она же живёт в страхе перед чернилами.

– А чернила – это эмоции, уставшие молчать, – добавила ведьма. – Поэтому все отчёты пахнут тоской.

Рован поднял голову: – В Империи начались проверки. Говорят, что магия расползается, как плесень. Вчера в столице зацвела площадь. Цветы пробились сквозь камень, прямо под памятником Совету благоразумия.

– Красиво, – сказала Лисса. – Природа решила процвести без лицензии.

Пепелок прищурил глаза. – Цветы – это ещё полбеды. В архивах завелись книги, которые отказываются хранить ложь. Писари в панике.

– Представляю, – протянула ведьма. – Истина без печати – худший кошмар бюрократа.

Фрик с достоинством сложил свитки. – Предлагаю дипломатическую миссию. Мы должны отправиться в столицу и объяснить властям, что чудеса не подлежат инвентаризации.

– И как ты собираешься это сделать? – спросил Рован.

– Через пресс-конференцию, – ответил кот. – С пирогом и сарказмом.

Лисса вздохнула. – Опасная комбинация. Но звучит как план.

На следующий день они выдвинулись в путь. Дорога в столицу шла через поля, где земля уже дышала весной. По обочинам цвели маки – яркие, как выговор. Воздух был полон запаха трав и грядущих неприятностей. Пепелок летел впереди, оставляя за собой струйки дыма, напоминавшие подписи на небе.

К вечеру они добрались до первого поста. Стражник, увидев их повозку, нахмурился: – Назовите цель визита.

– Просвещение, – сказал Фрик. – И, возможно, дегустация.

– Везём пирог, – уточнила Тия. – Он, кстати, не взрывается. Пока.

Стражник моргнул, потом махнул рукой: – Проезжайте. Но если пирог начнёт говорить – сообщите в канцелярию.

– Мы уже пытались, – буркнул Рован. – Канцелярия сказала, что это не в их компетенции.

Столица встретила их привычным хаосом. Улицы были полны глашатаев, читающих новые постановления, и торговцев, продающих обереги от здравого смысла. На стенах висели афиши: «Скоро: Великий фестиваль благоразумия. Вход по лицензии на радость!»

Фрик посмотрел на них с ужасом. – Фестиваль благоразумия – это же оксюморон с музыкой.

– Именно поэтому мы сюда и приехали, – ответила ведьма.

Они остановились у площади, где должен был начаться фестиваль. Толпа гудела, сцена была украшена флагами с эмблемой Империи – замок в форме сердца, запертого изнутри. На трибуну вышел верховный чиновник в белом мундире.

– Граждане! – провозгласил он. – Сегодня мы празднуем очищение от стихийного мышления! Пусть благоразумие царит в наших сердцах!

В этот момент из толпы донёсся голос Фрика: – А если у меня мышление со специями? Его надо мариновать или сушить?

Толпа замерла. Чиновник побледнел.

– Кто осмелился?

– Я, – сказал кот, шагая вперёд. – Независимый дипломат от имени чудес.

Он запрыгнул на сцену и развернул свиток, на котором аккуратным почерком было написано: «Чудеса существуют, даже если вы не подали заявку». Толпа ахнула. Рован уже приготовился вытаскивать его обратно, но Лисса подняла руку – не мешать.

Фрик поднял хвост и начал говорить: – Вы хотите контролировать магию, но разве можно выдать разрешение на вдох? На смех? На любовь? Вы пишете законы, забывая, что бумага не дышит. А чудо – дышит. И ещё оно прекрасно пугает тех, кто слишком серьёзен.

Пока чиновники пытались понять, как реагировать, Пепелок сделал вдох и выпустил маленькое облачко света. Оно вспыхнуло над площадью, распалось на тысячи золотых искр. Люди заулыбались. Кто-то заплакал. Кто-то впервые за годы засмеялся.

Лисса стояла в толпе, чувствуя, как воздух меняется – словно весь город вспомнил вкус свободы. В глазах чиновника отразилось пламя, и он, кажется, впервые задумался, зачем запрещать то, что делает людей живыми.

Фрик поклонился и спрыгнул со сцены. – Миссия выполнена. Мы вызвали массовое несоблюдение благоразумия.

– И теперь нас будут искать, – сказал Рован.

– Отлично, – ответила ведьма. – Пусть попробуют поймать весну.

Они исчезли в переулках, оставив за собой след запаха корицы и смеха. Когда добрались до повозки, Лисса сказала: – Знаете, что самое страшное?

– Что? – спросила Тия.

– Империя начнёт печатать новые законы. О смехе, о любви, о чудесах. Но всё равно опоздает. Потому что мы уже – в обращении.

Пепелок ухмыльнулся. – И у нас отличная реклама. «Чудо. Без рецепта».

Они выехали из города ночью. Фонари отражались в лужах, ветер нес по улицам запах весны. Мир снова дышал – неровно, но с надеждой. В небе вспыхивали звёзды, как подписи тех, кто верил, что магия – это не сила, а напоминание.

Лисса посмотрела на спящих в повозке Тию и Фрика, на Рована, тихо держащего поводья. – Когда-нибудь они назовут это восстанием, – сказала она.

– Пусть, – ответил он. – Главное, чтобы не забыли запах пирога.

Пепелок вытянулся у них на коленях, из его пасти вырвалась струйка дыма, в которой на миг можно было различить слово «дом». И, возможно, это и было настоящее чудо.

Глава 9. Где Империя выдала лицензию на надежду, но потеряла чернила

Имперская канцелярия на рассвете выглядела так, будто сама страдала от переизбытка инструкций. По каменным коридорам носились клерки, тащившие кипы бумаг, которые размножались быстрее, чем кролики на благословении плодородия. На стенах висели портреты министров благоразумия, каждый из которых смотрел так, будто вот-вот собирался наказать алфавит за непослушание.

Рован стоял у входа, в руке – свиток с новой печатью. На нём было написано: «Приказ № 108. О временном упорядочивании необъяснимого». Подписи чиновников тянулись вниз, как цепи. Лисса стояла рядом, закатав рукава и с выражением лица, которое обычно предшествовало катастрофам с элементами выпечки.

– Они всерьёз решили систематизировать чудеса, – сказала она. – Следующий шаг – расписание вдохновения и тариф на улыбку.

– Они уже обсуждают налог на метафоры, – ответил Фрик, сидя на перилах. – Вчера арестовали поэта за превышение нормы пафоса.

Пепелок усмехнулся, выдыхая крошечные искры. – Зато теперь магия легализована. Правда, в виде государственной службы. Каждому чародею полагается униформа и недельный план по производству чудес.

Лисса вздохнула. – Ничто не убивает магию так надёжно, как отчётность.

В таверну пришло первое распоряжение. На гербовой бумаге, с золотым шнуром, значилось: «Обязать хозяйку заведения "Последний дракон" производить не более трёх чудес в неделю, согласованных с Комиссией по благоразумию». Подпись: «С почтением, отдел регулирования волшебства и непредвиденных обстоятельств».

Фрик вчитывался в документ, мурча раздражённо: – "Непредвиденные обстоятельства" – это мы.

– Значит, всё по плану, – сказала Лисса. – Сегодня испечём три официально санкционированных чуда. Начнём с кофе, который способен воскресить веру в человечество.

Пока ведьма возилась с кофейником, Рован раскладывал карты. Он заметил, что линии рек изменились. – Смотри, – сказал он. – Магия течёт иначе. Как будто земля решила заново начертить себя.

– Это не магия, – ответила Лисса. – Это память. Её слишком долго держали в чернилах, вот она и вырвалась наружу.

Пепелок расправил крошечные крылья. – А значит, скоро кто-то попытается её поймать.

– Не кто-то, – уточнил Рован. – Империя. Они создают новое ведомство – Инспекцию по контролю над вдохновением.

Фрик хмыкнул: – Осталось только Министерство случайностей и Академию неловких пауз.

Когда Лисса вынесла первую порцию кофе, дверь распахнулась, и в таверну вошёл человек в форме чиновника, но с лицом, которое выглядело слишком живым для канцелярии. – Госпожа Лисса, – сказал он, кланяясь. – Я уполномочен уведомить вас, что ваше заведение включено в список культурных аномалий особого наблюдения.

– Приятно, когда бюрократия наконец замечает твоё существование, – сказала ведьма. – Хотите пирог?

– По инструкции, мне нельзя принимать подарки.

– А если я назову это доказательством сотрудничества?

Чиновник колебался, потом взял кусочек. Когда он попробовал, его глаза слегка расширились – как будто внутри него что-то давно замершее снова вспомнило вкус жизни.

– Это незаконно вкусно, – прошептал он.

– Тогда считайте, что это консультация по предмету преступления, – сказала ведьма.

Он ушёл, забыв часть своих бумаг на стойке. Среди них оказался странный лист с грифом «секретно»: список объектов, где зафиксированы «неконтролируемые ауры тепла». В числе первых значилась их таверна.

– Ну прекрасно, – сказала Лисса. – Теперь мы официально источник климатических изменений.

– И это зимой, – добавил Фрик. – Экономия на отоплении.

К вечеру в таверну пришли новые посетители – путники, студенты, торговцы. Все хотели просто посидеть, где можно дышать без отчёта. И каждый из них приносил слухи. Говорили, что на юге проросли каменные статуи, на востоке вода в колодцах поёт, а в столице начали исчезать тени, будто устали принадлежать людям.

Рован слушал, делая заметки. – Если всё это правда, то магия не возвращается – она мстит.

– Или напоминает, – сказала Лисса. – Мы забрали у мира право быть странным, а теперь он требует компенсацию.

Вечером, когда гости ушли, ведьма сидела у очага и смотрела, как огонь отражается в чашке. Пламя было беспокойным, почти живым.

– Ты чувствуешь? – спросила она Рована.

– Что?

– Воздух. Он стал гуще. Как будто мир затаил дыхание перед чем-то важным.

Фрик, растянувшийся на подоконнике, зевнул: – Если это снова революция, можно я останусь дежурным по философии?

Вдруг дверь тихо отворилась. На пороге стоял мальчишка, тот самый Нол, теперь уже повзрослевший. В руках он держал ту самую балалайку, но струны светились мягким янтарным светом.

– Я слышал, – сказал он. – Империя ищет тех, кто умеет петь без разрешения.

– И что же ты решил? – спросила ведьма.

– Что пора спеть громче.

Он ударил по струнам, и звук разошёлся волной – не громкой, но настойчивой, как шаг весны по льду. В пламени очага дрогнул свет, а на стенах зашевелились тени – не страшные, а человеческие, словно память о тех, кто смеялся здесь когда-то.

Рован тихо сказал: – Это ведь и есть магия. Простая. Без гербов.

– И без ведомств, – добавила Лисса. – Самая трудная для контроля форма жизни.

Они слушали, как музыка заполняет пространство, и даже Фрик притих, мурлыча в такт. Мир, казалось, снова на мгновение перестал делиться на разрешённое и невозможное.

Когда мелодия стихла, ведьма сказала: – Знаете, что странно? Каждый раз, когда Империя пишет новый закон, в мире появляется новая песня.

Пепелок задумчиво кивнул. – Может, бумага просто отчаянно хочет звучать.

Снаружи ветер перевернул объявление на стене. На обороте кто-то приписал углём: «Надежда. Допускается без ограничений».

Лисса улыбнулась. – Ну что ж, кажется, у нас наконец легализовали чудо. Рован поднял кружку. – За это можно выпить.

Фрик фыркнул. – И за то, что бумага наконец перестала притворяться реальностью.

Ночь прошла спокойно. Мир снова казался абсурдным, но живым. А где-то в недрах канцелярии, среди кип бумаг, кто-то случайно пролил кофе на гербовую печать. Чернила растеклись, складываясь в непредусмотренное слово – «свобода».

В ту ночь Лиссе долго не спалось. Ветер бился в ставни, как письмо, которое не успело дойти, и где-то за горами гудели колокола, будто сама Империя пыталась убедить себя, что всё ещё держит ритм. Она сидела у окна, наблюдая, как внизу медленно гаснут огни таверны. Мир вокруг будто устал от собственных распоряжений – и теперь слушал, дышал, осторожно пробуя на вкус тишину.

Фрик шевелился на подоконнике, лениво поглядывая в сторону очага. – Ты заметила, – сказал он, – что с тех пор как нам разрешили чудеса, стало куда меньше людей, готовых их творить?

– Это нормально, – ответила Лисса. – Разрешение убивает смелость. Когда что-то становится узаконенным, исчезает азарт, остаётся только инструкция.