Читать книгу ИМПЕРИЯ БЕЗ МАГИИ (трилогия «ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН») - - Страница 2

– Тогда, выходит, мы снова вне закона, – задумчиво сказал кот. – Приятно вернуться к привычному статусу.

Пепелок тихо урчал у огня, выпускающий струйки дыма в форме букв. Иногда эти дымные слова складывались в фразы: «не бойся», «ещё немного», «всё будет смешно». Лисса наблюдала за ними и думала, что, может быть, даже драконы умеют утешать лучше, чем люди.

Под утро Рован вернулся из города. На нём был плащ, пропитанный туманом и запахом железа. Он положил на стол свёрток с печатью, исписанной до краёв. – Новый указ, – сказал он. – Империя открыла Министерство надежды.

Фрик приподнял уши. – Министерство чего?

– Надежды, – повторил Рован. – Теперь она выдается по квоте. Каждый гражданин имеет право на три надежды в год. Четвёртая – только по особому разрешению.

Лисса хмыкнула. – Что ж, хорошо, что у нас запас. У ведьм они обычно неисчерпаемые, хоть и слегка просроченные.

– А ты не боишься? – спросил Рован.

– Конечно, боюсь, – ответила ведьма. – Но страх – это тоже форма магии. Просто плохо оформленная.

Они молчали, слушая, как трещит дрова. За окном по-прежнему лил дождь, и в нём слышался странный ритм – словно город шептал сквозь воду: «ещё чуть-чуть, не сдавайтесь».

К утру таверна снова ожила. Тия спустилась на кухню, зевая, Пепелок старательно растапливал печь, а Фрик вычёркивал из свитков ненужные пункты. – Если Империя решила выдавать надежду, значит, мы должны открыть подпольный рынок мечтаний, – заявил он. – В обмен на пироги и честный смех.

– Смешной рынок, – сказала Лисса. – Без налогов, без лжи, но с обязательным количеством объятий.

В дверь постучали. На пороге стояла женщина в плаще чиновницы, но лицо её было усталым, с глазами, в которых теплился огонь, явно неподконтрольный ведомству. – Я из Министерства надежды, – сказала она, снимая перчатки. – Нам сообщили, что у вас превышение лимита.

Фрик вскочил на стойку. – Превышение чего? Радости?

– Ваша таверна генерирует слишком много положительных отклонений, – сухо ответила гостья. – Люди, посетившие вас, возвращаются домой с ощущением, что жизнь имеет смысл. Это мешает статистике.

Лисса поставила перед ней чашку кофе. – Тогда, может быть, вы сами попробуете нарушить правила?

Чиновница замерла, взяла чашку, вдохнула аромат. Впервые за долгое время её плечи чуть расслабились.

– Это против инструкций, – сказала она, делая глоток. – Но вкус… как будто кто-то вспомнил обо мне.

Рован, наблюдавший из-за стойки, тихо улыбнулся. – Иногда достаточно одной капли смысла, чтобы бюрократия дала течь.

Женщина подняла взгляд. – Вы не понимаете. Министерство скоро закроет все подобные места. Слишком много эмоций, слишком мало контроля. Они боятся того, чего нельзя учесть.

– А вы? – спросила Лисса.

– Я устала бояться, – ответила чиновница. – Но если я останусь, они пришлют других.

Фрик задумчиво прищурился. – Тогда пусть приходят. У нас скидка на сомнение и кофе с последствиями.

Она улыбнулась впервые за весь разговор. – Если честно, я пришла не предупреждать, а попросить. – Она достала из плаща небольшой конверт. – Это списки тех, кого собираются арестовать за незаконное использование мечтаний. Среди них – ваш мальчик, Нол. Он поёт на улицах. Его песни называют подрывом благоразумия.

Ведьма взяла бумагу. Слова на ней были холодными, аккуратными, как будто писаны рукой человека, давно потерявшего веру в красоту. – Спасибо, – сказала она тихо. – Мы разберёмся.

Когда женщина ушла, Рован спросил: – Что ты собираешься делать?

– То, что всегда, – ответила ведьма. – Спасать непредусмотренное.

Они отправились в город. Улицы были полны плакатов: «Надежда – под контролем! Берегите благоразумие!» Фонари горели ровным светом, слишком правильным, чтобы быть живым. На площади уже стояла сцена, на ней – группа солдат и несколько детей в серых рубашках. Среди них Лисса увидела Нола, всё с той же балалайкой.

Офицер читал обвинение, но мальчик вдруг начал играть. Музыка прорезала воздух, как трещина в ледяной корке. Люди остановились, кто-то засмеялся, кто-то заплакал. Солдаты растерялись. Офицер попытался крикнуть «заткнись!», но слова растаяли в звуке.

Лисса подняла руку – едва заметно. Воздух вокруг сцены задрожал, как вода, куда бросили камень. На миг все увидели – не свет, не пламя, а просто чувство: дом, смех, запах пирога, нежность. Этого хватило. Толпа двинулась вперёд, солдаты опустили оружие.

Когда всё закончилось, Нол стоял посреди площади, а рядом – Лисса. – Вы ведь знали, что я не остановлюсь, – сказал он.

– Конечно, – ответила она. – На это и была надежда.

Рован подошёл, глядя на разорванные афиши. – Империя этого не простит.

– Зато, может, простит себя, – сказала ведьма.

Они вернулись в таверну уже под утро. Фрик лежал на стойке, мурлыча что-то вроде гимна свободных существ. Пепелок заснул, держа в лапах кусочек пергамента, на котором углём было написано: «Надежда. Срок действия – бесконечен».

Лисса улыбнулась. – Пожалуй, этот документ я подпишу лично.

И в тот миг ветер распахнул дверь, и где-то вдалеке послышалось пение – не громкое, но упорное, как жизнь, отказавшаяся замолчать.

Глава 10. Как из таверны сделали штаб-квартиру аполитичных чудес

Утро в Прибрежных землях началось с того, что солнце проспало. Оно выглянуло лишь ближе к полудню, зевая и посылая ленивые лучи прямо в вывеску «Последний дракон». Лисса сидела за стойкой, разбирая ящики с ингредиентами: сушёный тимьян, веточки смеха, немного лунной пыли. Пепелок шевелился у печи, подрагивая хвостом, а Фрик стоял на бочке и читал свежую газету, пахнущую типографской тоской.

– Заголовок дня, – произнёс он. – «Империя благодарит Министерство надежды за успешную ликвидацию веры в чудеса». Далее по тексту: «Население отмечает стабильное отсутствие удивления».

– Прекрасно, – сказала Лисса, наливая кофе. – Можно праздновать официальную скуку.

– Уже празднуют. Объявлен Всенародный день благоразумного равнодушия.

Рован вошёл, отряхивая плащ. На нём были следы дороги, запах соли и небольшой укус реальности. – Столица шепчет, – сказал он. – Люди начали обменивать имперские лицензии на вдохновение. На рынке появилась новая валюта – смех.

– Отлично, – отозвалась ведьма. – Наконец-то экономика перестала вонять отчаянием.

Тия притащила с кухни огромную кастрюлю и поставила её посреди зала. – Варим похлёбку из демократии, – сказала она. – Каждый может добавить свой ингредиент, но ругаться запрещено.

К вечеру таверна наполнилась народом. За столами сидели крестьяне, ремесленники, два бывших инквизитора, переодетых в циркачей, и даже один поэт, утверждавший, что его вдохновение сбежало в ящик с картошкой. Атмосфера напоминала совещание хаоса под звуки лютни.

Фрик раздавал кружки с горячим элем и принимал жалобы. – Вот, – говорил торговец из столицы, – они заставляют нас подписывать бумаги о благодарности за разрешение чувствовать.

– Стандартная бюрократическая уловка, – ответил кот. – Если чувства зарегистрированы, ими можно торговать.Пепелок в это время сидел на подоконнике и играл дымом, складывая его в формы. Сегодня это были птицы, завтра, возможно, бюрократы, у которых вырастут крылья. Лисса наблюдала и думала, что, пожалуй, всё идёт к тому, что именно их таверна снова станет эпицентром необъяснимого.

Так и случилось: вечером явился курьер. Щуплый, в очках, пахнущий чернилами и страхом. Он передал конверт, на котором красовалась печать Империи – и приписка от руки: «Отдел по борьбе с инициативой».

Лисса вскрыла письмо ножом для масла. Внутри – уведомление: «Таверна "Последний дракон" временно признана местом общественной опасности. До выяснения обстоятельств – под наблюдением».

– То есть они официально подтвердили, что мы опасны, – усмехнулась ведьма. – Не зря старались.

Рован подошёл к окну, глядя на улицу, где стояли двое стражников, явно притворяющихся фонарными столбами. – Похоже, у нас зрители.

– Тогда давай дадим им представление, – сказала Лисса. – Но без фейерверков. Пока.

Тия принесла из кухни кувшин с тестом. – Если смешать немного тёплого смеха и ложку отчаянной веры, получится нечто вроде символического восстания.

– Прекрасный рецепт, – сказал Фрик. – Добавим щепотку иронии – и подадим на десерт.

Они устроили импровизированное собрание. Лисса сидела на стойке, Фрик рядом, Пепелок на люстре, Рован у карты. Вокруг собрались завсегдатаи.

– Империя считает нас центром опасности, – начала ведьма. – А значит, у нас есть редкая возможность стать центром смысла.

– И как ты предлагаешь бороться? – спросил один из ремесленников.

– Мы не боремся, – ответила Лисса. – Мы заражаем. Радостью, смехом, теплом. Пусть попробуют поставить на это санитарный барьер.

Толпа загудела одобрительно. Кто-то предложил открыть «школу несанкционированного вдохновения». Кто-то – печатать листовки с цитатами из старых сказок. А поэт с картошкой заявил, что посвятит Империи балладу в жанре сатирической меланхолии.

Фрик поднял лапу. – У меня идея. Назовём это движение «Аполитичные чудеса». Без лозунгов, без партий, без планов – только добрые поступки, которые выбивают из чиновников почву под ногами.

– Это опасно, – заметил Рован.

– Зато эффективно, – сказал кот. – Власть не знает, как бороться с добротой без повода.

Ведьма одобрила. Так «Последний дракон» стал штаб-квартирой самого странного движения в истории Империи. Их действия были просты: починить фонарь, если он погас. Поделиться хлебом, если рядом кто-то голоден. Сказать правду – особенно если она смешная.

Первые слухи пошли уже через неделю. В деревнях стали появляться таблички: «Здесь произошло несанкционированное добро». Магистры пытались вычеркнуть их из реестра, но таблички росли быстрее, чем бумага успевала их отменять.

Лисса смеялась, слушая донесения. – Наша революция пахнет хлебом и корицей.

Рован добавил: – И звучит, как песня, которую невозможно запретить.

Однако Империя не собиралась сдаваться. Через месяц в таверну пришёл инспектор из того самого отдела, где боролись с инициативой. Он был высокий, тощий и носил на груди значок с девизом «Порядок превыше вдохновения».

– Вы, – сказал он, не снимая перчаток, – подозреваетесь в организации массового оптимизма.

Фрик широко зевнул. – Массовый оптимизм у нас по вторникам. Сегодня индивидуальная надежда.

Инспектор нахмурился, но, как и все прежде, не выдержал аромата кухни. Тия подала ему чай с вареньем из светляков. После первого глотка он перестал моргать синхронно с протоколом.

– Что это? – спросил он.

– Исключительно административная поддержка нервной системы, – ответила Лисса.

Инспектор замер, потом внезапно улыбнулся. – Пожалуй, я ничего не видел. И не слышал.

– Прекрасно, – сказала ведьма. – Тогда приходите завтра на концерт бюрократической баллады. Вход по отсутствию здравого смысла.

Когда он ушёл, Фрик протянул ей бумагу. – Мы официально непроверяемы. Он случайно поставил подпись не там, где хотел, и теперь сам ответственен за нашу радость.

– Значит, чудеса всё ещё умеют шутить, – сказала Лисса.

Ночью, когда все разошлись, ведьма вышла на улицу. Небо было чистым, звёзды – как крошки света, оставшиеся после чьего-то ужина. Пепелок тихо дремал у порога, а Фрик мурлыкал, сжимая в лапах свежий номер газеты. На первой странице – заголовок: «Империя отрицает существование Аполитичных чудес».

– Идеально, – прошептала ведьма. – Пока они нас отрицают, мы живём.

Она подняла глаза к небу, где, казалось, сами звёзды улыбаются, и тихо добавила:

– Пусть они пишут свои приказы. А мы будем писать запахи, смех и тёплые следы на земле. Это и есть настоящие документы мира.

Ночь тянулась долго, словно Империя решила замедлить ход времени, чтобы понять, почему мир снова смеётся. Лисса сидела у окна своей комнаты, босиком, с чашкой чая, который уже остыл. Внизу, под вывеской «Последний дракон», мерцали фонари – теперь они светились неровно, будто смеялись. Иногда один из них подмигивал другому, и Лисса знала, что это не сбой, а знак: магия снова разговаривает с городом.

Пепелок дремал у камина, вдыхая и выдыхая ровно, как живой кузнечный мех. Его дыхание мерцало янтарными искрами, и на стенах играли тени, похожие на миниатюрных драконов, готовых выпрыгнуть в реальность при первом вздохе мира. Фрик устроился прямо на книге налогового кодекса и использовал её как подушку, чему придавал глубоко философское значение. «Пусть хоть одна польза будет», – сказал он перед сном и храпел, как ленивый моралист.

Рован не спал. Он сидел у карты, которую сам нарисовал неделю назад, но линии на ней всё время менялись. Реки сворачивали, горы переставали быть гордыми, деревни появлялись там, где вчера были руины.

– Мир двигается, – сказал он тихо. – Как будто ему надоело стоять на месте, пока мы спорим, где у него центр.

Лисса кивнула. – Мир всегда живой, просто мы привыкли считать его недвижимостью. Она встала, подошла к двери и спустилась вниз. Таверна пахла пеплом, корицей и свежим воздухом. Столы были пусты, но воздух ещё держал смех вечерней толпы. В углу кто-то оставил плащ с вышитой фразой: «Добро без ведомости». Лисса провела по ней пальцами, словно по молитве.

Снаружи дождь моросил как разговор двух стариков – тихий, упрямый и добрый. Ведьма вышла на крыльцо. Мир спал, но не совсем. Где-то вдалеке бродили фонари, словно души ночных мыслей. Из окон ближайших домов доносились отголоски песен, те самые, что Нол пел на площади. Люди, кажется, начали верить не в законы, а в голоса друг друга.

Она подняла взгляд к небу и тихо сказала: – Смотри, Империя, мы не разрушили тебя. Мы просто сделали тебя смешной.

Рядом появился Фрик, зевая так широко, что звёзды могли провалиться прямо ему в пасть.

– Если бы смех был валютой, мы бы уже купили себе новую эпоху, – произнёс он.

– Может, так и будет, – ответила Лисса. – Эпоха смеха без разрешений.

Утром началось нечто странное. Люди приходили в таверну не за элем, а за советом. Крестьянин спрашивал, как лучше спрятать свои мечты от налоговой. Старушка – как оживить цветы, которые устали жить по регламенту. Один из бывших стражников просил заклинание, которое позволило бы ему не смотреть в глаза приказам.

Лисса каждому отвечала по-своему: кому-то – рецептом супа, кому-то – старой песней, кому-то просто взглядом, который говорил больше любых слов.

Так «Последний дракон» превратился в неофициальную Академию несерьёзных чудес. Учебный план включал уроки доброты, лекции о пользе иронии и семинары по безопасному применению надежды. Пепелок преподавал «основы эмоционального огня», Тия читала курс «кулинарная алхимия», а Фрик возглавил кафедру «практической лености как формы внутреннего равновесия».

Рован пытался составить расписание, но расписание вело себя подозрительно – строки мигали, предметы перемещались, а в разделе «обязательные курсы» само собой добавилось: «Спонтанное счастье. Практика. Неотменяемо».

– У нас даже бумага учится у жизни, – сказал он.

– Это потому, что жизнь наконец-то разрешила себе быть без плана, – ответила Лисса.

К вечеру снова пришли гости. Среди них – тот самый чиновник, который когда-то предупреждал их о проверках. Только теперь у него не было формы, лишь плащ, пахнущий свободой.

– Я уволился, – сказал он, садясь у стойки. – Больше не могу описывать надежду параграфами.

Фрик подал ему кружку. – Тогда выпей за незаконное дыхание.

Мужчина поднял взгляд. – Знаете, что смешно? Они создали комиссию по борьбе с хаосом. А внутри этой комиссии теперь спорят, что считать хаосом.

– Всё, что живое, – сказала Лисса. – А значит, мы на правильной стороне.

Он кивнул и достал из кармана небольшой лист – приказ о закрытии таверны. – Я должен был вручить это вам неделю назад. Но я решил подождать. Теперь срок действия истёк.

– Видишь, – сказала ведьма, беря лист. – Даже у глупости есть срок годности.

Они засмеялись. За окнами снова начинался дождь, и капли звенели по крыше, как монеты из параллельной реальности, где счастье всё ещё в обращении.

Поздним вечером к ним пришёл мальчишка, весь в грязи, с перепуганными глазами. – Ведьма, – сказал он, – на южной дороге солдаты жгут таблички с надписями «Аполитичные чудеса».

Лисса нахмурилась. – Ну конечно. Сначала боятся, потом сжигают, а потом строят музеи.

Фрик поднял хвост трубой. – Поехали посмотрим, чтобы хоть музей получился красивый.

Они отправились ночью. Дорога блестела от дождя, деревья шептались, будто обсуждали их план. Когда добрались до перекрёстка, увидели пепелище – но посреди него, прямо в мокрой земле, стояла одна-единственная табличка, не обугленная. На ней светились слова: «Чудеса не подлежат уничтожению. Проверено огнём».

Рован присел рядом, потрогал доску. – Кто-то её защитил.

Пепелок расправил крылья. – Это не кто-то. Это сама идея. Она выживает лучше всех.

Лисса долго стояла, глядя на огни вдалеке. – Значит, всё ещё есть смысл. Пусть даже его пытаются запретить.

Фрик тихо фыркнул: – Смысл – это то, что начинает смеяться, когда его сжигают.

Они вернулись под утро, мокрые, уставшие, но странно спокойные. В таверне пахло хлебом. Тия уже проснулась и пекла пироги – «на случай неожиданного счастья».

Лисса подошла к окну. На подоконнике стоял старый подсвечник, и в его тени можно было разглядеть что-то вроде улыбки.

– Империя думает, что магия вернулась, – сказала ведьма. – А на самом деле просто люди перестали притворяться, что её нет.

Рован кивнул. – Знаешь, я понял одно: если чудеса становятся привычными, значит, жизнь наконец вошла в норму.

Фрик зевнул и растянулся на стойке. – Тогда у нас всё катастрофически в порядке.

И впервые за долгое время Лисса рассмеялась по-настоящему – не потому что хотела бросить вызов, не потому что нужно было держать дух, а просто потому, что в этом смехе было что-то живое, беспорядочное и прекрасное, как дыхание самого мира, который наконец-то снова позволил себе быть странным.

Глава 11. Где ведьма устраивает завтрак для инспекторов и моральных паник

Утро началось с запаха сгоревшего блина и победного вопля Тии: «Он всё-таки перевернулся!» – после чего сковорода обиделась и выстрелила жиром в потолок. Лисса, едва проснувшись, вышла на кухню в халате с надписью «Главный эксперт по абсурду» и лениво зачерпнула ложку мёда прямо из банки. Мир, казалось, снова устроил себе выходной от здравого смысла.

Фрик сидел на полке и листал отчёт Министерства, оставленный случайно одним из чиновников. – Слушай, – сказал он, поднимая взгляд, – у них теперь есть «Комиссия по предотвращению спонтанного воодушевления».

– Значит, мы в списке, – ответила Лисса. – У нас оно хроническое.

– Да, пункт первый: «Особо опасны субъекты, способные вызывать смех без административного разрешения».

– Мы должны гордиться, – сказала ведьма, отпивая кофе. – Наконец-то признали наш вклад в национальную нестабильность.

Пепелок катался по полу, гоняя обугленный комок теста, а Рован сидел у окна, проверяя карту, на которой с недавних пор появлялись новые города. Сегодня добавился пункт «Смехоград». Маленький кружок между холмами, без дороги, без координат.

– Люди строят города из эмоций, – задумчиво произнёс он. – Кто-то из веры, кто-то из гнева. Этот – из радости.

– Главное, чтобы его не обложили налогом, – пробормотала Тия.

В это время в дверь постучали. Стучали официально – как будто каждое прикосновение было нотариально заверено. Лисса вздохнула. – Если это снова инспекторы, я предлагаю накормить их завтраком и отправить философски переосмысленными.

На пороге стояли трое в серых плащах с гербом Империи. На лицах у них было выражение людей, которые всю жизнь боятся случайно улыбнуться.

– Ведьма Лисса? – спросил старший.

– Временно, – ответила она. – А вы кто?

– Комиссия по проверке моральной температуры населения.

Фрик прыснул. – Надеюсь, у вас есть градусник на совесть?

– Мы получили жалобу, – продолжил старший, игнорируя кота. – На чрезмерное распространение несерьёзного отношения к реальности.

Лисса пригласила их внутрь. – Проходите. Мы как раз завтракаем. Заодно измерите нашу температуру юмора.

Инспекторы сели за стол, неловко, как люди, которые впервые видят еду без протокола. Тия принесла блины, Фрик поставил на стол варенье из просветлений, а Пепелок поджёг свечу, излучающую запах тёплых воспоминаний.

– Что это за аромат? – насторожился младший инспектор.

– Ностальгия по детству, слегка карамелизированная, – ответила ведьма. – Без побочных эффектов, если не считать внезапного желания жить.

Они попробовали блины. Старший что-то записал в блокнот: «Эмоциональное воздействие: нестандартное, приятное. Возможна зависимость».

– Мы обязаны предупредить, – сказал он, – что слишком высокая моральная температура может привести к спонтанным улыбкам.

– Тогда придётся держать градус, – заметил Фрик.

Лисса улыбнулась. – Послушайте, а вы когда-нибудь смеялись просто так, без разрешения?

Инспектор растерялся. – Это против внутреннего регламента.

– А если бы никто не увидел? – мягко спросила она.

– Это всё равно будет зафиксировано совестью.

Рован, до этого молчавший, поднял голову. – А совесть у вас зарегистрирована? В каком отделе?

Младший инспектор запнулся. – В разделе моральных активов.

– Тогда берегите, – сказал он. – Такие активы исчезают, если их не использовать.

Некоторое время они ели молча. Только посуда тихо звенела, а из камина тянуло ароматом яблок и дыма. Потом старший инспектор вдруг вздохнул.

– Вы знаете, – сказал он, – иногда я вспоминаю, как моя дочь в детстве пыталась поймать светляков в банку. И почему-то мне кажется, что это было правильнее, чем всё, чем я занимаюсь сейчас.

Фрик фыркнул. – Советую попробовать снова. У нас как раз сезон нелегальных светляков.

Инспектор не ответил, но уголки его губ дрогнули. Лисса заметила это и решила не упускать момент. – Так, господа, объявляю внеплановую практику по моральной термометрии. Сейчас вы закроете глаза и скажете, что чувствуете.

Они подчинились.

– Я… чувствую запах детства, – прошептал один.

– Я слышу, как трещит дождь по крыше, – сказал другой.

– А я… – начал старший и замолчал, – …я впервые за годы не думаю о работе.

Ведьма кивнула. – Поздравляю, вы выздоровели. С вас три смеха и два вдоха благодарности.

Инспекторы открыли глаза. Старший долго смотрел на неё, потом аккуратно сложил блокнот. – Вы ведь понимаете, что я должен написать отчёт.

– Конечно, – ответила она. – Только напишите правду.

– Это опасно.

– Всё живое опасно. Даже надежда.

Они ушли через час, явно не зная, как классифицировать происходящее. На прощание старший оставил ей визитку. На обороте, где должно было быть написано «служебный номер», стояли слова: «Иногда чудеса нуждаются в прикрытии. Я помогу».

Когда дверь закрылась, Фрик потянулся и сказал: – Пожалуй, это был самый продуктивный завтрак за последние годы.

Тия подняла блин на вилке. – И вкусный. Особенно если приправить лёгким ощущением победы.

Лисса села у окна, глядя, как инспекторы уходят вниз по дороге. За их спинами ветер аккуратно срывал гербы с плащей – так, будто мир сам подписывал прошение о помиловании.

– Знаете, – сказала она, – кажется, чудеса стали не только возможны, но и заразны.

Пепелок фыркнул и выпустил кольцо дыма в форме улыбки.

– Тогда пусть заражаются, – сказал Рован. – В конце концов, это единственная эпидемия, за которую стоит нести ответственность.

День растянулся, лениво и тепло. Люди заходили в таверну, смеялись, пили чай, спорили о погоде и смысле жизни. В воздухе висел запах свежего хлеба и чего-то большего – свободы, вперемешку с дымом и корицей. И Лисса подумала, что, возможно, именно так пахнет настоящий порядок – тот, что не навязывает, а просто живёт.

А вечером пришло письмо. Без печати, без подписи. В нём было всего две строки: «Империя трещит, но пусть трещит от смеха. Не останавливайтесь».

Лисса долго смотрела на бумагу, потом аккуратно приколола её к стене рядом с картой. На карте сияли новые названия – «Смехоград», «Добронск», «Чудовель». Мир рос, и его границы больше не чертили перья чиновников, а пальцы тех, кто ещё верил в чудеса, поданные на завтрак без разрешения.

Вечером таверна снова дышала жизнью – запахом тёплого хлеба, древесного дыма, чуть прелого пива и свежего ветра, который приносил сплетни быстрее любых гонцов. За стойкой Лисса натирала кружки, но в каждом её движении чувствовалось то тихое удовольствие, которое приходит, когда хаос наконец становится привычным. В углу Пепелок гонял клубок света, будто учился жонглировать молниями, а Фрик сидел у окна и наблюдал, как над крышами деревни медленно поднимается новый месяц – тонкий, как усмешка судьбы.

Рован вошёл с дороги, отряхивая плащ, пахнущий пеплом и морем. В руках он держал свёрток, похожий на секрет, который слишком долго ждал своей очереди. – На северных трактатах начали происходить странные вещи, – сказал он. – Деревья поют. Причём в рифму.

Фрик прищурился. – Надеюсь, без куплетов о налогах?

– Пока нет, но они учатся. Один дуб уже сочинил балладу о справедливом ветре.

Лисса подняла взгляд. – Всё ясно. Магия возвращается неофициально, как всегда. Без формуляров, без печатей, без извинений.

– А у Империи нервы, – добавил Рован. – По городам ходят слухи, что именно мы открыли шлюз чудес.

– Отлично, – ведьма усмехнулась. – Пусть найдут способ его закрыть. Если, конечно, найдут ведро покрупнее.

Толпа за столами смеялась и шумела. Кто-то рассказывал историю о том, как старый мельник обнаружил в мешке с мукой живой облачный комочек и теперь держит его как питомца. Кто-то клялся, что видел, как в соседнем городе чиновник случайно произнёс искреннее слово – и у него на месте значка вырос цветок. Мир трещал по швам, но не от боли, а от роста.

Фрик встал на задние лапы и стукнул по стойке. – Предлагаю закрепить успех и создать новый праздник. День доброй нелепости. Отмечается каждое утро, продолжается до следующего рассвета.

Тия хлопнула в ладоши. – Ура, я как раз придумала торт «Парадокс» – снаружи горчит, внутри сладкий, а сверху посыпан надеждой.

– Вкусно звучит, – сказал Рован. – А символично до неприличия.

К полуночи на улице началась гроза. Гром гремел, будто небо спорило само с собой, а молнии сыпались в землю, как подписи под каким-то космическим документом. Лисса вышла на порог, вдохнула влажный воздух и почувствовала, что гроза пахнет изменениями. На мгновение ей показалось, что даже камни под ногами хотят что-то сказать, просто не находят слов.

– Небо злится, – сказал Рован, появившись рядом.

– Нет, – ответила ведьма, – оно репетирует речь перед Империей.

Они стояли под дождём, не прячась. Фрик сидел под лавкой и рассуждал о том, что молния – это просто небесная форма вдохновения. Пепелок хихикал, ловя капли языком, и каждый раз его мордочка светилась, будто фонарь из чистой радости. Когда буря утихла, на дороге появился силуэт. В плаще, с капюшоном, с походкой человека, который несёт слишком много вопросов. Он подошёл к таверне и снял капюшон. Это был тот самый старший инспектор, что приходил утром. Только теперь без герба, без значка и с лицом человека, у которого впервые нет инструкции.

– Я… – начал он, – не знаю, зачем пришёл. Может быть, потому что сегодня не могу не прийти.

Лисса кивнула. – Это уже причина. Входи. Здесь не спрашивают «зачем», только «чай или элем».

Он сел у стойки. Руки его дрожали. – В столице паника. Комиссии спорят между собой, министерства обмениваются меморандумами, а в народе ходит песня о том, что ведьма из таверны лечит грусть смехом.

Фрик вытянул лапу. – Не песня, а национальный гимн в разработке.

Инспектор слабо улыбнулся. – Они боятся. Не тебя, не ваших шуток. Они боятся, что люди перестанут нуждаться в приказах, чтобы чувствовать себя живыми.

– Значит, всё идёт правильно, – сказала Лисса. – Когда власть боится счастья – значит, счастье ещё живо.

Он посмотрел на неё. – Но ведь тебя могут…

– Пусть попробуют, – перебила ведьма. – Империя привыкла ловить драконов, но не привыкла разговаривать с теми, кто умеет дышать огнём словами.

Тишина была мягкой, как одеяло после долгого пути. Инспектор опустил голову, и Лисса поняла – он сломался не от страха, а от проснувшейся совести. Она наложила ему в кружку горячего эля и поставила рядом блюдце с вареньем из забытой надежды.

– Выпей, – сказала она. – Это помогает вспомнить, зачем всё это было в начале.

Он сделал глоток и замер. – Я… когда-то хотел быть писателем. Но потом решил, что стабильность важнее.

Фрик усмехнулся. – Ну вот, стабильность у тебя есть. Скучная, надёжная и бесполезная. Поздравляю.

Инспектор рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех у него был хриплый, неуверенный, но настоящий. Лисса улыбнулась. – Вот и всё. Ты официально выздоровел. Осталось только уволиться окончательно и написать книгу о чудесах, которых не существует.

Он кивнул. – Напишу. Назову её «Таверна, где смех легализован».

Рован поднял кружку. – За это стоит выпить.

Они пили до поздней ночи. Гроза ушла, оставив после себя чистое небо и запах мокрой земли. На рассвете инспектор ушёл, оставив на столе свою форму – аккуратно сложенную, с гербом, но без души.

Лисса стояла на пороге, когда первые лучи солнца скользнули по вывеске «Последний дракон». Металл блеснул, будто улыбнулся.

Фрик потянулся. – Ну что, ведьма, готовься. Скоро сюда придёт ещё кто-то из них. Сначала один – ради совести. Потом десятки – ради завтрака.

– Пусть приходят, – сказала она. – У нас места хватит для всех, кто устал притворяться.

И в тот момент в небе, прямо над таверной, вспыхнула новая молния – не белая, не золотая, а зелёная, как весенний росток. Она не ударила в землю, а распустилась цветком света и растворилась.

– Это что было? – спросила Тия.

– Подпись, – ответила ведьма. – Мир подписывает договор о продолжении жизни.

Снаружи снова начали собираться люди. Кто-то приносил хлеб, кто-то цветы, кто-то просто истории. И никто больше не спрашивал разрешения. Мир, как ребёнок после болезни, начал заново учиться смеяться. И в этом смехе было всё – упрямство, боль, радость и такая простая, земная, неформализованная магия, что даже Империя, где-то далеко, наверняка почувствовала, как у неё от этого теплеют холодные стены архивов.

Лисса вздохнула и тихо сказала: – Вот так, без манифестов и героев, начинается новая эпоха. С чашки чая, блина и человека, который наконец позволил себе улыбнуться.

Пепелок свесился с балки и кивнул. – Скучно не будет.

– Да уж, – сказала ведьма. – У скуки теперь нет лицензии.

Глава 12. В которой совещание по отмене магии заканчивается пением, кот становится советником, а ведьма получает повестку на пир

Утро пришло, как всегда, не вовремя – громко, с запахом подгоревшей каши и с глупой уверенностью, что новый день способен что-то исправить. Лисса проснулась от звона кастрюль: Тия в очередной раз пыталась приготовить «овсянку без депрессии», но результат упорно напоминал философский кризис в миске. В таверне «Последний дракон» всё шло своим чередом – то есть как попало, но с энтузиазмом.

Фрик сидел на стойке и читал газету, выпущенную Министерством Безопасности Метафизики. – Вот свежие новости, – проворчал он. – Империя собирается провести «Совещание по окончательному регулированию чудес».

Лисса потянулась, зевая. – Они опять будут решать, как объяснить необъяснимое?

– Да. Планируют принять постановление о добровольном прекращении магических проявлений.

– Добровольном? – усмехнулась ведьма. – Это как – сдать волшебство по расписанию?

Пепелок спрыгнул со стола, оставив на деревянной поверхности обугленные следы лап. – А если чудеса не захотят? Они ведь упрямые.

Фрик покосился на него. – Тогда Империя выдаст им повестку и оштрафует на три вдоха и одно восхищение.

Рован вошёл с улицы, держа в руках письмо. – Кстати о повестках. Похоже, ты официально приглашена, – сказал он, протягивая конверт. На сургучной печати виднелся герб – сова с забинтованными крыльями.

Лисса вздохнула. – Вот и дождались. Комиссия решила проверить, как я использую своё незаконное чувство юмора.

– Может, ты наконец просветишь их, – заметила Тия. – Начни с простого. Пусть попробуют смеяться, не подавшись истерике.

К полудню ведьма уже собиралась в путь. Она выбрала наряд, который идеально подходил для подобных мероприятий: чёрное платье с карманами для сарказма и флягой самоиронии. Фрик настоял, чтобы идти вместе. – Без меня ты там заскучаешь, – сказал он. – Кто-то должен будет комментировать абсурд происходящего.

Пепелок тоже вызвался, но его Лисса оставила сторожить таверну. – Если кто-то придёт с проверкой, притворись налоговым инспектором.

– Смогу, – пообещал он, – я уже тренировал выражение лица «у меня всё под контролем».

Имперское здание для заседаний выглядело так, будто само скучало по смыслу. Высокие колонны, фрески с изображениями людей, которые делают вид, что всё понимают. Внутри пахло пылью, бумагой и усталостью.

Лисса вошла в зал, где сидели члены Комиссии. Один держал перо, словно шпагу, другой листал протоколы, будто искал там оправдание существованию. Главный председатель – сухой мужчина с глазами, в которых отражалось всё, кроме жизни, – поднял голову.

– Ведьма Лисса, владелица нелегальной таверны «Последний дракон». Признаёте, что в вашем заведении наблюдаются признаки спонтанных чудес?

– Наблюдаются, – спокойно ответила она. – Даже без лицензии.

– И вы не предприняли мер по их устранению?

– Напротив. Мы их кормили, поили и позволяли им отдыхать по воскресеньям.

В зале прошёл шум. Один из чиновников прошептал: «Провокация». Другой отметил в блокноте: «объект склонен к метафорам».

Фрик вылез на стол и сел, свесив хвост. – Разрешите добавить, господа. Если бы вы хоть раз попробовали наше варенье из осознания, вы бы перестали издавать документы и начали писать стихи.

– Замолчите, животное! – возмутился председатель.

– Поздно, – сказал Фрик. – Моя харизма уже вступила в действие.

Заседание пошло под откос. Один из членов комиссии внезапно вспомнил, как в детстве мечтал быть музыкантом и начал стучать пером по столу в ритме. Второй стал подпевать, третий отбивать ладонями. Через несколько минут в зале уже звучала импровизированная песня: «Мы всё запретили, но стало смешно».

Председатель побледнел. – Прекратите! Это же анархия чувств!

Лисса сложила руки на груди. – Нет, это называется «жизнь без отчёта».

Когда импровизированный концерт закончился, председатель бессильно опустился на кресло. – Вы понимаете, что вы сделали?

– Да, – ответила она. – Немного музыки в структуру бюрократии. Это полезно для кровообращения.

– Это нарушение порядка.

– Порядок – это когда скука охраняет тишину. А у нас, как видите, снова пульс.

Зал шумел, и кто-то даже хлопал. В этот момент Лисса поняла, что Комиссия больше не знает, как вернуть себе серьёзность. Её слова распространились как вирус – не магический, а человеческий.

Председатель поднялся, словно решив, что нужно спасать хотя бы остатки формы. – Ведьма, – сказал он, – вы вольны идти. Но учтите: всё это войдёт в отчёт.

– Пусть войдёт, – ответила она. – Главное, чтобы оттуда не вышло здравомыслие.

На выходе её догнал молодой чиновник. – Простите, – сказал он тихо, – вы правда думаете, что смех может что-то изменить?

Лисса посмотрела ему в глаза. – Нет, смех не меняет. Он напоминает, зачем.

На улице Фрик разлёгся на перилах, ловя солнечный свет. – Ну и как, справились?

– Комиссия теперь поёт, – сказала ведьма. – Думаю, это хороший результат.

– И что будем делать дальше?

– То же, что всегда, – ответила она. – Смеяться, пока они не научатся.

Они пошли обратно в таверну. Город дышал теплом, и даже серые дома казались чуть мягче. Вдоль дороги продавцы спорили о цене счастья – кто-то предлагал за пригоршню улыбок, кто-то требовал справку.

Когда они добрались до «Последнего дракона», Пепелок уже стоял у двери, гордый, как министр. – Докладываю, – сказал он. – Приходил курьер. Принёс повестку.

– Опять Империя?

– Нет, – ответил он. – Приглашение на пир. От Гильдии независимых чудес.

Лисса развернула письмо. Почерк был витиеватый, как старое заклинание: «Приглашаем на торжественный пир в честь возвращения непредсказуемости. Явка обязательна, настроение – свободное».

Фрик ухмыльнулся. – Вот теперь начнётся веселье.

– Только если там подают десерт из иронии, – заметила ведьма.

Тия выглянула из кухни. – А я слышала, что Гильдия устраивает банкеты под девизом «Сначала хаос, потом кофе».

– Идеальный порядок блюд, – сказала Лисса. – Мы идём.

Снаружи вечер переливался оттенками заката. Мир будто снова расправил плечи, сбросив с себя вековую усталость. Ведьма, кот и дракон отправились в путь, где их ждал пир – и, возможно, новая глава в истории свободы чудес.

Фрик потянулся и пробормотал: – Если это конец старого мира, то пусть хотя бы будет соусом.

– И с хорошей подачей, – добавила Лисса.

Пепелок фыркнул дымком, и дорога перед ними мягко засветилась янтарным светом – как приглашение в будущее, где даже законы иногда спотыкаются о смех.

Когда они добрались до площади, где обычно собирались торговцы, там уже стояла арка из фонарей и цветных стеклянных шаров. Под ногами шуршали бумажные звёзды, оставшиеся от репетиции пира, а в воздухе витал запах корицы, дыма и чего-то ещё – то ли предвкушения, то ли наглости. Гильдия независимых чудес устраивала свои праздники с размахом: вместо оркестра – жужжание заколдованных чайников, вместо глашатаев – вороны, разносившие приглашения. Всё выглядело так, будто сама реальность решила немного развеяться после тяжёлой недели.

Лисса огляделась, и на лице её появилась улыбка. За длинным столом сидели самые разные создания – колдун, потерявший лицензию за «избыточное воображение», фея с крыльями из газетных вырезок, бывший чиновник, ушедший в отставку после того, как увидел радугу не по плану, и даже старуха, которая утверждала, что изобрела рецепт счастья, но всё время забывала ингредиенты.

Фрик с важным видом уселся на стул рядом с председателем Гильдии – стариком в халате, испещрённом формулами. – Господа, – объявил кот, – я предлагаю тост за магию, которая не нуждается в апелляции.

– И за котов, которые не просят разрешения сидеть на столе, – добавила Тия, подливая ему эля.

Пепелок, сияющий как уголь в рассвете, крутился в воздухе и делал петли из дыма. – А за что пьют обычные люди? – спросил он.

– За то, чтобы чудеса не кончались, – ответила Лисса. – Даже если их никто не замечает.

Музыка, если это можно было назвать музыкой, началась внезапно. Сначала кто-то ударил по кастрюле, потом другая фея запела басом, потом посуда решила, что у неё есть ритм, и вся площадь превратилась в живой оркестр. Фрик барабанил хвостом по столу, а Пепелок поджигал звёзды в небе, выкладывая из них фразы вроде: «Скука аннулирована».

Лисса заметила в толпе того самого инспектора. Теперь он был без формы, в простом плаще и с улыбкой, от которой даже фонари будто стали ярче. Он подошёл, неловко поклонился. – Можно присесть?

– Если ты не собираешься штрафовать нас за вдохновение, – ответила ведьма.

– Нет, я… скорее хочу присоединиться.

– Тогда выбирай сторону. Мы между абсурдом и бунтом, обе заняты.

Он сел рядом, а потом вытащил из кармана блокнот. На первой странице аккуратно было написано: «Проект новой Империи – без регламентов, но с совестью».

– Пишешь книгу? – спросила она.

– Пытаюсь. Но она всё время сама себя редактирует.

– Значит, она живая. Не мешай.

Пир постепенно превращался в разговор. Люди спорили, пили, смеялись. Кто-то утверждал, что магия вернулась из отпуска, кто-то – что она никогда не уходила, просто устала объясняться. В центре площади старуха, забывшая ингредиенты счастья, наконец вспомнила: «Щепотка бесполезности!» – и зал взорвался аплодисментами.

Рован подошёл к Лиссе, держа два кубка. – За нас, – сказал он, – за тех, кто продолжает делать невозможное из чувства противоречия.

Она кивнула. – И за то, что упрямство иногда спасает мир.

Музыка сменила тон. Теперь она напоминала дыхание – тихое, медленное, словно сама ночь слушала. Лисса поднялась на ступеньку, посмотрела на собравшихся. – Друзья, – сказала она, – помните, как Империя обещала избавить нас от хаоса? Так вот: хаос вернулся, и он принёс угощение.

Толпа засмеялась. Кто-то выкрикнул: «Речь ведьмы в прямом эфире!» – и над площадью вспыхнули зеркальные шары, отражая лица – весёлые, усталые, настоящие.

В этот момент к ней подошёл мальчишка лет двенадцати. В руках он держал деревянного дракончика, явно сделанного своими руками. – Госпожа ведьма, – сказал он, – можно я подарю вам это?

Лисса взяла игрушку. – Это чудо?

– Почти. Он иногда дышит дымом, если его похвалить.

Фрик хмыкнул. – Прекрасно. У нас теперь есть стажёр по чудесам.

Дракончик действительно задышал. Сначала слабо, потом сильнее, и вдруг воздух над площадью наполнился мягким золотистым сиянием. Все замерли.

– Это… – начал кто-то, но не успел договорить, потому что небо загудело.

Из-за облаков спустился огромный дирижабль Империи – чёрный, как закон, и с гербом на борту. С него начали сбрасывать листовки: «Незарегистрированные чудеса подлежат изъятию!»

Толпа взревела, но не от страха. Кто-то схватил листовку и превратил её в бумажного журавлика, другой запустил его в небо. Через минуту вся площадь уже летала, как гигантская колония птиц из бюрократических форм.

Фрик заорал: – Внимание, начинается контрмагическая акция – «Отписка от страха»!

Лисса рассмеялась, и смех, странным образом, стал громче любого приказа. Он раскатывался по улицам, отражался от стен, вылетал в окна, и даже дирижабль, будто смутившись, завис на месте.

Инспектор поднял голову. – Они не знают, что делать. Смех не прописан в их инструкциях.

– Тогда у нас есть шанс, – сказала ведьма. – Когда власть теряется в радости – значит, ещё не всё потеряно.

Пепелок выпустил в воздух струю огня в форме слова «Свободно», и толпа зааплодировала. Дирижабль попытался развернуться, но от его корпуса отлетел кусок герба – и упал прямо к ногам Лиссы. Она подняла металлический фрагмент, на котором осталась буква «И».

– Империя, – произнесла она. – Теперь просто идея. Осталось решить, хорошая ли.

Рован подошёл ближе. – Что дальше?

– Дальше? – Ведьма улыбнулась. – Дальше утро. А с ним – новая инструкция: «Жить по вдохновению».

Когда дирижабль исчез, площадь снова наполнилась светом и смехом. Люди пели, ели, обнимались, спорили. В воздухе стоял запах горячего теста, дыма и лёгкого озона. Лисса смотрела на всё это и чувствовала, как в груди что-то распускается, тихое, упрямое, живое.

Фрик взобрался на стол. – Дорогие мои, – сказал он, – сегодня мы доказали, что мир можно отремонтировать с помощью ложки абсурда и щепотки смелости. Завтра, конечно, всё снова сломается, но кого это волнует? У нас есть инструменты.

Тия принесла чай и тарелку булочек в форме звёзд. – Всё равно они завтра снова попытаются запретить чудеса.

– Пусть, – ответила ведьма. – Империя пусть занимается запретами, а мы – продолжениями.

Ночь спускалась медленно, оставляя на камнях отблески света. Пепелок уснул прямо на перилах, Рован разговаривал с инспектором, обсуждая, как превратить бюрократию в искусство, а Лисса стояла в тени и слушала, как ветер напевает что-то старое и доброе. Мир, возможно, ещё не знал, что просыпается, но он уже перестал бояться сна. И где-то далеко, за горами, на пустынных дорогах начинали светиться вывески новых таверн – тех, что верили в чудеса.

И каждая из них несла на двери ту самую надпись, что стала девизом эпохи:

«Последний дракон. Завтра снова будет чудо».

Глава 13. В которой Империя открывает департамент по борьбе с вдохновением, а ведьма случайно устраивает художественную революцию

Утро в таверне «Последний дракон» начиналось не с петуха, а с возмущённого вопля Фрика. Кот сидел на подоконнике с газетой в лапах и читал вслух, отчего даже Пепелок, спящий на печи, приподнял голову и выпустил из носа ленивую искру. – Слушайте новость века! – объявил Фрик. – Империя открыла новый департамент – по контролю над вдохновением. Они называют его Бюро по предотвращению внезапных озарений.

Лисса, ещё не проснувшаяся до конца, приподняла бровь. – То есть, если кто-то напишет стих без разрешения, его арестуют?

– Именно. А ещё будут патрули, измеряющие уровень креативности в воздухе. Если концентрация метафор превышает норму – штраф и общественные работы.

Тия прыснула со смеху. – Что за работы? Сажать буквы в алфавитный сад?

Фрик покосился на неё. – Сарказм фиксируется отдельным пунктом.

Пепелок зевнул, и изо рта у него вылетела надпись из дыма: «Уровень абсурда превышен».

Лисса улыбнулась. – Это, по-моему, уже диагноз эпохи.

Рован вошёл, постукивая по сапогам, с усталым видом человека, которому пришлось спорить с идиотами на официальном уровне. – Я был в городе. Видел новый указ. Теперь вдохновение признаётся «социально опасным явлением». Особенно если сопровождается искренностью.

– Ужас, – сказала ведьма. – Придётся скрывать чувства под столом, чтобы не конфисковали.

Он положил на стойку папку. – А вот ещё. Список «потенциально подозрительных мест». Твоя таверна – в первой десятке.

Фрик довольно фыркнул. – Наконец-то признание. Мы официально опаснее парламентского обеда.

– Поздравляю, – сказала Лисса, подливая ему молока. – И что они планируют делать?

– Отправят комиссию с проверкой. Они ищут нелегальные источники вдохновения.

Ведьма откинулась на спинку стула. – Тогда нужно подготовиться. Устроим им то, чего они боятся больше всего – искренний вечер искусства.

К вечеру таверна превратилась в нечто среднее между театром и лабораторией. На стенах висели картины, написанные Тией из остатков варенья и воспоминаний, Фрик организовал «философский уголок для обиженных идей», а Лисса собрала всех знакомых, способных хотя бы издать звук, не согласованный с директивами.

Когда проверяющие прибыли, они выглядели так, будто шли на казнь. Серые мундиры, планшеты, лица, лишённые эмоций. Старший из них, сухой как карандаш, произнёс: – Мы здесь для оценки уровня нелицензированного вдохновения.

Фрик спрыгнул со стола. – Осторожно, вдохновение летучее. Если вдохнёте, придётся начать жить.

– Замолчите, кот. Мы не шутим.

– Это видно, – ответил он. – Но не волнуйтесь, мы умеем смеяться за двоих.

Первым на сцену вышел старик из соседней деревни. Он прочитал стихотворение о капусте, которая мечтала стать розой. Проверяющие начали судорожно что-то записывать. Один прошептал: «Метафоризация овощей – запрещённая форма аллегории».

Затем Тия сыграла на кастрюлях, ложках и бутылках мелодию, которую назвала «Баллада о подгоревшем завтраке». Лисса танцевала под этот ритм, размахивая половником, и даже Рован, пытаясь сохранить серьёзность, покачивал головой в такт.

Когда настала очередь Фрика, он взобрался на барную стойку и произнёс речь о свободе мысли. – Господа, – сказал он, – вдохновение нельзя посадить в клетку, потому что оно само клетка, но из золота, и в ней сидит ваш здравый смысл, машущий хвостом.

Проверяющие не выдержали. Один схватился за сердце, другой за голову, третий начал тихо смеяться. Старший попытался остановить процесс, но было поздно: смех распространился по залу, как зараза. Даже крысы, выглядывающие из щелей, хрюкали от удовольствия.

Лисса стояла в центре и наблюдала, как магия возвращается – не через заклинания, а через чистую радость. Воздух дрожал, бутылки звенели, словно аплодировали. Вдруг одна из картин на стене ожила – изображённая на ней дорога задвигалась, свет заплясал. Проверяющие отшатнулись.

– Что это?!

– Арт-терапия, – спокойно ответила ведьма. – Побочный эффект вдохновения.

Когда всё закончилось, старший инспектор еле держался на ногах. – Мы не можем включить это в отчёт, – сказал он. – У нас нет пункта «всё пошло не по плану, но стало лучше».

– Тогда создайте, – ответила Лисса. – Пусть будет хотя бы один настоящий документ в вашей жизни.

Они ушли, пошатываясь, как люди, впервые услышавшие музыку. После их ухода таверна погрузилась в тёплое, довольное молчание. Фрик зевнул. – Ну что, мы только что выиграли войну с бюрократией или открыли выставку сюрреализма?

– И то, и другое, – ответила ведьма. – Но главное – мы вернули людям возможность удивляться.

Рован налил ей кружку эля. – А что если завтра они придут снова?

– Пусть приходят. Вдохновение – как простуда. Если уж заразились, обратно не вылечишь.

На улице гремел дождь, но он не был мрачным. Он казался оркестром, который аккомпанировал ночи. Ведьма вышла на порог и подставила ладони под струи.

– Видишь, – сказала она Фрику, – даже небо тренируется играть по нашим нотам.

– Надеюсь, с чувством юмора, – ответил кот, и из его шерсти посыпались искры.

Когда ночь стала густой, как чернила, Лисса сидела у камина. Она писала письмо – не Империи, не друзьям, а самому миру. В нём не было просьб, только обещание: что смех не умрёт, пока кто-то готов его разделить. Пепелок уснул, свернувшись на полке, светясь мягко, будто фонарь. Рован дремал, опершись на меч. Фрик мурлыкал тихо, почти философски. А Лисса глядела в пламя и думала, что, может быть, чудеса действительно не нуждаются в разрешении – им хватает свидетелей.

Снаружи, за окнами, ветер рассыпал обрывки старых законов, которые уже никому не нужны, и где-то далеко над городом мерцала новая звезда – слегка кривая, немного дерзкая, но безупречно живая.

К утру город проснулся не с привычным звоном колоколов, а с гулом новых слухов. По улицам шептались: «Вы слышали? Ведьма из таверны устроила художественное восстание». Газеты пытались изложить события сухо, но получалось только поэтично. Один заголовок гласил: «Вдохновение прорвалось в столицу: ущерб неизвестен, но настроение улучшилось». Империя отмалчивалась, а Министерство Порядка выдало краткое заявление: «Проверка таверны „Последний дракон“ показала повышенную концентрацию метафор. Случай взят на контроль». Контроль, правда, куда-то исчез сразу после заседания.

Лисса стояла у окна, глядя, как улица дышит переменой. Люди шли на работу с едва заметными улыбками, будто под одеждой спрятали по тайному комплименту миру. Даже скучные вывески лавок вдруг начали мигать шутками – то ли кто-то наложил чары, то ли сама реальность решила участвовать в протесте.

Фрик растянулся на подоконнике, зевнул и лениво заметил: – Кажется, утро наконец-то начало принимать себя всерьёз.

– Опасное явление, – сказала ведьма. – Скоро утро создаст профсоюз и потребует отпуск.

Рован, пришедший с рынка, поставил корзину на стол. – Слухи растут быстрее дрожжей. Пол-Империи теперь обсуждает, можно ли запретить вдохновение, не потеряв собственные мысли. Некоторые даже подали коллективную жалобу на скуку.

– А Империя что?

– Создаёт комиссию по рассмотрению жалобы, – ответил он. – Правда, каждый член комиссии тайно написал стихотворение.

Пепелок слетел с балки и уселся у камина. – Я видел, как мальчишки рисовали на стене дракона. Он шевелился, пока они смеялись, а потом замер.

Лисса улыбнулась. – Значит, вдохновение снова принимает форму игры. Это лучше любого приказа.

День шёл своим чередом, но в воздухе чувствовалось что-то странное. Магия становилась гуще, плотнее. Предметы начинали вести себя подозрительно одушевлённо. Вилы на стене спорили с метлой, кто из них важнее в борьбе с хаосом. Бочка с элем вздыхала от поэзии, а зеркала начали отражать настроение, а не лица.

– Что-то происходит, – сказала ведьма. – Мир стал отзывчивым, как человек после сна.

Фрик приподнял ухо. – Надеюсь, у него не будет похмелья.

К вечеру у дверей таверны появилась женщина в плаще цвета ржавого золота. Она держала в руках дипломат, из которого выглядывал перо и крошечный дракончик с чернильными лапками.

– Ведьма Лисса? – спросила она. – Меня зовут Ильма, я художественный аудитор Империи.

Фрик усмехнулся. – Прекрасно. Теперь ещё и вдохновенных проверяют на профпригодность.

Женщина присела к столу и разложила документы. – Ваша деятельность признана культурно взрывоопасной. Но, учитывая обстоятельства, Империя предлагает компромисс.

– Компромисс с вдохновением? – переспросила ведьма. – Это как договор с ветром: подпишешь – и улетишь.

– Мы не запрещаем вам творить, – сказала Ильма. – Мы предлагаем лицензировать вдохновение. Раз в месяц вы будете подавать отчёт о количестве чудес.

Лисса рассмеялась, но тихо, почти ласково. – И как вы планируете измерять чудеса? В литрах смеха или граммах надежды?

– В условных единицах пользы, – серьёзно ответила Ильма. – Мы должны понимать, что вдохновение не дестабилизирует общество.

– Поверьте, – вмешался Рован, – общество дестабилизируется само, если его лишить смысла.

Пепелок спустился на стол и ткнулся носом в бумаги. От его прикосновения буквы начали шевелиться, выстраиваясь в строки: «Вдохновение не подлежит учёту. Подлежит только жизни». Ильма вскрикнула, уронив перо.

– Вот видите, – сказала Лисса, – у нас даже чернила против регламента.

Женщина вздохнула, но в её глазах мелькнула усталость человека, который давно хотел верить в другое. – Знаете, ведьма, я пришла не для того, чтобы наказать. Я хотела увидеть, почему все эти люди идут к вам. Почему Империя теряет власть, а вы – нет.

– Всё просто, – ответила Лисса. – Я им не обещаю ничего, кроме права быть смешными.

Ильма поднялась. – Тогда я не видела ничего подозрительного. Пусть этот разговор останется неофициальным.

– Благодарю, – сказала ведьма. – А если что, заглядывайте на чай. У нас сегодня десерт из парадоксов.

Когда дверь за аудитором закрылась, Фрик довольно фыркнул. – Кажется, даже чиновники начинают заражаться человечностью.

– Осторожнее, – усмехнулась Лисса. – Это может перерасти в эпидемию здравого смысла.

Ночь снова принесла дождь, но теперь он звучал как аплодисменты. Вода стекала по крышам, барабанила по окнам, и казалось, что сам город празднует победу над скукой. Ведьма вышла на улицу. В небе вспыхивали редкие молнии – не угрожающие, а праздничные.

Рован подошёл, укрыл её плащом. – Думаешь, они отступят?

– Нет, – ответила она. – Империя не умеет проигрывать. Но теперь ей придётся учиться жить с тем, что чудеса нельзя поставить на паузу.

– Тогда что дальше?

– Дальше – искусство выживания с чувством юмора.

Они стояли под дождём, а за спиной из таверны доносились звуки вечернего хора. Тия, Пепелок и Фрик сочинили новую песню – «Гимн недозволенной радости». Её припев был прост: «Если мир решил стать серым – добавь немного абсурда».

Лисса слушала и думала, что, возможно, именно так начинается новое время – не с восстаний и проклятий, а с глупой песни, которую поют те, кто всё ещё верит.

Поздней ночью, когда все уснули, ведьма подошла к двери и зажгла свечу. На полке лежали старые книги – пророчества, списки, формулы. Она открыла одну и на чистой странице написала: «Никакая Империя не вечна, пока жив хоть один смех».

Снаружи ветер поднял клочок бумаги, унёс его в небо. Там, где он исчез, вспыхнула новая звезда. Она мигала, будто подмигивала. Лисса тихо сказала в пустоту: – Значит, слышишь. Ну и хорошо. Тогда продолжим.

И в ту ночь Империя снова не смогла уснуть – не от страха, а от звука, похожего на смех, который разносился над городом, как песня без автора, но с бесконечным эхом.

Глава 14. В которой драконы возвращаются на почтовых голубях, а таверна становится посольством абсурда

Утро началось с голубей. Они влетали в окна, садились на стойку, на люстру, даже на Фрика, который возмущённо шипел, но не двигался – любопытство всегда побеждало раздражение. Каждый голубь нёс в клюве маленький конверт с печатью в виде пламени. Письма были адресованы ведьме Лиссе, таверне «Последний дракон», а некоторые просто – «Кому нужно».

Лисса с трудом пробиралась между пернатыми посланниками, собирая конверты в поднос. Тия стояла у печи и хохотала: – Кажется, почта решила объявить о себе.

Фрик выдернул одно письмо когтями, разорвал и прочёл. – «Сердечно просим восстановить дипломатические отношения с драконами. Они выразили желание вернуть себе часть мира, желательно с хорошей кухней».

– Великолепно, – сказала ведьма. – Осталось выяснить, сколько порций им нужно и есть ли у них аллергия на бюрократию.

Пепелок, сидящий на подоконнике, насторожился. – Значит, драконы живы?

– Скорее, они прятались, – ответила Лисса. – Ждали, пока люди перестанут считать чудеса угрозой.

Рован вошёл, всё ещё пахнущий дорогой и дождём. В руках у него был большой конверт, запечатанный красным воском. – Империя, – сказал он. – Срочное уведомление.

Фрик фыркнул. – Ставлю хвост, они решили национализировать вдохновение.

– Почти, – мрачно сказал Рован. – Они объявили, что драконы – вымышленные существа и подлежат списанию из реальности как «недостоверные данные».

Тия прыснула: – И кто их будет списывать? Канцелярия реальности?

Лисса вздохнула. – Прекрасно. Значит, теперь мы не просто преступники, а хранители того, чего, по их мнению, не существует. Придётся стать ещё реальнее.

Она разложила письма на столе. Среди них было одно, написанное старинным почерком – тонким, как пепел на ветру. «Ведьме, хранящей последнего. Мы ждём, когда мир вспомнит нас. Огонь не угас, он просто стал осторожнее». Подписи не было, только отпечаток когтя, как символ обещания.

Фрик прищурился. – Ну вот, теперь у нас официальная переписка с мифами. Осталось только открыть филиал для фольклорных беженцев.

– Таверна уже им является, – сказала Лисса. – Только без вывески.

В тот же вечер она развесила по залу фонари, наполненные тёплым светом, который не подчинялся законам физики. Тия приготовила ужин, от которого пахло приключением: тушёное мясо с намёком на пророчество, пирог с сюжетом и компот из старых снов. Рован молча расставлял столы, а Фрик наблюдал с видом начальника по организации абсурда.

– Думаешь, придут? – спросила Тия.

– Придут, – ответила ведьма. – Драконы всегда приходят, когда люди наконец перестают бояться тепла.

И действительно – ближе к полуночи воздух над таверной начал мерцать. Сначала лёгкий запах озона, потом – едва слышное гудение, будто само небо настраивало голос. Огонь в камине дрогнул, выпрямился и превратился в силуэт. Из него шагнула фигура, высокая, с глазами цвета расплавленного золота. Крыльев не было, но от движений исходила сила – древняя, как утро.

Фрик спрыгнул на пол и произнёс почти торжественно: – Позвольте представить: миф вернулся из отпуска.

Лисса кивнула пришедшему. – Добро пожаловать в место, где чудеса не требуют документов.

Дракон в человеческом обличье улыбнулся. – Тогда мы по адресу. Нас слишком долго заставляли молчать.

Он сел за стол. Тия подала ему еду, а Пепелок – напиток, осторожно держа кувшин обеими лапами. Дракон попробовал и рассмеялся. – Вкус напоминает первую весну после войны.

– Секрет в том, что мы не экономим на надежде, – ответила Лисса.

Рован сел рядом, наблюдая. – Империя объявила вас вымышленными.

– Мы и были вымыслом, – сказал дракон. – Пока люди помнили нас, мы существовали. Когда забыли – ушли в легенды. Но вы, ведьма, оставили дверь открытой.

Фрик повёл усом. – Неужели весь ваш род сидел в ожидании приглашения на ужин?

– Почти. Нам нужно было место, где смех не вызывает подозрений.

Разговор тёк, как вино, густой и тёплый. Они говорили о мире, о том, как люди пытались измерить огонь, как законы вытесняли чувства, и как даже чудеса начали заполнять отчёты. Лисса слушала и понимала: всё возвращается – не силой, а верой в абсурд как форму истины.

Под утро, когда за окнами рассвело, дракон поднялся. – Я передам своим. Пусть знают, что мир снова дышит.

– И что ты им скажешь? – спросила ведьма.

– Что у людей осталась искра, – ответил он. – А у ведьм – чувство юмора.

Он исчез в дымке света, оставив на столе перо – золотое, тёплое, будто живое. Фрик осторожно ткнул его лапой. – Великолепно. Теперь у нас есть артефакт, который не впишешь ни в один акт.

– Пусть будет символом, – сказала Лисса. – Напоминанием, что даже сказка может быть официальной версией событий.

Таверна снова наполнилась утренним светом, запахом кофе и новой надеждой. На улице люди шли мимо и улыбались, не зная почему. Где-то высоко в небе промелькнула тень, похожая на крыло. И хотя никто не говорил об этом вслух, каждый чувствовал – мир снова стал немного шире. Фрик потянулся и зевнул. – Вот что я называю дипломатией. Ни одного протокола, только чай и здравый смысл.

Лисса усмехнулась. – А ведь именно так и решаются настоящие войны – за столом, где все смеются.

Она посмотрела на золотое перо, лежавшее в луче солнца, и подумала, что, возможно, чудеса возвращаются не потому, что кто-то их вызывает, а потому, что кто-то их ждёт.

Ведь всё начинается с ожидания – даже смех.

Фонари в таверне догорали, оставляя на стенах золотистые пятна, похожие на следы дыхания тех, кто приходил ночью. Лисса сидела за стойкой, облокотившись на старую книгу, в которую ещё не решилась заглянуть. Книга появилась утром на пороге вместе с кувшином молока и запиской «от благодарного клиента с крыльями». На переплёте – отпечаток когтя и запах озона. Фрик, развалившийся на полке, зевал и потягивался, делая вид, что не замечает, как ведьма то и дело косится на находку.

– Если откроешь, – лениво протянул он, – можешь либо узнать судьбу, либо рецепт идеального рагу. Обе опции опасны.

– Судьбу я уже проживаю, – ответила Лисса, – а с рагу я справлюсь без подсказок. Она всё же открыла книгу. Первая страница была пуста, но слова начали проступать изнутри, как чернила из дыхания: «Каждая история должна быть рассказана, иначе она превращается в миф. А мифы, как известно, любят возвращаться».

Тия вошла с корзиной хлеба. – Это что, новое меню?

– Почти, – ответила ведьма. – Руководство по возвращению невозможного.

Пока они говорили, с улицы донёсся гул. Рован, стоящий у двери, распахнул створку и шагнул на порог. Площадь перед таверной кипела – люди собрались, кто с вёдрами, кто с мётлами, кто просто с любопытством. В воздухе плавали огненные буквы: «Драконы существуют!»

– Вот и пошло, – сказал он. – Газеты переполошились, философы требуют доказательств, а чиновники – налог на чудеса.

– Главное, чтобы не решили ввести квоты на вдохновение, – пробормотала Лисса.

Толпа гудела. Кто-то требовал показать дракона, кто-то – внести его в реестр полезных ископаемых. И вдруг над ними раздался низкий рокочущий смех – воздух задрожал, небо потемнело. Из облаков, как из занавеса, выглянул глаз, огромный, янтарный, спокойный. Люди замерли, а потом, вопреки здравому смыслу, зааплодировали.

– Неплохой PR-ход, – заметил Фрик. – Может, теперь нас признают министерством межвидового общения.

– Только без бюрократии, – попросила Лисса. – У нас и так драконов кормить нечем.

Глаз исчез, оставив после себя лёгкий запах грозы. Толпа начала расходиться, одни крестились, другие улыбались. Рован смотрел на небо с задумчивостью человека, которому только что напомнили, что вера – не роскошь.

Позже, когда в таверне снова стало тихо, Лисса достала из книги новое письмо. Оно появилось само собой, как если бы бумага выдохнула его: «Мир просыпается. Но осторожнее – не все рады свету. В тени шевелятся те, кто привык управлять страхом».

– Кто бы это ни был, пишет красиво, – сказал Фрик.

– И правдиво, – ответила ведьма. – Где свет, там всегда найдётся кто-то, кому он мешает считать монеты.

В дверь постучали. На пороге стоял посыльный в мундире имперской курьерской службы. Вид у него был такой, будто его заставили нести проклятие в подарок. – Лисса из таверны «Последний дракон»?

– Смотря кто спрашивает, – сказала она.

– Орден Рационалистов. Требуют вашу явку для допроса о «незаконном воскрешении вымышленных существ».

Тия прыснула, Фрик фыркнул. Ведьма же улыбнулась почти нежно. – Передай Ордену, что их представление о вымысле сильно запоздало. Мы уже на этапе десерта.

Посыльный сбежал, спотыкаясь. Лисса, глядя ему вслед, только покачала головой. – Началось.

Рован подошёл к ней ближе. – Может, стоит уехать?

– Куда? – спросила она. – Мир теперь везде одинаково удивлён.

Ночь опустилась быстро. Ветер приносил с холмов запах дыма и грозы, но над таверной пламя фонарей не гасло. Лисса сидела у окна, писала что-то в книге – ответы на письма, которых никто не отправлял. «Дорогие драконы, если вас снова сочтут ошибкой, приходите. Здесь всегда есть место для тех, кто умеет дышать».

Фрик тихо урчал у её ног. Тия засыпала на кухне, уронив голову на мешок муки. Рован стоял у двери, словно сторож сна.

А потом случилось странное: снаружи послышался стук копыт, звон металла и шаги. Имперская стража. Их было десятки – с факелами, с эмблемами Сдерживания. Командир поднял руку: – По приказу Совета, таверна «Последний дракон» подлежит проверке на предмет магических нарушений.

Лисса вышла на порог. Ветер разметал её волосы, а в глазах плясали отблески фонарей. – Проверяйте, только аккуратнее. У нас посуда обидчивая.

Солдаты шагнули внутрь, но едва они пересекли порог, фонари вспыхнули, посуда зазвенела, а в камине выдохнулось пламя. Воздух стал плотным, как ожидание. В центре зала из огня поднялся силуэт – тот самый дракон, что приходил ночью.

– Здесь нет нарушений, – сказал он, голосом, который звучал как раскаты грома. – Здесь дом.

Солдаты попятились. Командир открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Огонь в его факеле погас сам собой.

Лисса подняла голову. – Передайте вашему Совету: чудеса не требуют разрешения. Они просто случаются.

Когда стражники исчезли в темноте, таверна снова задышала спокойно. Фрик фыркнул. – Кажется, теперь мы официально посольство невозможного.

– И неплохо справляемся с обязанностями, – сказала ведьма.

Она посмотрела на огонь – тот на миг обернулся драконом, который подмигнул и растворился. И Лисса поняла: мир меняется не по приказу, а по вдоху. Стоит лишь кому-то засмеяться там, где бояться привычнее – и новая эпоха начинается.

А утром в окно залетела стая голубей. Каждый нёс письмо. На всех стояла печать: «Департамент веры и сомнений. Классификация: возвращённые». Лисса улыбнулась. – Ну вот, – сказала она, – теперь мы даже в реестре.

И впервые за долгое время за окном рассвело по-настоящему.

Глава 15. В которой ведьма устраивает заседание с привидениями, а здравый смысл сбегает в окно

С того утра, когда имперские стражи сбежали, таверна «Последний дракон» окончательно перестала притворяться обычным заведением. В углу сам собой играл лютнист без тела, на потолке поселилось облако, периодически проливавшее лёгкий дождь исключительно на тех, кто пытался жаловаться на цены, а из подвала доносились звуки, напоминающие обсуждение бюджета между гномами и духами вина. Лисса, устроившись за стойкой, пила кофе и с философским спокойствием наблюдала, как здравый смысл, усталый и взъерошенный, вылезает в окно, махнув на всё рукой.

Фрик, раскачиваясь на люстре, наблюдал за происходящим сверху. – Нам бы ввести новую должность – хрониста хаоса. Может, даже форму придумаем.

– Нет, – ответила ведьма, – формы – это первый шаг к бюрократии. А мы и так уже на грани.

Тия принесла поднос с пирогами и объявила, что завела тетрадь заказов, куда записывает всё, что клиенты мечтают, но не решаются попросить. Вчера туда кто-то внёс пункт «обнять детство» и «вернуть запах грозы из прошлого». Ведьма похвалила. Мир нуждался в тетрадях, где мечты хотя бы числятся на складе.

Рован стоял у двери, проверяя меч, на котором снова проступили руны. – Это не к добру, – сказал он. – Меч не любит, когда вокруг слишком спокойно.

– Тогда ему тут скучать не придётся, – ответила Лисса. – У нас каждый день новая глава вселенского безумия.

И как в подтверждение её слов, в дверь постучали – так деликатно, будто сам воздух извинился заранее. На пороге стояли трое в полупрозрачных плащах. Привидения. Одно выглядело солидно и слегка туманно, второе – нервно подрагивало, третье – сияло синим светом и держало перо.

– Добро пожаловать, – сказала ведьма. – Столы у нас не дискриминируют по состоянию материи.

Главное привидение поклонилось. – Мы из Гильдии Незаконченных Историй. Услышали, что здесь принимают всех. У нас, понимаете, собрание – кто-то должен подвести итоги вечности.

Фрик заурчал. – Ещё немного, и у нас будет собственный парламент.

Привидения заняли стол у окна. Они обсуждали, кто виноват, что их повествования так и не завершились, спорили о кульминациях и характерах, пока не начали кидаться полупрозрачными чернильницами. Лисса развела руками – мир явно решил превратить её таверну в кросс-жанровый центр восстановления сюжета.

Тия подошла к ней шёпотом. – Мы ведь не справимся, если сюда потянутся все забытые легенды.

– Справимся, – ответила ведьма. – Мы же не чиним чудеса, мы просто их слушаем.

Снаружи начался дождь. Он шёл косо, лениво, будто сам не верил в необходимость происходящего. С каждым капельным ударом в воздухе что-то менялось: деревья становились чуть выше, трава – чуть ярче, а запахи – глубже. Люди, проходящие мимо, останавливались, не понимая, почему вдруг стало теплее, чем должно быть.

Вечером, когда дождь стих, в таверну вошёл посланник Имперского Совета – тонкий, нервный человек в очках и со стопкой бумаг. Он был настолько напуган, что держался за свой портфель, как за спасательный круг. – Ведьма Лисса? Вам поручено явиться для беседы с Верховным Логистом Реальности.

– Прямо сейчас? – спросила она.

– Чем раньше, тем лучше. Мир требует отчёта. Слишком много несогласованных чудес.

Фрик шепнул: – Отчёта за чудеса! Они, кажется, решили сертифицировать вдохновение.

Лисса рассмеялась, взяла плащ и тихо сказала: – Ладно. Если мир зовёт на отчёт, придётся рассказать ему правду.

Рован пошёл с ней, как всегда, не говоря лишнего. Тия осталась, прижимая к груди пирог – на случай дипломатических переговоров. Привидения пожелали удачи, а лютнист, словно чувствуя настроение, перешёл на минор.

Имперский Совет заседал в здании из белого камня, холодного и гладкого, как вычищенная память. Лиссу провели в зал, где под сводами висели часовые механизмы, отсчитывающие секунды до конца чудес. Верховный Логист сидел на троне, похожем на письменный стол, и перелистывал отчёты.

– Ведьма, – произнёс он без эмоций, – вы обвиняетесь в нарушении баланса вымысла. По вашим действиям мир снова начал порождать невероятное.

– А разве это преступление? – спросила она.

– Это сбой. Реальность должна быть предсказуемой.

Она улыбнулась. – Предсказуемая реальность – это просто скучная версия хаоса.

Зал загудел. Вокруг зашевелились архивариусы, споря о допустимых пределах вдохновения. Лисса шагнула ближе и открыла принесённую книгу – ту самую, что подарили драконы. Страницы вспыхнули мягким светом, и по залу пронёсся аромат костра и дождя.

– Вот мой отчёт, – сказала ведьма. – Мир жив, потому что ещё способен удивляться. Уберите чудеса – и он умрёт от тоски.

Верховный Логист поднялся. На мгновение его строгий взгляд дрогнул, в нём мелькнуло воспоминание – детство, пламя, звёзды. Он тяжело вздохнул. – Может быть, вы и правы. Но порядок требует оправдания.

– Пусть оправданием будет смех, – ответила она. – Это самое честное из чудес.

В зале стало тихо. А потом где-то под потолком щёлкнул один из механизмов, и на циферблате высветилась новая надпись: «Вдохновение разрешено с 9 до 21 без выходных».

Фрик потом сказал, что это лучшее, на что способна бюрократия. Лисса лишь улыбнулась – значит, мир ещё держится.

Когда они вернулись в таверну, дождь снова начинался, но теперь он звучал мягче. Тия встретила их пирогом, Рован – тенью улыбки, а привидения аплодировали, как актёрам после премьеры. Лисса сняла плащ, села у камина и тихо сказала: – Пожалуй, пора добавить в меню пункт «Пирожки с реальностью».

Фрик ухмыльнулся. – И чаевые в виде смыслов.

Ведьма подняла чашку, глядя в огонь, где снова дрогнул силуэт дракона. Мир жил, шумел, путался, спорил, но не сдавался. И где-то в этом шуме, среди смеха и дождя, она услышала – лёгкий шорох страниц, будто сама жизнь перелистывает очередную главу.

В тот вечер таверна дышала мягко, будто сама устала после всех чудесных переговоров. На улице стоял дождь, который не хотел заканчиваться, но уже не был холодным – он шёл с ощущением, будто промывает мир от ненужных сомнений. Внутри же пахло корицей, мокрой шерстью и свежей бумагой: кто-то, вероятно, из призрачных клиентов, снова писал продолжение своей неокончившейся истории. Лисса сидела у окна, наблюдая, как по стеклу скользят капли, и думала о том, что иногда хаос – единственное доказательство того, что жизнь идёт как надо.

Тия, растянувшись на подоконнике, переписывала список запасов. В нём значились пункты вроде «вдохновение (1 бочка, непроверенное)», «ирония (2 кг, осадок допустим)» и «чудеса (в дефиците, не подлежат возврату)». Фрик наблюдал за ней, медленно перебирая хвостом, и ворчал, что пора бы уже открыть курсы бухгалтерии для существ с неопределённым онтологическим статусом. Рован сидел у камина, чистил меч, но мысли его были далеко – в тех местах, где война с логикой всё ещё продолжается.

Лисса наконец встала, налила себе травяного чая и сказала: – Знаете, мне кажется, мы на пороге чего-то очень большого.

Фрик фыркнул. – Обычно после таких слов вселенная решает проверить, насколько крепко у нас посуда.

– Пусть проверяет, – ответила ведьма. – Мы давно живём без страховки.

За дверью снова послышались шаги. На этот раз это был старик в плаще, настолько потрёпанном, что он мог быть одновременно магом, бродягой и философом. Он снял капюшон, и в зале стало на мгновение светлее – не от магии, а от ощущения, что этот человек несёт в себе старый огонь.

– Добрый вечер, – сказал он. – Говорят, здесь можно выпить с мифами?

– Только если они не спорят о чаевых, – ответила Лисса.

Старик сел к камину, заказал кружку мёда и долго молчал. Потом спросил: – Вы знаете, что Империя готовит новый указ? Они собираются объявить «эмоциональные проявления» источником общественной нестабильности. Слёзы, смех, вдохновение – всё под наблюдением.

В таверне стало тише. Тия поставила кружку, Рован перестал чистить меч.

Фрик медленно прошёлся по стойке. – Так-так… выходит, нас ждёт эпоха без смеха?

– Эпоха без искры, – уточнил старик. – Они хотят, чтобы всё было ровно, без всплесков. Ни счастья, ни боли.

Лисса задумалась. – Значит, мы снова возвращаемся к старому: чудо запрещено, чувство под запретом, дыхание на учёте.

– А значит, – добавила Тия, – пора снова учиться смеяться подпольно.

Старик улыбнулся – в этой улыбке было больше света, чем в любой магии. – Именно. И я пришёл, чтобы попросить вас об этом. Нам нужно место, где смех будет не преступлением, а правом.

Фрик фыркнул. – Полагаю, таверна «Последний дракон» вполне подходит. У нас и дураков хватает, и философов. Иногда в одном лице.

С тех пор в таверне начали собираться люди, которых мир считал «излишне чувствительными». Музыканты, которые слышали, как поёт дождь. Писцы, влюблённые в слова. Старые учителя, запомнившие вкус вдохновения. Они приходили тихо, без афиш, но с улыбками, которые можно было разглядеть даже в темноте.

Лисса поставила у двери новую табличку – «Дом свободного смеха». Никто не осмелился её снять. Даже чиновники, проходящие мимо, отворачивались, будто не замечали. Слухи о месте, где разрешено смеяться, распространялись быстро. Люди приходили просто посидеть, послушать, как кто-то читает свои сны, или сыграть на флейте из обыкновенной кости, звучащей лучше любого золота.

Фрик, наблюдая за всем этим, стал чуть мягче. Даже перестал ворчать, когда Лисса, не глядя, ставила ему под нос тарелку с жареной рыбой.

– Скажи честно, – как-то спросила она, – тебе ведь тоже нравится, что всё живое возвращается?

– Мне нравится, – ответил он после паузы, – что даже самые глупые идеи умеют светиться. Особенно если их подать с правильным соусом.

Но покой длился недолго. Однажды ночью, когда все уже спали, на пороге появился тот самый имперский курьер – теперь без очков, с лицом, испачканным копотью.

– Ведьма… – прохрипел он. – Они идут. Совет решил ликвидировать все источники «иррациональных проявлений». Ваш дом первый в списке.

Рован вскочил, Тия побледнела.

Лисса не пошевелилась. – Значит, время пришло. Пусть приходят.

Фрик вытянул когти, и в его взгляде впервые мелькнуло не раздражение, а нечто древнее – память пламени. – Я предупреждал, что мир не любит смех. Но он его заслужил.

Через час таверна уже дышала как живое существо. Фонари мигали, словно набирая воздух. В камине пламя сложилось в очертания крыльев. Все гости – живые, мёртвые, легендарные – собрались вместе.

Лисса встала на стол, подняла чашу. – Если они придут за чудом, пусть получат его целиком. Мы не прячем магию – мы ей дышим.

В дверь постучали. На пороге стояли имперские инспекторы, сухие, как пепел. Их глаза отражали пустоту, в которой не было места ни боли, ни радости.

– По приказу Совета… – начал один, но договорить не успел.

Таверна загудела, как сердце перед ударом. Из стен поднялся свет – не огонь, не молния, а что-то между дыханием и песней. Воздух стал тёплым, время – медленным. Даже дождь за окном застыл.

– Это нарушение! – закричал чиновник.

– Это жизнь, – ответила ведьма.

Свет прошёл сквозь них, и на мгновение все – и люди, и призраки, и даже чиновники – увидели то, чего давно не видели: себя живыми. Кто-то заплакал. Кто-то рассмеялся. И, что удивительно, никто не умер.

Когда всё стихло, имперцы ушли, не сказав ни слова. Только один из них оставил на двери табличку: «Закрыто на смех».

Лисса сняла её, повернула обратной стороной и написала углём: «Открыто навсегда».

Фрик вздохнул. – Ну что, снова победа без отчётов?

– Скажем так, – ответила ведьма, – бюрократия впервые капитулировала перед чайником и пирогом.

Она села у камина, слушая, как дракон в пламени тихо смеётся, а дождь снаружи поёт новую мелодию. Мир снова жил, как хотел – странно, шумно, неправильно, но по-настоящему.

И именно в этом заключалось всё волшебство.

Глава 16. Где дракон находит себе юриста, а ведьма теряет терпение, но не чувство юмора

Утро началось с вопля. Точнее, с трёх – один принадлежал Фрику, второй чайнику, третий, судя по тембру, драконьему яйцу, которое вдруг решило, что пора заявить о себе. Лисса выскочила из комнаты, на бегу заплетая волосы, и остановилась в дверях кухни. Там царил хаос: чайник бегал по полу, выпуская пар, Фрик прыгал по столу с видом драматического героя, а посреди этого беспорядка стояло яйцо, сияя золотистыми трещинами.

– Ну что, вылупляется? – спросила Тия, выглядывая из-за мешка муки.

– Либо вылупляется, либо репетирует, – буркнул Фрик, – этот звук слишком уверенный.

Лисса подошла ближе, ощутила исходящее от скорлупы тепло. Оно было не просто живым – оно дышало, как сердце.

Изнутри раздался лёгкий стук, потом ещё. Трещины разошлись, и из них выглянул глаз – зелёный, с золотой искрой. Маленький дракон вытянул мордочку, чихнул, выпустив клуб дыма, и, недолго думая, упал в миску с овсянкой.

– Великолепно, – сказала Лисса, – родился и сразу пошёл по моим запасам.

Фрик наклонился, принюхался. – Пахнет апокалипсисом и детством.

Тия с восторгом подала полотенце, но дракон уже успел облиться молоком и теперь выглядел так, будто его собрали из облаков. Он попытался взмахнуть крыльями – те оказались неуклюжими, но сияющими. Потом поднял голову и неожиданно сказал:

– Есть можно?

Все замерли.

– Говорящий дракон, – наконец произнесла Лисса. – Это уже уровень юридических проблем.

На всякий случай она поставила на стол табличку «Жалобы подавать в письменном виде».

Дракон тем временем забрался на подоконник и внимательно осматривал мир. Его глаза отражали всё сразу: город, дождь, чайник, Фрика, который выглядел так, будто пытается вспомнить правила приличия для общения с новыми видами.

– Как тебя зовут? – спросила Лисса.

– Ещё не решил, – ответил он. – Может, вы подскажете?

– Тогда пока будешь Случайностью, – сказала ведьма. – Всё в этом мире начинается именно так.

Случайность кивнул, зевнул и обвился вокруг самовара.

Рован вошёл в кухню в тот момент, когда яйцо окончательно превратилось в завтрак с крыльями. Он посмотрел на происходящее и сказал ровно:

– Я знал, что без юридической помощи не обойдётся.

Через час у таверны появился невысокий мужчина в шляпе и с портфелем. Он представился как Мерид, «адвокат чудесных существ и прочих форм нестабильной реальности». В руках держал толстую папку с надписью: «Регистрация магических новорождённых».

– Госпожа Лисса, – сказал он, проходя внутрь, – вы нарушили минимум четыре указа и один свод космологических рекомендаций. Драконы ныне считаются историческим наследием, а значит, принадлежат Империи.

– А если я скажу, что этот принадлежит сам себе?

– Тогда Империя подаст на вас в суд за философскую крамолу.

Фрик прыснул. – О, я чувствую запах грядущего суда, где здравый смысл будет свидетелем защиты.

Лисса села напротив Мерида, сложила руки на столе. – Хорошо. Пусть подают. Но пусть попробуют найти закон, который запрещает рождение того, кто просто хотел жить.

Мерид замялся. – В сущности… такого закона нет. Но вы же понимаете, что бюрократия не терпит пустот.

– А мы – как раз из пустоты, – ответила она. – У нас там клуб по интересам.

Дракон чихнул. Из его ноздрей вылетел крошечный язык пламени, прожёг угол стола и нарисовал на воздухе знак, похожий на перевёрнутую спираль. Мерид посмотрел на это с профессиональным ужасом.

– Это же символ первичного договора! Он подтверждает личность. У вашего питомца есть юридическая душа!

– Видите, – сказала ведьма, – теперь у вас новый клиент.

Фрик захохотал. – Великолепно. Мы официально открываем отдел магической юриспруденции. Осталось завести печать и штамп «Дело закрыто по причине здравого смысла».

Мерид вздохнул и спрятал бумаги. – Ладно, ведьма. Считайте, что я ничего не видел. Но если Совет узнает…

– Пусть узнает, – ответила Лисса. – Мир должен вспомнить, что закон без души – просто бумага.

Когда адвокат ушёл, Тия поставила на стол кружки, налив всем горячего какао. Дракон улёгся у камина, зевая и грея крылья. В воздухе стоял запах молока, золы и свежего смеха.

Рован сказал: – Думаю, мы только что официально стали семьёй.

Фрик усмехнулся. – Семья, в которой юрист – единственный разумный.

Но Лисса знала – за этим спокойствием стоит буря. Империя не простит публичное нарушение рационального порядка. Появление дракона уже стало событием. Газеты писали о «чудесах, возрождающих хаос», проповедники спорили, философы писали трактаты. Кто-то называл Лиссу ведьмой-революционеркой, кто-то – угрозой цивилизации, а кто-то – надеждой.

В тот вечер, когда таверна закрылась, ведьма вышла во двор. Небо было низким, облака – тяжёлыми, словно мир готовился к экзамену. Случайность подошёл к ней, положил голову на колени.

– Я сделал что-то плохое? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Ты просто напомнил людям, что они живы.

Он зевнул, и в его дыхании мелькнула искра. – А почему они забывают?

– Потому что боятся. Иногда легче не чувствовать, чем чувствовать слишком много.

– Глупо, – сказал дракон. – Без чувств мир скучный.

Она улыбнулась. – Знаю. Поэтому ты здесь.

Они сидели долго, слушая, как ветер шепчет о переменах. Вдалеке, за горами, сверкнула молния – короткая, но тихая, будто предупреждение. Мир готовился к чему-то новому, и Лисса чувствовала это каждой клеткой. Но сейчас, пока ночь была тёплой, а Случайность сопел у ног, она позволила себе забыть о грядущем. Ведь иногда чудо – это просто возможность отдохнуть до рассвета.

Ночь выдалась беспокойной. Ветер завывал в дымоходе, как недовольный дух налоговой службы, а где-то под полом тихо стучали старые бочки, будто совещались, стоит ли им снова брожением заняться. Лисса не спала. Она сидела у окна своей комнаты и считала, сколько раз за последние месяцы судьба успела постучать к ней в дверь под разными масками: курьер с приказом, призрак с просьбой, адвокат с портфелем и теперь вот дракон с вопросами о жизни. Мир, похоже, окончательно утратил чувство меры.

Фрик дремал на подоконнике, но делал вид, что бодрствует. – Не спишь, – пробормотал он, не открывая глаз. – Это к неприятностям или к новому меню?

– К обоим, – ответила Лисса. – Мне кажется, мы накануне чего-то большого.

– Обычно так говорят перед апокалипсисом. Или свадьбой. Иногда это одно и то же.

Она усмехнулась. Дракон Случайность спал у камина, свернувшись кольцом. В свете огня его чешуя блестела, как расплавленное золото, и Лиссе вдруг показалось, что весь дом дышит вместе с ним. Каждый вдох тихо сдвигал воздух, каждое шевеление казалось обещанием грядущего.

На рассвете раздался стук. Не угрожающий, не властный, а осторожный, словно сама вежливость решила позвонить в дверь. Лисса спустилась вниз и открыла. На пороге стояла женщина в сером плаще, с лицом, которое могло быть любым – таким, что его забываешь, едва отвернёшься. Она держала в руках коробку, перевязанную лентой из печатей.

– От Совета, – сказала она, не поднимая взгляда. – Передать лично ведьме Лиссе.

– Это я. Что внутри?

– Официальное уведомление о проверке. И… приглашение.

Лисса взяла коробку, и женщина сразу исчезла, будто её смело ветром. Внутри лежал кристалл-перо и лист пергамента, на котором сияли буквы: «Собрание Совета по гармонизации реальности. Присутствие ведьмы Лиссы необходимо. Повестка дня: нарушение границ вероятности».

Фрик заглянул через плечо. – Нарушение границ вероятности. Как звучит! Почти как тост.

Тия уже стояла за спиной с тревожным лицом. – Это ловушка. Они не зовут ведьм просто так.

– Может быть, – сказала Лисса. – Но если не пойду, они придут сами. А лучше уж самой выбирать, где стоять.

Рован, как всегда, молча собрался в дорогу. Его меч висел на плече, словно продолжение воли. Случайность решил идти с ними – «чтобы посмотреть на взрослых, которые боятся чудес». Ведьма не стала отговаривать: иногда именно детская непосредственность спасает от катастрофы.

Зал Совета находился в сердце столицы – огромная круглая башня из чёрного камня, где даже эхо говорило официальным тоном. Когда они вошли, воздух внутри был настолько сухим, что казалось, он прошёл цензуру. На возвышении сидели семеро – Хранители Логики. Перед ними стоял прозрачный сосуд, внутри которого тихо пульсировала маленькая сфера света.

– Ведьма Лисса, – произнёс главный хранитель, седой мужчина с глазами цвета стекла. – По вашим действиям мир начал самопроизвольно генерировать чудеса. Это недопустимо.

– Простите, – сказала она, – но разве чудеса нуждаются в разрешении?

– В разрешении нет. В контроле – да.

Случайность, сидевший у её ног, поднял голову. – А если чудо само решило случиться?

Хранитель нахмурился. – Кто позволил ребёнку говорить?

– Ребёнок – это дракон, – заметил Фрик. – Он сам себе позволил.

Тишина растянулась, как натянутая струна. Потом хранитель медленно произнёс:

– Мы можем закрыть источник.

– Попробуйте, – тихо ответила ведьма.

Она шагнула вперёд и раскрыла ладонь. Между пальцами зажглось пламя – не огонь, а воспоминание о нём: тёплое, живое, неуничтожимое. В тот миг даже холодные стены дрогнули.

– Это не магия, – сказала она. – Это память о свободе. Вы можете подписывать указы, переписывать реальность, но пока хоть один человек способен удивляться – чудо живёт.

Рован поставил меч остриём вниз. Фрик сел на перила, и от его хвоста пошли искры. Случайность поднялся в воздух, расправил маленькие крылья, и потолок засиял отблесками пламени.

– Вы не сможете уничтожить то, что принадлежит сердцу, – сказал он.

Хранители переглянулись. Один из них устало произнёс:

– Мы не хотим войны. Мы хотим порядка.

– А я – чтобы мир не скучал, – ответила Лисса. – Значит, нам придётся учиться сосуществовать.

Молчание длилось долго. Потом главный хранитель вздохнул, опустил взгляд и произнёс:

– Пусть остаётся. Но помните, ведьма: вы взяли на себя ответственность за хаос.

– Всегда брала, – сказала она. – Он – моя родня.

Они вышли из башни под серым небом. Ветер пах мокрым камнем и бумагой. Лисса остановилась, посмотрела вверх и сказала тихо, почти про себя:

– Кажется, мы выиграли не битву, а передышку.

– Иногда передышка и есть победа, – ответил Рован.

– А иногда это приглашение на вторую серию, – вставил Фрик.

Случайность шёл рядом, глядя на город, где из каждого окна выглядывало что-то живое: тени, кошки, мечты. Он вдруг сказал:

– Знаешь, мне кажется, чудеса – это просто смех, который научился летать.

Лисса улыбнулась. – Тогда нам стоит держать его подальше от чиновников.

Когда они вернулись в таверну, солнце садилось, окрашивая стены в мёд. Внутри было тихо. На столе лежала записка от Тии: «Пирог в духовке. Не забудьте смеяться». Ведьма взяла её, приколола к двери и прошептала:

– Пусть это станет новым законом.

Фрик зевнул, растянулся на стойке и сказал:

– Всё равно они придут снова.

– Конечно, – ответила она. – Мир всегда возвращается к тем, кто умеет смеяться.

Снаружи дракон поднял голову к небу и выпустил тонкую струю пламени. Из неё сложилась надпись, мерцающая в воздухе: «Добро пожаловать туда, где чудеса не требуют разрешения».

И мир, кажется, согласился.

Глава 17. Где инструкции по чудесам оказались толще Библии, а чай – сильнее революции

Утро началось с визита проверяющих. Не бурных, не грозных – вежливо-пугающих, как дождь, который улыбается, прежде чем зальёт улицы. Два чиновника в одинаковых плащах цвета варёной бумаги стояли у входа в таверну, держа перед собой папку толщиной с добрую ведьмовскую энциклопедию. Один кашлял с достоинством, второй просто страдал от мысли, что родился не бюрократом, а человеком. На груди у них блестели жетоны нового департамента: «Управление по гармонизации чудес».

Лисса уже знала этот запах – смесь пыли, чернил и предстоящего головной боли. Фрик развалился на стойке и наблюдал за ними, как кот за парой жирных голубей, обдумывая, с какого конца их стоит начать опровергать. Рован сидел в углу с чашкой чая и видом, будто предпочёл бы сражаться с демоном, чем присутствовать при ревизии.

– Госпожа Лисса, – начал первый чиновник, листая бумаги, – согласно новому императорскому постановлению, все учреждения, где наблюдаются чудеса, подлежат регистрации и согласованию.

– Согласованию чего с чем? – спросила ведьма. – Реальности с воображением?

– Существования с регламентом, – ответил второй с тяжёлым вздохом, словно это была древняя истина.

Фрик зевнул. – Звучит как брак по расчёту.

Тия поставила перед гостями чай, не дожидаясь приглашения, и спросила с самым невинным видом:

– Вам с лимоном или совестью?

Они не поняли. Это было предсказуемо.

– Согласно пункту пятому, – продолжил первый, – вы обязаны предоставить списки всех магических объектов, существ и явлений, находящихся на территории вашего заведения.

– Хорошо, – сказала Лисса и достала со стены старую доску для объявлений. – Вот список: «Случайность – один. Фрик – зависит от настроения. Магия – как воздух, повсюду. И чай. Много чая».

Первый чиновник побледнел, второй попытался записать, но перо у него почему-то задымилось.

Случайность, который до этого дремал под столом, высунул мордочку, моргнул и сказал:

– Я не объект. Я – процесс.

Это добило проверяющих. Первый уронил папку, второй стал креститься по уставу «Общеимперского светского поведения», после чего они решили, что лучше отчитаться о «временном непредвиденном обстоятельстве».

Когда дверь за ними захлопнулась, Фрик сказал:

– Если бы бюрократия могла сжигать себя, у нас был бы вечный огонь.

– Если бы бюрократия могла думать, она бы исчезла, – добавила Лисса.

Она села за стол, налила всем чай и достала письмо, которое пришло утром. На конверте стояла печать Совета – теперь уже не вежливо-серая, а угольно-чёрная. Внутри лежала карта столицы с красным кругом на месте, где раньше располагался Академический сад чудес. Теперь там значилось новое название: «Министерство контроля эмоций».

– Они пошли дальше, – тихо сказала ведьма. – Теперь регулируют чувства.

Рован поставил чашку. – Это уже не контроль. Это страх.

Фрик почесал ухо. – Страх – удобный инструмент. Его можно занести в смету.

Тия нахмурилась. – А что будет с теми, кто не согласится?

Лисса посмотрела в окно. За стеклом шёл снег, медленный и тихий, как память. – То, что всегда бывает, когда люди перестают верить в живое. Оно просто уходит.

Она поднялась. – Мы поедем в столицу. Если чудеса пытаются посадить на цепь, значит, кому-то нужно напомнить, что цепи ржавеют.

Дорога заняла два дня. Город встречал их холодом – не зимним, а бюрократическим: ровным, одобренным, с подписью на каждом облаке. Слухи шептали, что теперь даже мечтать можно только по лицензии. Фрик заметил, что воздух пах не дымом, а отчётностью. Тия дрожала, не от холода – от чувства, что они вошли туда, где смеху место только в архивах.

Площадь перед Министерством была пуста. На стене висел лозунг: «Эмоции – источник хаоса. Спокойствие – форма верности Империи». Лисса усмехнулась. – Значит, теперь нас обвинят в верности жизни.

Рован тихо сказал: – Это место мертво.

– Мёртвые места – моя специализация, – ответила она и направилась внутрь.

В зале царила стерильная тишина. На стенах висели зеркала, но отражения в них были странно вежливыми: они улыбались чуть раньше, чем человек. Из-за стойки выглядывала девушка с идеально ровной причёской. – Добрый день. Ваше эмоциональное состояние на момент входа?

– Сарказм и лёгкий голод, – ответила Лисса.

– Неприемлемо. Мы регистрируем только позитивные отклонения.

– Тогда запишите: устойчивый оптимизм с примесью презрения.

Фрик прыснул, Тия прикрыла рот рукой. Девушка не отреагировала, просто выдала жетон с надписью «Проверка чувств одобрена».

Они прошли вглубь. В каждом кабинете сидели люди, сортировавшие эмоции по папкам: «радость», «печаль», «сомнение», «любопытство». В воздухе стоял запах старых бумаг и потери смысла. На полу стояли кристаллы, в которых медленно мерцали чужие воспоминания – запечатанные, архивированные, безопасные.

Лисса подошла к одному из них, коснулась пальцем, и изнутри вспыхнуло изображение: девушка смеётся под дождём, у неё в руках чайник, а на плечах кошка. Сцена простая, почти обыденная, но в ней было больше жизни, чем во всём этом здании.

– Они хранят эмоции, – прошептала Тия. – Как образцы.

– Они их убивают, – поправила ведьма.

Рован выхватил меч, но Лисса остановила его. – Не сталью, – сказала она. – Смехом.

Она подошла к центру зала, подняла чашку, которую несла в сумке, и налила туда чай. Запах корицы и дыма разошёлся мгновенно.

– Для протокола, – произнесла она громко. – Это – чудо. Незарегистрированное. Добровольное.

Чай закипел без огня, и по залу прошла волна тепла. Бумаги дрогнули, зеркала на миг показали настоящие лица людей, а один из кристаллов вдруг расцвёл изнутри, выпуская свет.

– Что вы сделали? – закричала девушка с ресепшена.

– Вернула людям вкус, – ответила Лисса. – Он пахнет свободой.

Случайность, выскользнув из сумки, поднялся в воздух и пустил струйку пламени в форме улыбки. Люди замерли, кто-то засмеялся. Это был тихий, неуверенный смех, но он быстро разросся, как трещина в стене.

Фрик подмигнул Лиссе. – Кажется, мы начали революцию чайного масштаба.

– Самое опасное – тёплое, – сказала ведьма. – Оно растапливает лёд.

И пока стражники бежали, пока тревожные колокола кричали о «незаконной эмоции», она стояла посреди зала, улыбаясь. Потому что знала: любое чудо, даже самое малое, начинается именно так – с глотка горячего чая и мысли, что жизнь всё ещё способна быть вкусной.

Тревожные колокола выли на всю столицу, словно город сам не знал, кого предупреждает – граждан, власть или собственную совесть. Эхо разносилось по узким улицам, вздрагивая в витринах лавок, где продавали бумагу и страх, – именно в таком порядке. Лисса шла спокойно, будто не слышала гул тревоги. Плечи прямые, пальцы в пальцах Фрика, который принял форму дымного силуэта – удобную, чтобы не путаться под ногами. Рован прикрывал их сзади, мрачный, сосредоточенный, готовый защищать чудо как стратегию выживания. Тия несла под плащом Случайность, который засыпал, урча, как чайник на слабом огне.

На перекрёстках стояли патрули с зеркалами – проверяли, отражаешься ли ты должным образом. В новых имперских правилах говорилось, что честный гражданин отражает только внешность, без лишних эмоций. Ведьма подошла к зеркалу, посмотрела – и её отражение подмигнуло, а потом показало язык. Солдат растерялся, а зеркало лопнуло, не выдержав уровня сарказма. Фрик шепнул: «Засчитать как победу малой формы».

Они свернули в переулок, где пахло вчерашним дождём, гнилыми объявлениями и свободой, которая боялась говорить громко. На стене кто-то мелом написал: «Не пытайся поймать чудо – оно всё равно выскользнет и облезет вместе с обоями». Лисса улыбнулась: «Значит, кто-то ещё умеет думать».

В глубине переулка открылась дверь с потускневшей вывеской: Клуб незаконных эмоций. Когда-то здесь был музыкальный трактир, теперь – подпольное убежище для тех, кто не желал жить по инструкции. Внутри царил полумрак, но воздух вибрировал от жизни: смех, музыка, запахи специй и непослушных идей. Люди говорили шёпотом, но глаза у всех были живые.

Хозяин заведения – худой человек с глазами, как две склянки янтаря, – узнал ведьму сразу. «Вы привели революцию?» – спросил он тихо. «Нет, – ответила Лисса, – я просто принесла чай». На столе мгновенно появились чашки. Фрик уселся на спинку стула, Случайность зевнул и выпустил крошечное облачко дыма, пахнущее карамелью.

– Что у вас происходит? – спросил Рован.

Хозяин вздохнул. – Мы смеёмся по расписанию. Если слишком громко – штраф. Если без разрешения – перевоспитание. Они хотят стереть непредсказуемость. Сначала – эмоции, потом – сны.

Ведьма тихо сказала: – А значит, потом – люди.

Тия прижала дракончика к груди. – Но ведь нельзя остановить смех.

Фрик посмотрел на неё с философским видом. – Можно, если ввести налог на радость.

Они сидели за столом, пока шум вокруг не стих. Люди постепенно начали подходить к ним: кто-то приносил бумажные журавли с посланиями, кто-то просто касался ладони ведьмы, будто искал подтверждение, что чудеса ещё существуют.

Один мальчишка лет двенадцати сказал: «Я видел, как вы зажгли огонь без спичек. Мама сказала, что это неправильно, но мне было красиво». Лисса улыбнулась. – Всё красивое когда-то было неправильно.

Вдруг дверь распахнулась, и в помещение вошёл человек в форме Совета. Лицо холодное, шаг точный, на груди значок с гравировкой: Инспекция морального равновесия. Люди застыли, смех оборвался. Только Фрик фыркнул: «Моральное равновесие – это когда ты падаешь с двух сторон одновременно».

Инспектор осмотрел зал. – Здесь происходит несанкционированное эмоциональное взаимодействие. Согласно статье восемьсот пятой, за подобное предусмотрено…

– Чашка чая, – перебила Лисса. – Вам с корицей или с истиной?

Он растерялся. На секунду, но этой секунды хватило. Ведьма подняла ладонь, и воздух дрогнул – не заклинанием, не силой, а присутствием. Из её пальцев потёк свет – тёплый, мягкий, как дыхание костра. Инспектор побледнел. В его глазах отразилось детство: берег, огонь, запах хлеба, мать, зовущая домой. Он опустил оружие.

– Я… забыл, – прошептал он. – Каково это – чувствовать.

Фрик вздохнул. – Добро пожаловать в клуб.

Инспектор ушёл, оставив значок на столе. На нём появились трещины, будто металл не выдержал собственной важности. В зале вновь зазвучал смех – тихий, растущий, как весенний дождь. Люди обнимали друг друга, кто-то плакал.

Случайность выбрался из рук Тии, взлетел под потолок и начал выписывать в воздухе искры. Они складывались в слова: «Дыши». Вся таверна, весь этот подвал, казалось, вдохнул вместе с ними. Мир на миг стал живым, настоящим, невзвешенным.

Рован стоял у стены, наблюдая, как свет касается лиц. Он почувствовал, как ломается внутри что-то старое, что не давало ему смеяться. Лисса подошла, положила руку ему на плечо. – Видишь? Магия не исчезла. Она просто ждала, пока мы перестанем бояться быть смешными.

Он кивнул. – А что теперь?

– Теперь, – сказала она, – нам надо сделать невозможное: убедить Империю, что чудеса – не преступление.

На улице уже собирались люди. Кто-то видел свет, кто-то слышал смех, и теперь вокруг клуба кипела толпа – не агрессивная, а живая, как пламя, которое ищет воздух. Лисса вышла на порог. Небо было низким, облака тяжёлыми, но над ними тянулась полоска света, похожая на трещину между мирами.

– Люди, – сказала она, – нас учили жить по указам. А теперь мы сами пишем свой закон. Он короткий – два слова. Слушайте сердце.

Толпа молчала, а потом кто-то начал смеяться. Просто, по-человечески, без страха. Смех пошёл по улицам, от дома к дому, от души к душе, пока город не стал звучать, как старый инструмент, который наконец вспомнил мелодию.

Фрик забрался ей на плечо, зевая. – Ну вот, теперь нас точно объявят экстремистами по статье «Избыточная человечность».

– Пусть, – сказала она. – Это будет самая правильная статья.

Тия плакала и смеялась одновременно. Случайность кружил над головами, оставляя в воздухе золотые линии, из которых потом выросли светлячки.

Ночь опускалась медленно. Империя не рухнула – она просто впервые за сто лет закашлялась. Где-то в её недрах чиновники пытались понять, как классифицировать смех, который не подчиняется регламенту. Никто не знал, что записать в отчёт: «непредвиденная радость» или «эмоциональный сбой системы».

Лисса стояла на площади, где теперь горели сотни свечей, и думала, что, может быть, чудеса всегда начинались именно так – не с грома и молний, а с тихого звука чайной ложки, звенящей в кружке. С тепла, которое передаётся от ладони к ладони. С простого смеха, который невозможно задушить, потому что он – дыхание самой жизни.

И когда ветер унёс первую строчку новой песни, которую кто-то запел на углу, ведьма поняла: теперь уже поздно что-то отменять. Мир снова учился быть живым.

Глава 18. Где Империя объявила войну чайникам, а кот вступил в подполье

Когда утро пришло, оно выглядело уставшим, как чиновник после совещания, где снова не нашли виноватого. Город дремал, но в воздухе ощущалось то напряжение, которое бывает перед грозой или перед инспекцией. В таверне пахло мёдом, дымом и новой реальностью. Лисса сидела у стойки, наблюдая, как Фрик гоняет по столу листок бумаги с надписью «Срочно! Приказ №108 о ликвидации чайных культов».

– Они всерьёз думают, что чудеса рождаются из чаепитий? – спросил он, поддевая лист когтем.

– Разумеется, – ответила Лисса. – Им нужно бороться не с причинами, а с метафорами. Это безопаснее.

Рован стоял у окна. Он был сосредоточен, как всегда, но теперь в его лице появилась усталость, похожая на понимание. – В столице арестовали трёх алхимиков, двух музыкантов и одного пекаря. Всех обвинили в «эмоциональном саботаже».

– Пекаря? – удивилась Тия. – Что он сделал?

– Испёк хлеб, который пах детством.

Фрик перестал играть с бумагой и тихо сказал: – Значит, теперь запахи тоже вне закона.

В этот момент в дверь постучали. Не громко, не угрожающе – скорее, вежливо, но с оттенком срочности. Лисса открыла. На пороге стоял юноша с лицом, где страх и решимость боролись за лидерство. Он был в мантии учеников Совета, но капюшон скрывал знаки отличия.

– Меня зовут Мейран, – произнёс он, – я из Архива. Я пришёл предупредить.

– Опоздал, – заметил Фрик. – Мы уже в бегах, просто ещё не выбрали направление.

Мейран достал из-под плаща пергамент. – Это не просто указ. Это Доктрина Очищения. Совет считает, что магию можно окончательно устранить, если сжечь все её физические якоря. Книги, артефакты, фамильяров, даже воспоминания. Они собираются переписать реальность.

Лисса побледнела. Внутри неё что-то кольнуло – как будто кто-то попытался вырвать страницу из её собственной памяти. – Они начали?

– Уже. В столице за ночь исчезло три библиотеки. Люди не помнят, что там было. Даже имена пропадают.

Случайность, лежавший на печи, приподнял голову. – Значит, скоро забудут и меня?

– Нет, – сказала ведьма. – Пока хоть кто-то тебя помнит, ты существуешь.

Она поднялась, решительно. – Мы не позволим им стереть память. Если мир решил забыть, значит, мы будем его напоминанием.

-–

К вечеру они добрались до старой астрономической башни, где когда-то хранились записи о небесных созвездиях и законах равновесия. Теперь башня стояла пустая, и только ветер шуршал страницами, которых больше не существовало. Лисса зажгла лампу, свет пробежал по каменным ступеням, по стенам, где остались следы мелом – формулы, звёздные карты, чужие имена.

– Здесь был Храм Памяти, – сказал Мейран. – Но когда Совет приказал уничтожить архив, они забыли одно: память не живёт в книгах. Она живёт в людях.

Лисса подошла к старому глобусу небес. На его поверхности медленно вращались крошечные точки света. – Они ещё горят. Даже если мир их не видит.

Фрик сел рядом, задумчиво уставившись на огонь. – Удивительно, как много звёзд выдерживают бюрократию.

Тия разложила на полу старые карты. – Что, если мы сможем вернуть память? Не всем сразу, но хотя бы кому-то. Если чудо – это вспышка узнавания, то, может, мы просто должны зажечь её снова.

Рован кивнул. – Как?

– Через чувства, – ответила ведьма. – Империя может стереть слова, но не запах дождя, не звук смеха, не тепло ладони. Мы будем передавать память не письменно – а живьём.

Случайность поднял голову. – А я могу показать сны. Люди будут видеть то, что забыли.

– Тогда начнём отсюда, – сказала Лисса. – Это будет наш новый архив. Архив смеха, света и неудачных экспериментов.

Они работали до ночи. Мейран записывал имена, которые всплывали в памяти, Фрик рисовал символы когтями на полу, Тия разливала чай, добавляя в него капли слёз – «для правды вкуса». Лисса вплетала заклинание, но оно было не из слов, а из воспоминаний: запаха мела, шелеста страниц, тёплого смеха друга. Каждый звук, каждый жест становился частью нового узора.

Когда ночь легла на башню, воздух наполнился светом. Это было не сияние – скорее, дыхание прошлого. Вдруг послышался шорох, и стены начали покрываться текстами – будто память возвращала себе тело. Фразы проявлялись на камне: письма, стихи, забытые имена. Всё то, что Империя пыталась стереть, оживало.

– Оно возвращается, – прошептал Мейран. – Всё, что было утеряно.

Фрик ухмыльнулся. – Значит, реальность – просто ленивый архивариус.

Но радость длилась недолго. Снаружи послышался гул. В небе мелькали огни – стражи Совета, в доспехах из зеркал. Каждый шаг отражал свет, каждый взгляд искажался в отражении. Они приближались.

Лисса посмотрела на своих. – Если они войдут, всё исчезнет. Мы не можем дать им увидеть это место.

– Что ты собираешься сделать? – спросил Рован.

– Я позволю памяти спрятаться. Пусть она уходит в тех, кто был здесь. В каждом, кто дышит этим воздухом, останется её часть.

Она произнесла слова не голосом, а сердцем. Свет из стен втянулся в них – мягко, как вдох. Башня потемнела, и только дракончик остался сиять, как маленький костёр. Стражи ворвались через мгновение.

– Что здесь происходило? – потребовал один из них.

– Учились, – ответила ведьма. – Смеяться.

Они не нашли ничего. Башня показалась им пустой. Стражи ушли, оставив за собой только запах металла и недоверия.

Когда всё стихло, Лисса присела у стены. – Теперь память живёт в нас. Пока мы помним, они ничего не смогут.

Фрик посмотрел на неё серьёзно. – Тогда держись, ведьма. Мир станет тяжелее, когда начнёт вспоминать.

Случайность зевнул и улёгся у неё на коленях. – А я запомню запах этого вечера. Он похож на чай с дымом и надеждой.

– Хороший вкус для начала революции, – ответила она, глядя в окно, где по небу ползли звёзды, как строчки из книги, которую никто не смог переписать.

Ночь в башне тянулась вязко, как сироп из лунного света, который кто-то пролил между звёздами. Лисса сидела у окна, глядя, как догорает фитиль лампы – он шептал, как старый друг, уставший объяснять, что всё повторяется. Под её ладонями лежала книга, которую никто не писал: страницы пусты, но на них проступали следы чужого дыхания, словно сама память пыталась вернуться через кожу. Рован спал у стены, его меч подложен под голову вместо подушки – привычка, а не необходимость. Фрик расхаживал кругами, собирая с пола тени, будто это были осколки разбитого зеркала, пригодные для шуток.

Тия шептала что-то Случайности, и тот посапывал, раздувая искры в форме слов. «Помни», – складывались они в воздухе, прежде чем раствориться в тёплом дыму. Ведьма чувствовала, как башня дышит – старыми стенами, пеплом, печалью, которая уже перестала быть грустью и стала топливом для упорства. Всё, что забыто, ищет возвращения. Всё, что сожжено, пахнет жизнью.