Читать книгу ИМПЕРИЯ БЕЗ МАГИИ (трилогия «ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН») - - Страница 3

– Ты не спишь, – заметил Фрик, устраиваясь на подоконнике.

– А ты не молчишь, – ответила она.

– Я не создан для тишины. Впрочем, ты тоже.

Она усмехнулась. – Тишина – это просто момент между двумя смехами.

Он кивнул. – Тогда нам придётся смеяться до утра.

За стенами города начиналось движение. Совет объявил чрезвычайное положение: чудеса признаны угрозой общественному спокойствию. На площадях стояли костры – сжигали книги, картины, музыкальные инструменты. Люди стояли молча, не из согласия, а из страха. Город учился жить без звука. Но звук не сдавался: ветер свистел в щелях, чайник пел на огне, кто-то тихо напевал колыбельную.

В таверне «Последний дракон» в это время заваривался план. Мейран разложил на столе карту Империи, помеченную разноцветными точками. Каждая – место, где когда-то существовали школы, храмы, мастерские, всё, что пахло чудесами. Лисса склонилась над ней, пальцы двигались медленно, как если бы она читала шрифт судьбы.

– Вот здесь – долина Шёпотов. Говорят, ветер там всё ещё хранит голоса, – сказала она.

– А здесь? – спросил Рован.

– Старый перевал, где время не течёт по расписанию. Туда можно отправить память, пока её ищут.

Фрик ткнул когтем в центр карты. – А вот здесь наш чайник. Его никто не должен отобрать.

Случайность поднял голову. – Тогда я остаюсь охранять его. Я дракон, хоть и чайного формата.

Они рассмеялись, но в смехе чувствовалось напряжение. Мир всё ещё трещал, как фарфор в кипятке. Империя готовила главный удар – не мечами, а забвением. И против этого можно было стоять только тем, кто помнит.

Лисса встала. – Мы отправляемся завтра. Если память хочет выжить, ей придётся путешествовать.

Утро встретило их туманом, который пах бумагой и грозой. Дорога вела через поля, где некогда стояли деревни – теперь только руины и эхо смеха, застрявшее в колодцах. Тия шла впереди, неся Случайность на руках, словно свечу. Рован замыкал, проверяя, чтобы их следы растворялись, прежде чем их заметят.

На закате они дошли до Долины Шёпотов. Здесь всё звучало – трава, камни, даже тени. Казалось, сам воздух состоит из полузабытых разговоров. Лисса закрыла глаза и услышала: детский смех, шум дождя, чей-то голос, читающий стихи. Всё это было прошлое, запертое в ветре.

– Это место – как библиотека, – сказала она. – Только книги разговаривают одновременно.

Фрик прищурился. – Удобно. Не нужно искать нужную полку.

Они устроили лагерь у старого дерева, чьи корни пронизывали землю, как вены памяти. Ведьма заварила чай – ритуал, который стал символом сопротивления. Каждый вдох пара соединял настоящее с прошлым, и казалось, что само небо наклоняется, чтобы понюхать этот запах.

Рован наблюдал за ней. – Ты понимаешь, что Совет не остановится? Даже если им придётся переписать небо.

– Знаю, – ответила Лисса. – Но переписанное небо всё равно остаётся небом. Его можно прочесть заново.

Тия тихо спросила: – А если мы проиграем?

– Тогда мир вспомнит позже. Всё, что когда-то было по-настоящему, возвращается. Даже если в другом обличье.

Фрик хмыкнул. – Главное, чтобы меня не вернули в виде морального урока.

Ночь в долине была полна голосов. Они говорили на всех языках – старых, забытых, выдуманных. Лисса слушала, пока сердце не стало эхом всего услышанного. Она почувствовала, как внутри неё загораются маленькие огоньки: память о тех, кто смеялся, кто любил, кто верил. Это и была магия – не сила, а продолжение.

Среди шёпотов вдруг выделился один – знакомый. Голос старой наставницы, исчезнувшей ещё в юности. «Не борись с тьмой, Лисса. Зажигай свечи. Они сами покажут, где темно». Ведьма открыла глаза и увидела, как вокруг вспыхивают огни. Это были не факелы – это просыпались люди. Из тумана выходили фигуры: жители долины, давно забытые, но не исчезнувшие. Они возвращались из памяти, как слова из сна.

Рован сжал рукоять меча – рефлекторно, но потом опустил руку. Эти призраки не несли угрозы. Они просто шли. Каждый нёс что-то своё – мелодию, улыбку, книгу, чашку. Всё, что когда-то делало жизнь живой.

– Это они, – прошептала Тия. – Те, кого стёрли.

– Не стёрли, – сказала Лисса. – Только замолчали.

Она поднялась. – Слушайте. Это наш новый мир. Без инструкций. Без подписи Совета. Здесь каждая история дышит сама собой.

Фрик посмотрел на неё и неожиданно серьёзно произнёс: – Знаешь, ведьма, если память способна воскреснуть, то и надежда, наверное, не умирает. Она просто временно уходит в отпуск.

Лисса улыбнулась. – Тогда пора её вернуть на работу.

Они стояли среди шёпотов, а над долиной поднималась луна – огромная, медная, словно монета, которую кто-то бросил на удачу. Ветер приносил запах чая и дыма, а в небе медленно появлялись звёзды, как знаки препинания в великой фразе вселенной.

И где-то далеко, в самой сердцевине Империи, Верховный канцлер проснулся с ощущением, что забыл что-то важное. Имя. Вкус. Смех. Мир начинал вспоминать.

Глава 19. Как дракон решил стать бюрократом, а ведьма – легендой случайно

Утро началось с того, что Случайность подал заявление на временное прекращение геройства. Документ он составил тщательно, с орнаментом из обугленных краёв и подписью в виде дымного завитка. На вопрос Тии, зачем ему это, дракон ответил философски: «Нельзя же всё время быть символом. Иногда надо быть процедурой». Лисса посмотрела на него поверх чашки чая и кивнула – мол, логично. Её, впрочем, волновала не метафизическая усталость фамильяра, а слухи, что Империя собирается объявить награду за её голову. И не просто награду – «Государственное признание за вклад в хаос».

Фрик, как всегда, был полон идей. – Надо придумать способ превратить ордер на арест в афишу. Пусть висит в тавернах: «Сегодня только у нас – ведьма, дракон и моральная неопределённость!»

Лисса лишь покачала головой. – Вряд ли это поднимет продажи чая.

– Ошибаешься, – возразил кот. – Люди жаждут опасности с лимоном.

Рован, сидевший у двери, не участвовал в разговоре. Он точил меч с видом человека, который давно понял: слова – это тоже оружие, но иногда без железа не обойтись. Когда ведьма подошла к нему, он тихо сказал: – В городе новые патрули. Имперцы поставили зеркальные вышки. Любой, кто отражается не по уставу, подлежит задержанию.

– Что значит «не по уставу»? – спросила Тия.

– Если в отражении ты улыбаешься, – ответил Фрик.

Мейран, молодой архивариус, принесший им вести из столицы, разложил на столе новую карту. На ней Империя выглядела, как растрескавшаяся эмблема – линии дорог напоминали швы, которые вот-вот лопнут. – Мы не одни, – сказал он. – Есть те, кто помнит. В северных провинциях начали собираться общины Памяти. Они называют себя «Шепчущие». Пока их немного, но если объединить…

– Объединять – не наша специализация, – перебила Лисса. – Мы, скорее, по части разрушения глупостей.

Но слова Мейрана задели её. Она понимала: одиночные вспышки – это красиво, но недостаточно. Чтобы выжить, чудеса должны стать сетью.

В тот день они решили отправиться к северным границам. По слухам, там всё ещё существовал «Дом Смешных Историй» – старинная школа магии, где вместо заклинаний учили самоиронии. Говорили, что смех там мог лечить не хуже зелий. Если это правда – у Империи появится достойный противник.

Путь занял три дня. Три дня пыли, чайников, разговоров о смысле жизни и попыток Случайности научиться не плеваться искрами при каждом чихе. Дорога шла вдоль высохшей реки, где на дне лежали старые лодки, покрытые мхом, словно временем. Иногда ветер приносил отголоски песен, и Лисса думала, что это сама река поёт свои забытые куплеты.

На закате третьего дня они добрались до холмов. Там, среди развалин старой обсерватории, стояло здание с выцветшей вывеской: Дом Смешных Историй. Из трубы шёл дым. В окнах горел тёплый свет.

Лисса остановилась. – Кажется, кто-то всё ещё смеётся.

Они вошли. Внутри пахло пылью, вареньем и немного отчаянием. За длинным столом сидели люди – старики, дети, даже пара бывших стражников в растянутых мундирах. Все говорили вполголоса, как будто боялись вспугнуть тишину. На доске мелом было написано: «Сегодняшний урок: как не потерять себя, даже если государство настойчиво помогает».

К ним подошёл седой мужчина с бровями, напоминавшими два задумчивых облака. – Вы по записи или по вдохновению?

– По отчаянию, – ответила Лисса. – И немного по случаю.

Он кивнул. – Отлично. Тогда вы пришли туда, где отчаяние смеётся первым.

Так они узнали профессора Ломаря, хранителя последней школы юмора. Он оказался человеком удивительной мудрости и легкомыслия одновременно. Считался величайшим специалистом по «смехотерапии коллективного бессознательного».

– Видите ли, – говорил он, ведя гостей по залу, – смех – это последний ресурс, который Империя не научилась облагать налогом. Они пытались, конечно. Вводили ставки на иронию, квоты на сарказм, льготы для чёрного юмора. Но люди всё равно смеялись бесплатно.

Фрик шепнул: – Звучит, как экономическая катастрофа.

Профессор улыбнулся. – Для власти – да. Для души – праздник.

Они сидели до поздней ночи. Рассказывали истории, вспоминали тех, кто исчез, шутили над собой. Смех был странный – нервный, живой, как будто люди отучились от него и теперь учились заново. И вдруг что-то щёлкнуло в воздухе: магия. Не громкая, а почти домашняя. На потолке зажглись сотни крошечных огней, похожих на фонарики. Каждый смех вызывал новый.

Лисса почувствовала тепло – не от лампы, а от людей.

– Вы сделали это, – сказала она.

Профессор пожал плечами. – Я лишь дал им разрешение быть нелепыми. Всё остальное делает память.

Снаружи, однако, Империя уже знала. Ночью на небе вспыхнул красный знак – символ Совета. Это значило: ближайшие часы объявлены временем тишины. Любой громкий звук считался вызовом.

Лисса вышла на улицу, глядя на алое небо. Фрик подошёл к ней.

– Думаешь, услышат?

– Пусть слышат. Тишина – тоже вид звука.

Случайность тихо выдохнул дымное кольцо. – А если нас найдут?

– Тогда расскажем им анекдот. Может, проснутся.

Ветер донёс гул. Где-то внизу двигались патрули, броня звенела, как оловянный дождь. Лисса подняла голову. – Пора сделать то, что Империя точно не предусмотрела.

Она встала на пороге школы и громко, звонко рассмеялась. Смех эхом прокатился по холмам, отозвался в долинах, в домах, в сердцах тех, кто давно не смеялся. И вдруг с неба посыпались огни – не кара, не молнии, а искры. Они падали мягко, как звёздная пыль.

Рован подошёл и сказал:

– Похоже, ты начала революцию смехом.

– Я? – удивилась ведьма. – Я просто рассмеялась первой.

Фрик зевнул. – А вот теперь у нас точно проблемы. Потому что смех заразен.

И Лисса подумала, что да – пусть заразен. Пусть Империя, уставшая от контроля, наконец чихнёт.

Смех, как оказалось, обладает скоростью распространения, которой позавидовал бы любой пожар. Когда Лисса засмеялась, звук этот не умер в воздухе – он отразился от каменных стен, проскользнул по ветру, зацепился за слухи и полетел дальше, перелетая через мосты, дворы и каналы, как обезумевшая чайка, несущая на крыльях не весть, а воспоминание о свободе. Люди, услышав этот смех, сперва насторожились, потом улыбнулись – робко, будто нарушая закон, а потом уже открыто, громко, по-настоящему, словно тело само вспомнило, что умеет радоваться.

Имперские стражи растерялись. Им объясняли, что чудеса – это угроза, а тут чудо смеялось. На площадях смех гудел, в тавернах дрожал, как пламя над котелком, и даже из-под масок чиновников кое-где вырывались сдавленные хихиканья.

В школе профессора Ломаря свет горел до утра. Лисса сидела у окна, вглядываясь в огни, что рассыпались по долине, как следы звёзд. Фрик подбрасывал в камин клочки старых указов, комментируя каждый: «Вот это – “Декрет о допустимых эмоциях”. Гори, родимый, а то скука заразна». Тия убаюкивала Случайность, который, похоже, наконец поверил, что драконы тоже имеют право на сон без геройства. Мейран записывал происходящее в толстую тетрадь. «Если нас сотрут, пусть хотя бы останется чернила».

Рован стоял у двери, слушая ночной ветер. – Они идут, – сказал он тихо. – Ветры несут звук шагов.

– Пусть приходят, – ответила Лисса. – Мир слишком долго слушал молчание. Пора услышать ответ.

-–

К рассвету долина уже дышала, как живое существо. По холмам катились волны света – не от солнца, а от тех, кто просыпался и начинал смеяться. Люди вспоминали забытые шутки, говорили старые поговорки, пели песни, считавшиеся «непрактичными». Профессор Ломарь вышел на порог и, глядя на всё это, только пробормотал: – Так вот она, революция. Без манифестов, без барабанов, просто хохот в неподходящее время.

Фрик подмигнул. – Самое подходящее время – когда запрещено.

Имперские войска вошли в долину с осторожностью. Их зеркальные доспехи блестели, отражая чужие лица. Командир остановился, разглядывая толпу, и, кажется, впервые за долгое время не знал, что делать. У него в уставе не было пункта «что предпринять, если враг смеётся».

– Арестовать всех, кто демонстрирует неконтролируемую радость, – наконец приказал он, но голос его дрожал.

Пока стражники пытались понять, как выглядит «контролируемая радость», Лисса шагнула вперёд. – Достаточно. Вы же не можете запретить людям быть собой.

Командир взглянул на неё – и замер. Ведьма стояла в луче рассвета, и от неё исходил свет, не магический, а человеческий. В её глазах отражались все огни долины, и даже самый дисциплинированный из стражей вдруг вспомнил что-то – запах весеннего хлеба, смех сестры, первое падение с велосипеда. Воспоминания возвращались, как птицы, летящие домой.

– Кто ты? – прошептал он.

– Просто память, которая не согласилась забыться.

В этот момент над башней профессора раздался гром. Не грозовой, а скорее театральный – как аплодисменты, которые долго сдерживали. И из облаков выпорхнули существа, похожие на светящиеся бумажные дракончики. Они танцевали в воздухе, оставляя за собой следы из букв, складывавшихся в смешные фразы: «Смех заразен», «Проверено на людях», «Империя, расслабься!»

Толпа взорвалась смехом, и даже броня стражников начала трещать. Одна из масок упала, под ней оказалось лицо совсем юного солдата. Он смущённо рассмеялся – тихо, потом громче. И смех пошёл цепной реакцией. Люди, которых пришли арестовывать, заразили своих надзирателей радостью.

Фрик подпрыгнул на подоконнике. – Вот это я понимаю – дипломатия. Без бумаг, без печатей, зато с огоньком!

Лисса подняла руку, и над долиной зазвучала мелодия. Она не знала, откуда взялись эти ноты – может, их принёс ветер, может, выдохнуло само небо, но звук напоминал одновременно смех, песню и обещание. Мир будто слушал её и соглашался.

– Это же безумие, – пробормотал Мейран. – Полное, безграничное безумие.

– А ты когда-нибудь видел, чтобы порядок спасал души? – ответила ведьма.

Когда всё стихло, Империя уже не была прежней. По всей стране ходили истории о смехе, что победил молчание. Газеты пытались объяснить это «аномалией эмоционального резонанса», бюрократы создавали комиссии, но народ называл это просто: «тот день, когда мы вспомнили, как дышать».

Дом Смешных Историй стал центром движения. Люди приносили туда свои шутки, сказки, детские воспоминания – как пожертвования храму. Лисса не любила слова «лидер», но постепенно её имя стало символом. Не потому, что она хотела власти, а потому, что людям нужно было слово, в котором можно улыбнуться.

Рован остался рядом, молчаливый как всегда, но его молчание теперь было тёплым, как чай после дождя. Фрик возглавил отдел по снабжению абсурдом, утверждая, что без него революция быстро скатится в здравый смысл. Тия открыла «Лавку неудачных заклинаний», где каждое фиаско продавалось с гарантией вдохновения. Случайность получил официальный статус «Домашнего хранителя настроения» и гордо носил медаль в форме чайного пятна.

Однажды, сидя на крыльце, Лисса написала на доске: «Империя без магии закончилась там, где начался смех». Она не знала, кто это прочитает, но знала – прочтут. Потому что смех не умирает, он просто прячется до подходящего повода.

Вечером, когда солнце садилось за холмы, и ветер приносил запах яблок и дыма, профессор Ломарь подошёл к ней. – Вы знаете, ведьма, вы сделали невозможное.

– Нет, – ответила она. – Я просто позволила возможному вспомнить, что оно существует.

Он кивнул, улыбаясь. – И что теперь?

– Теперь, профессор, мы будем учить Империю шутить.

С неба тихо упала искра – последняя, запоздалая. Она приземлилась на чашку с чаем и зашипела, выпуская аромат смеха и мятных снов. Лисса подняла чашку, посмотрела на друзей и сказала: – За память. За чудеса. И за то, чтобы даже бюрократы когда-нибудь научились смеяться.

Они чокнулись. А вдалеке, на старой дороге, ветер шептал чью-то песню. Может, её пела сама Империя – впервые не из страха, а из радости, что всё ещё может меняться.

Глава 20. В которой бюрократия решает, что у чудес тоже должны быть правила, а ведьма спорит с формуляром

Империя, как выяснилось, не умеет проигрывать. Особенно – с юмором. Когда после смеховой эпидемии весь аппарат власти три дня не мог составить ни одного официального отчёта без слова «ха-ха», Верховный канцлер собрал чрезвычайное заседание. Оно длилось восемь часов и закончилось появлением нового указа – Постановление №47 о Временном Регламенте на Проявление Чудес. Теперь любое чудо требовало регистрации, лицензии и двух свидетелей, подтверждающих, что чудо действительно имело место.

Лисса узнала об этом от Фрика, который с гордостью принёс свежую газету, сверкая глазами. – Представь, ведьма: теперь, если хочешь воскресить цветок – заполни форму. Если превратил дождь в музыку – подпиши расписку. А если случайно вдохнул в чай философский смысл – заплати налог.

– Значит, Империя решила приручить чудеса, – тихо сказала Лисса, заваривая чай. – Как будто их можно посадить на цепь.

Рован фыркнул. – Приручить – не значит понять. Они, наверное, думают, что чудеса – это просто ещё одна порода собак.

Тия, листая регламент, хмурилась. – Тут написано, что все ведьмы должны пройти переаттестацию в Главном управлении магической сертификации. Без этого – штраф или общественные работы.

Фрик ухмыльнулся. – Представляю, как они проверяют: «Ведьма, продемонстрируйте базовые навыки: проклятие мелкого раздражения, зелье от тоски и сарказм средней мощности».

– Не смешно, – заметил Рован. – Они хотят, чтобы мы признали их правила.

Лисса подняла глаза. – А значит, придётся идти и сыграть по их правилам. Но на своих условиях.

Здание Главного управления располагалось в сердце столицы – массивный серый куб, напоминающий одновременно архив, мавзолей и скучную булку. На входе – охранник с лицом, которое давно утратило интерес к человеческому выражению. Он протянул ей планшет. – Цель визита?

– Магическая переаттестация, – ответила ведьма.

– Категория?

– Саркастический гуманизм с элементами бытового абсурда.

Охранник моргнул, не найдя такого пункта, и машинально поставил галочку в графе «Прочее».

Фрик, сидящий на плече, шепнул: – Видишь, система гибкая. Она просто не знает, куда нас отнести.

Коридоры пахли чернилами, скукой и чуть-чуть сгоревшей бумагой. Вдоль стен стояли очереди – маги, алхимики, заклинатели стихий, все с одинаково усталыми лицами. У каждого в руках – толстая папка, словно они несут собственную биографию на перерасчёт.

Ведьму направили в зал 12. Там за длинным столом сидела комиссия – трое чиновников и один хрустальный шар, который, судя по надписи, «временно исполнял обязанности эксперта». Старший из них – сухощавый мужчина с усами и голосом, как у занудного колокола – начал:

– Ведьма Лисса из Таверны «Последний дракон», верно? Обвиняетесь в незаконном распространении чудес, массовом заражении населения смехом и разрушении общественного порядка посредством юмора. Признаёте?

– Смеялась, да, – спокойно ответила она. – Но исключительно в целях терапевтического воздействия.

– Всё равно, – чиновник закашлялся, – придётся подтвердить квалификацию. Демонстрация разрешена только в рамках регламента. Начнём с категории «Магия низкого риска».

Лисса щёлкнула пальцами – и на столе появилась чашка чая, из которой поднимался пар в форме вопросительного знака.

– Это что? – спросил второй член комиссии.

– Демонстрация сомнения как естественной формы мышления, – пояснила ведьма.

Хрустальный шар мигнул одобрительно. Первый чиновник нахмурился. – Ладно. Следующее задание: примените магию умеренного уровня.

Она взмахнула рукой – и потолок покрылся отражениями лиц комиссии, но все они смеялись. Настоящие же чиновники испуганно оглянулись.

– Это… это галлюцинация! – вскрикнула женщина в очках.

– Нет, – ответила Лисса. – Это перспектива.

Фрик не выдержал и прыснул. – Похоже, тест провален. Мы слишком человечны.

Но неожиданно хрустальный шар засветился золотым. На его поверхности вспыхнули слова: «Квалификация подтверждена. Эмпатический уровень – выше нормы. Рекомендуется к немедленному трудоустройству в отдел вдохновляющих катастроф».

Комиссия замолчала. Старший чиновник встал, откашлялся и произнёс: – Мы вас не принимали.

– А чудеса не спрашивали, – ответила ведьма и, взяв свою чашку, вышла.

-–

На улице столица уже жила новыми слухами. Кто-то говорил, что ведьма подменила протоколы, кто-то – что сама бюрократия засмеялась впервые за столетие. Но главное – документы из управления почему-то начали вести себя странно. При каждой попытке стереть имя Лиссы из отчёта, перо писало его обратно, добавляя: «Причина: неотменяемая память».

Тем временем в таверне «Последний дракон» Рован чинил крышу, а Случайность полировал свою медаль, уверяя всех, что теперь он «официально признанное чудо». Тия раскладывала новые письма от жителей Империи: просьбы, благодарности, рецепты – целые тома человеческой тоски и радости.

– Они начинают писать снова, – сказала она, улыбаясь. – Даже те, кто раньше боялся слов.

Лисса кивнула. – Значит, бумага снова дышит.

– А бюрократы? – спросил Фрик.

– Пусть тоже дышат, – ответила ведьма. – Им пригодится.

К вечеру пришло письмо. На конверте – герб Империи и печать, но текст внутри был написан от руки. «Ведьме Лиссе. По решению совета, вы назначаетесь советником по делам чудес. Ваша задача – регулировать то, что не поддаётся регулированию».

Фрик взвыл от смеха. – Они сами пригласили лису охранять курятник!

Лисса рассмеялась тихо. – Или просто устали от страха перед невозможным.

Она посмотрела в окно, где над городом вновь поднимались огни – кто-то запускал фонари, кто-то зажигал свечи. Магия возвращалась в быт, не как оружие, а как дыхание.

Рован подошёл ближе, его голос был хриплым от ветра. – И что теперь?

– Теперь, – сказала она, – я пойду в канцелярию и объясню, что чудеса не работают по расписанию.

Он усмехнулся. – Надеюсь, ты возьмёшь с собой чай.

– Обязательно. Без чая ни одна революция не завершается достойно.

Она подняла чашку, и над её поверхностью, как всегда, закружился пар в форме вопросительного знака. Вопрос – не враг. Он просто начало следующего смеха.

В столице было шумно, как в перекипевшем супе: сверху пласты парадных речей и героических лозунгов, снизу тихое бульканье базаров, где народ обсуждал свежие слухи о ведьме, ставшей государственным советником. Газеты печатали её портреты, где Лисса выглядела то угрожающе, то вдохновляюще, в зависимости от того, кто платил за полосу. Она, между тем, сидела за длинным столом в новеньком кабинете, окружённая кипами бумаг и трёхлитровым чайником, потому что знала: бюрократию нельзя победить мечом, но можно медленно размягчить кипятком и сарказмом.

Первым, кто пришёл к ней «по чудесному делу», оказался юный чиновник с глазами, полными уважительного ужаса. – Госпожа советник, к вам поступила жалоба. Отдел лицензирования метаморфоз утверждает, что один из граждан превращает своих соседей в кактусы без разрешения.

Лисса вздохнула. – А есть доказательства?

– В качестве доказательства заявитель приложил три кактуса. С подписями.

Фрик, удобно устроившийся на шкафу, прокомментировал: – Зато порядок, кактусы не шумят и почти не жалуются.

– Ладно, – сказала ведьма. – Передайте отделу, что природная оборона от глупости не подлежит лицензированию. Пусть живут.

После этого пошёл поток посетителей – кто с просьбой о разрешении на полёт во сне, кто с жалобой, что домашний чайник начал цитировать философов. Лисса отвечала всем одинаково спокойно, но с лёгким поддёвом. «Если чайник думает, значит, в доме появился собеседник», – писала она в постановлении, подписывая его ароматным пятном от заварки.

Однако истинное испытание началось, когда в кабинет вошла Делия – инспектор по контролю над чудесами и ревностная служительница порядка. Её шаги звенели, как колокольчики на похоронах дисциплины, а папка в руках была толще целого тома мифов.

– Ведьма Лисса, – произнесла она тоном, будто выговаривала диагноз, – Совет обеспокоен вашим свободным толкованием указов. Вы приравняли магические аномалии к проявлениям человеческой души. Это опасный прецедент.

– А разве душа не самая древняя аномалия? – спокойно спросила ведьма.

Делия поджала губы. – Мы говорим о фактах, не о метафорах.

– Но разве факт – не просто метафора, на которую выдана печать?

В комнате повисло молчание. Фрик тихо зааплодировал. Инспектор проигнорировала его и достала форму. – Я обязана провести проверку вашей компетенции.

– Снова? – удивилась Лисса. – Я же прошла это испытание на прошлой неделе.

– По новой редакции регламента чудеса теперь подлежат ежемесячной ревизии.

Лисса рассмеялась. – Тогда нам всем придётся стать бессмертными, чтобы всё это успеть.

Делия, не моргнув, поставила перед ней лист с тестом: «Отметьте верное. А) Чудо – это нарушение физического закона. Б) Чудо – это форма неучтённого ресурса. В) Чудо – это то, что происходит без разрешения начальства».

– Вы же понимаете, что вариант В самый честный, – сказала ведьма, ставя галочку.

Инспектор сжала губы в тонкую линию. – Вы превращаете бюрократию в театр.

– Нет, – ответила Лисса. – Театр уже здесь, я просто вышла на сцену без грима.

Когда Делия ушла, оставив после себя запах чернил и обиды, ведьма наконец позволила себе вдохнуть поглубже. За окном город гудел, как огромный улей, где пчёлы перепутали мёд и бумагу. На площади шли слушания по «Закону о стабильности чудес». Лисса смотрела, как чиновники спорят, пытаясь определить норму для вдохновения. Один предлагал «до трёх озарений в месяц», другой – «не больше одного озарения на семью».

Она невольно улыбнулась. Империя снова пыталась измерить непомерное.

Вечером пришёл Рован, как всегда – без стука. – Ты выглядишь усталой.

– Я спорила с формуляром. Он победил по очкам, но я оставила за собой моральное превосходство.

Он сел напротив и налил себе чай. – Люди за пределами столицы начали меняться. Говорят, по деревням ходят учителя смеха. Они называют себя учениками ведьмы.

– Я никого не учила, – сказала она.

– Но кто-то запомнил, как ты смеёшься. Этого достаточно.

Фрик, жующий печенье, добавил: – Слухи – лучшая реклама. Особенно если они правдивее правды.

Позже ночью Лисса вышла на крышу. Над городом висел тонкий лунный полумесяц – как обломок старого зеркала. Внизу горели тысячи окон, и казалось, будто Империя дышит в такт её сердцу: уставшему, но живому.

Она думала о том, как странно всё устроено. Сначала они боролись за право смеяться, теперь – за право верить в невозможное. Мир не меняется мгновенно, но иногда достаточно одного абзаца в бюрократическом кодексе, чтобы в нём проросло зерно безумия.

Сзади послышался тихий топот – Тия принесла одеяло. – Если уж собираешься философствовать на крыше, хоть не мёрзни.

– Спасибо, – сказала Лисса. – А как там Случайность?

– Пишет мемуары. Заголовок: «Как я выжил среди людей и не сошёл с ума».

Они обе засмеялись.

На следующий день Империя вновь пыталась навести порядок, но что-то изменилось. Люди стали приносить цветы к зданию управления чудесами. На лепестках писали свои желания – не просьбы, а смешные абсурды: «Пусть кошки научатся печь пироги», «Хочу, чтобы облака подписывали свои формы», «Мечтаю, чтобы у тишины был аккордеон». Чиновники не знали, что с этим делать. Они пробовали сжечь цветы, но те отказывались гореть, наполняя воздух запахом карамели и смеха.

Делия прибежала в кабинет к Лиссе, отчаянно размахивая отчётом. – Это подрыв устоев!

– Это весна, – спокойно ответила ведьма.

– Вы не понимаете, – почти крикнула инспектор. – Если позволить чудесам быть свободными, никто больше не поверит в инструкции!

– А разве вы когда-нибудь в них верили? – спросила Лисса. – Или просто боялись признаться себе, что смысл давно потерялся между пунктами и сносками?

Делия дрогнула. На миг её глаза смягчились, словно в них мелькнуло воспоминание о детстве – о запахе сирени, о сказках, которые ей рассказывали до сна. Но потом она резко подняла подбородок и вышла, хлопнув дверью.

Фрик посмотрел ей вслед. – Ушла спасать мир от улыбок.

Лисса наливала чай и тихо произнесла: – Пусть попробует. Иногда спасение начинается именно там, где перестаёшь его планировать.

-–

Вечером она снова взяла перо и написала короткое письмо канцлеру:

«Ваше превосходительство, чудеса нельзя регулировать, как налоги. Они приходят, когда в людях остаётся хоть капля веры, что мир способен на большее. Если хотите, чтобы Империя выжила – разрешите ей быть смешной».

Письмо не нуждалось в подписи – почерк ведьмы уже знали даже в подземельях архивов.

А ночью, когда город заснул, над управлением чудес поднялись лёгкие огни. Они складывались в слова, которые видели все, кто просыпался:

«Чудеса не поддаются ревизии. И слава звёздам за это».

Фрик усмехнулся, глядя в окно. – Кажется, ты только что подписала самый красивый указ в истории Империи.

Лисса пожала плечами. – Я просто дала бумаге возможность мечтать.

И в её чашке чай вдруг засверкал крошечными искрами, как будто мир в ответ подмигнул.

Глава 21. В которой появляется Министерство Случайностей, а здравый смысл увольняется по собственному желанию

Империя, кажется, окончательно устала делать вид, что понимает происходящее. После того как письмо Лиссы разошлось по каналам и фонарным плакатам, Совет собрался на внеочередное заседание, чтобы решить, «что делать с ведьмой, которая работает честнее закона». Итог был блестящ по своей глупости: создать Министерство Случайностей – чтобы «контролировать неконтролируемое».

Лисса узнала об этом утром, когда на пороге таверны появился курьер в форме цвета скучного облака. Он протянул ей конверт, на котором стояла печать с надписью «Не вскрывать без вдохновения». Ведьма рассмеялась и, не медля, вскрыла. Внутри лежало официальное приглашение возглавить новое ведомство.

– Министерство Случайностей, – прочитала она вслух. – Звучит как попытка упорядочить непредсказуемость.

Фрик хохотнул, сверкая глазами. – Это как завести кошку, чтобы она ловила свои собственные тени.

– А я думала, хуже, чем Департамент предсказуемых катастроф, ничего быть не может, – вставила Тия, протирая кружки. – Что они вообще будут делать?

– Докладывать, что не знают, что происходит, – сухо ответила Лисса. – Впрочем, этим занимается пол-Империи.

-–

Здание Министерства Случайностей располагалось в бывшем театре. Видимо, сочли, что сцена уже готова, осталось лишь добавить актёров. Кресла в зале так и оставили – «для заседаний в духе вдохновения». На входе висела табличка: «Регистрация чудес по принципу: кто успел – тот и прав».

Лисса вошла, не удержавшись от улыбки. Фойе пахло пылью, старыми афишами и кофе, который, кажется, варили по законам хаоса. В коридоре сидели клерки – маги, поэты, провалившиеся алхимики и один старый философ, который утверждал, что служит здесь по ошибке, но «ошибка – это и есть суть бытия».

Первым делом Лисса распорядилась убрать папки. – Все отчёты – в корзину. Если кому-то от этого станет плохо, разрешаю плакать в пределах рабочего времени.

Фрик, получив должность «заместителя по вопросам абсурда», развалился на столе и объявил: – Министерство открыто. Приём чудес начнётся, как только мы поймём, что уже случилось.

Поток посетителей не заставил себя ждать. Пришёл сапожник, уверявший, что его обувь теперь разговаривает и жалуется на усталость. Пришла бабушка, утверждавшая, что её чайник каждое утро поёт гимн свободе. Пришёл юный студент, уверенный, что изобрёл способ хранить воспоминания в пуговицах.

– И все эти случаи вы хотите зарегистрировать? – спросила Тия, обводя взглядом кипу заявлений.

– Не зарегистрировать, а выслушать, – ответила Лисса. – Иногда чуду достаточно того, что его просто не перебивают.

На третий день существования Министерства Империя столкнулась с первым кризисом. Где-то в центре города внезапно взорвался фонарь – но вместо огня из него посыпались искры, которые превращали людей в их детские версии. Вскоре по улицам бегали генералы с деревянными мечами и бюрократы, строящие песочные замки.

Лиссу вызвали срочно. Делия – та самая инспекторша, теперь пониженая до должности «наблюдателя за последствиями» – встретила её на месте происшествия.

– Это катастрофа! – кричала она, показывая на толпу детей в слишком больших мундирах. – Они разрушили весь протокол заседаний!

– Наоборот, – сказала ведьма, наблюдая, как крошечный канцлер с восторгом запускает бумажный самолётик. – Впервые заседание прошло с энтузиазмом.

Фрик, сидя на её плече, лениво заметил: – Если бы все министры вспомнили, каково это – верить в чудо, бюрократия бы обанкротилась от счастья.

Делия вспыхнула. – Ведьма, вы обязаны всё это прекратить!

Лисса подняла ладонь. – Я и пытаюсь. Только не остановить, а закончить правильно.

Она подошла к фонарю, тихо приложила к стеклу ладонь и прошептала: – Верни их к возрасту, где страх снова меньше любви.

И фонарь послушался. Искры погасли, а чиновники, постепенно возвращаясь к своим взрослым телам, всё ещё смеялись. Некоторые плакали, не понимая, почему внутри стало так светло.

– Что это было? – спросила Делия дрогнувшим голосом.

– Воспоминание о детстве. Оно тоже магия, просто не запатентованная.

К вечеру в Министерстве стояла суета. Стол ломился от писем благодарности, а вместе с ними пришёл новый приказ: «Признать Министерство Случайностей временно эффективным, пока непредсказуемость не выйдет из-под контроля».

– Они не поняли, что написали, – засмеялся Фрик. – Ведь непредсказуемость всегда вне контроля!

– Тем лучше, – ответила ведьма. – Пусть сами себя загонят в логический парадокс.

Тия, принесшая чай, спросила: – А если они всё-таки попробуют нас закрыть?

– Тогда устроим праздник, – сказала Лисса. – День случайного освобождения.

– Звучит, как план, – улыбнулся Рован, появившись в дверях. Его пальто было запорошено пеплом – он только что вернулся из рейда. – В городе говорят, будто чудеса теперь подписывают контракты с добрыми людьми.

Лисса усмехнулась. – Значит, слухи всё ещё работают лучше законов.

Он подошёл ближе, в его взгляде было усталое тепло. – Я привёз новости: Имперский Сенат требует отчёта о нашей деятельности. Говорят, если не предоставим доказательств пользы, министерство расформируют.

Фрик хитро ухмыльнулся. – А что, если доказать пользу тем, что нельзя доказать?

– Ты предлагаешь парадокс? – спросила ведьма.

– Я предлагаю жизнь, – ответил кот. – Она сама по себе противоречие.

На следующее утро в зале заседаний стояли стулья в форме вопросительных знаков, а вместо документов Лисса разложила детские рисунки, письма и фотографии. Когда комиссия вошла, во главе с седым канцлером, она спокойно сказала:

– Вот результаты нашей работы.

– Где отчёты, таблицы, графики? – спросил один из членов совета.

– Перед вами, – ответила она. – Это лица людей, которые перестали бояться невозможного.

– Но как измерить эффективность смеха? – раздражённо уточнил канцлер.

– А вы попробуйте не смеяться, когда всё рушится, – сказала ведьма. – Вот и будет вам метрика устойчивости.

Молчание повисло в зале. Кто-то кашлянул, кто-то уронил ручку. А потом канцлер вдруг улыбнулся. Старо, неловко, как человек, разучившийся радоваться.

– Оставьте себе ваше министерство, ведьма. Похоже, Империи наконец нужно место, где можно быть немного живой.

Когда заседание закончилось, Лисса вышла на улицу. Ветер трепал афиши на стенах, на которых крупными буквами было написано: «Министерство Случайностей – ваш надёжный источник непредсказуемости».

Она засмеялась. Рован стоял рядом, держал две чашки. Одна – с кофе, другая – с чем-то, что вспыхивало золотом.

– Что это? – спросила она.

– Новый сорт напитка. Бариста уверял, что он «меняет вкус в зависимости от настроения».

Лисса отпила и тихо произнесла: – Тогда сейчас на вкус он как победа с привкусом глупости.

Фрик хмыкнул. – Идеальное сочетание для Империи.

Они смотрели, как солнце медленно опускается за крыши, и город сияет мягким светом. Где-то далеко мальчишка запускал бумажный змея, и тот вдруг вспыхнул голубым пламенем, не сгорая. Лисса улыбнулась:

– Видишь? Случайности теперь летают свободно.

– И кто-то же их будет регулировать, – заметил Рован.

– Конечно, – ответила ведьма. – Мы. Но очень небрежно.

Ночь после заседания выдалась странно тихой. Для столицы – почти кощунственно. Даже фонари, казалось, дышали осторожнее, словно боялись спугнуть этот хрупкий покой. Лисса сидела на ступеньках Министерства Случайностей, укутавшись в плащ и наблюдая, как город отливает янтарным светом, как будто кто-то пролил на каменные улицы старое вино. В руках она держала кружку с остатками чая – тот остывал, но всё ещё пах корицей и дымом. Фрик дремал у неё на коленях, изредка подёргивая хвостом, как будто видел во сне философский диспут между рыбами.

– Странно, – сказала ведьма в темноту. – Мы создали отдел, который занимается непредсказуемостью, и вдруг всё стало спокойно. Может, хаос просто решил взять отпуск.

Фрик не открыл глаз. – Хаос, дорогая, никогда не отдыхает. Он просто делает вид, что спит, чтобы люди начали творить глупости добровольно.

Лисса усмехнулась. – Тогда завтра начнётся новая эра. Мы же с утра планируем провести реформу случайностей.

– Какой ужас, – сонно сказал кот. – Империя не переживёт структурированный абсурд.

Она посмотрела на звёзды – те сверкали лениво, словно наблюдали за экспериментом, исход которого им уже известен. Ветер нёс запахи ночного города: свежеиспечённый хлеб, мокрую брусчатку, немного магической пыли и – где-то вдалеке – догорающий факел у ворот дворца. Всё казалось зыбким, но живым.

Утро началось с визита Рована. Он вошёл, как обычно, не постучав, и принес с собой запах холодного железа и мокрого плаща. На его лице было выражение человека, который ночью пережил три засады и один внутренний конфликт.

– Доброе утро, – сказала Лисса. – Или плохое, если судить по выражению твоих бровей.

– Скорее бюрократическое, – ответил он. – Совет прислал нам проверяющего.

– Они только вчера нас утвердили, – вздохнула ведьма. – Быстро же они начали сомневаться в собственных решениях.

– Это Империя, – сказал Фрик, потягиваясь. – Здесь сомнение – форма государственного культа.

Проверяющего звали господин Омер. Маленький, опрятный, с глазами цвета протокола и походкой, будто каждое движение нужно было утвердить в трёх экземплярах. Он вошёл, осмотрел зал и произнёс с видом, что делает одолжение самой вселенной: – Проверка спонтанности. Неожиданная.

– Замечательно, – сказала Лисса. – Тогда мы не будем готовиться.

Он кивнул, не уловив иронии. – Ваша задача – доказать, что Министерство приносит пользу Империи.

– Мы уже это сделали, – ответила ведьма. – Сегодня в городе никто не сгорел от скуки.

– Это неофициальный критерий, – нахмурился Омер. – Я должен видеть отчёты.

Фрик шепнул: – Отчёты по случайностям – как дневник ветра. Хотите, я напишу «дуть» на каждой странице?

Омер проигнорировал кота и разложил бумаги. – Согласно данным, количество непредсказуемых происшествий выросло на сорок семь процентов.

– Прекрасно, – сказала Лисса. – Значит, мы успешно стимулируем жизнь.

– Это нарушение стабильности! – возмутился чиновник.

– А кто сказал, что стабильность – благо? – спросила она. – Иногда мир нужно встряхнуть, чтобы осадок опустился на дно.

Омер замолчал, глядя на ведьму так, будто впервые встретил логическую конструкцию с чувством юмора.

Днём в Министерство ввалился мальчишка лет десяти. В руках он держал коробку, из которой доносилось журчание. – Простите, мадам ведьма, – сказал он запыхавшись, – у меня случайность сбежала из дома.

Лисса опустилась на колено. – Что за случайность?

Он открыл крышку. Оттуда выпорхнули три прозрачные рыбки, каждая пела на своём языке и оставляла за собой след из серебристых букв.

– Они из моей ванны, – признался мальчик. – Я просто пожелал, чтобы вода перестала быть грустной.

Фрик фыркнул. – Гениально. Вот теперь у нас есть певчие стихи в аквариумной форме.

– Не ругайся, – сказала ведьма. – Пусть остаются. Может, в этом и есть смысл – дать миру немного поющей воды.

Омер едва не уронил свою папку. – Это нарушение санитарных норм!

– А вдохновение – нарушение гигиены ума? – спокойно спросила Лисса.

Он ничего не ответил, только вздохнул и, кажется, впервые задумался, стоит ли всё измерять.

Когда вечер снова накрыл город, в таверне «Последний дракон» собрались все, кто имел к Министерству хоть какое-то отношение. В воздухе пахло элем, дымом и корицей; над стойкой парила табличка «Случайности оплачиваются смехом».

Рован сидел у камина, слушая, как Тия рассказывает байки про драконье яйцо, которое до сих пор тихо светится в подвале. Лисса разливала чай и наблюдала, как люди за соседними столами смеются, спорят, живут. Магия возвращалась в их лица, не как сила, а как способность быть удивлёнными.

– Знаешь, – сказал Рован, – раньше я думал, что порядок – это щит. А теперь понимаю, что он скорее клетка.

– Порядок нужен, – ответила ведьма. – Но только чтобы не заблудиться в хаосе. А хаос нужен, чтобы не застрять в порядке. Они друг без друга скучны.

Фрик хмыкнул. – То есть мы с тобой – идеальная команда: ты порядок, я хаос.

– Ты – воплощённая бесполезность с претензией на философию, – сказала она.

– Вот именно, – гордо ответил кот. – Моё существование – доказательство, что смысл необязателен.

Все засмеялись.

Поздно ночью, когда таверна опустела, Лисса поднялась наверх, в маленькую комнату под самой крышей. На столе лежали чернила, свеча и письмо – на этот раз не от Империи, а от неизвестного отправителя. Бумага пахла дождём.

«Ты не изменила мир. Ты просто напомнила ему, как это делается. Не останавливайся. Даже чудесам нужно руководство пользователя».

Подписи не было. Но на углу листа осталась крошечная отпечатанная лапка.

Лисса улыбнулась. – Значит, у нас появился анонимный поклонник среди богов.

Фрик мурлыкнул: – Или просто кот, который умеет писать.

Она задул свечу. За окном вспыхнуло зарево – кто-то запускал огненных мотыльков в небо. Они складывались в фразу: «Империя снова дышит».

И ведьма подумала, что, может быть, именно так выглядит настоящее чудо – не громко, не героично, а просто как город, который впервые за сто лет смеётся без разрешения.

Глава 22. В которой дракон наконец решает высказать своё мнение, а ведьма с трудом остаётся дипломатом

Всё началось с грохота из подвала. В Таверне «Последний дракон» это не было чем-то удивительным – бочки с элем вели себя порой шумнее местных завсегдатаев. Но в тот день грохот сопровождался вибрацией, запахом озона и мелодичным стуком, словно кто-то снизу выбивал ритм новой эпохи.

Лисса спустилась, прихватив лампу и недопитую чашку чая – потому что без чая даже апокалипсис не воспринимается серьёзно. В подвале воздух дрожал. Яйцо, которое когда-то оставил таинственный заказчик, пульсировало мягким золотым светом. С каждым ударом слышался едва различимый звук – не скрип, не треск, а скорее вздох.

Фрик, появившийся следом, фыркнул. – Прелестно. Оно решило вылупиться именно сегодня, когда у нас в Министерстве заседание комиссии по классификации аномалий.

– Возможно, драконы не следят за расписанием, – заметила Лисса.

Тия влетела в подвал в муке и панике, держа в руках половник. – Оно дышит! Я видела, как пар вышел из трещины!

– Отлично, – ведьма поставила чашку на бочку. – Значит, кто-то всё-таки решил вернуть чуду право голоса.

Яйцо треснуло. Сначала осторожно, будто пробуя границы, потом решительно. Свет вырвался наружу, ослепительно-золотой, с запахом дождя и горящего сахара. Изнутри показалась морда – крошечная, блестящая, как монета. Драконёнок чихнул, и из ноздрей вылетела искра, подожгшая кусок старого пергамента.

Фрик рявкнул: – Превосходно! Мы только что получили огнедышащую проблему.

Дракон посмотрел на него, склонил голову и попытался повторить рык, но вышло нечто вроде икоты с дымком.

– Не кричи, – сказала Лисса. – Он чувствует настроение.

Тия присела рядом. – Как его назвать?

– Подожди, пусть сам решит, – ответила ведьма.

Малыш ткнулся носом в её ладонь и вдруг произнёс – не словами, но мыслью, ясной и тёплой: Имя? Зачем имя, если я – дыхание?

Фрик моргнул. – Великолепно. Теперь у нас в доме философ.

К обеду о случившемся уже знал весь квартал. Слухи разносились быстрее запаха свежего хлеба: «Ведьма высиживает дракона», «Империя готовится к конфискации», «Министерство случайностей потеряло дар речи».

Рован прибежал первым, как всегда – запоздало, но с мрачной решимостью спасать всех от последствий. – Ты хоть понимаешь, что это? – спросил он, глядя на свернувшегося клубком драконёнка. – Это стратегический ресурс!

– Нет, – сказала Лисса. – Это живое существо.

– Империя не видит разницы.

Фрик, устроившийся на полке, лениво зевнул. – Империя не видит даже собственных шнурков, пока не споткнётся.

Дракон приподнял голову и с интересом посмотрел на инспектора. От его взгляда у Рована чуть дрогнули ресницы – словно внутри заговорил кто-то древний, но не злой, просто слишком старый для мелочей.

– Он… чувствует мысли?

– Скорее – чувствует правду, – ответила ведьма. – С ним не получится лгать.

– Прекрасно, – буркнул Рован. – Ещё один аудит.

В Министерстве Случайностей заседание шло как обычно – то есть непредсказуемо. Делия, назначенная теперь заместителем по вопросам рациональности, требовала составить акт о незаконном хранении драконьего потомства.

– Согласно статье шестой «О контроле за чудесами повышенной опасности»…

– Согласно статье первой, – перебила Лисса, – «чудо не несёт ответственности за своё существование».

– Это не статья, – возмутилась Делия.

– Уже да, – спокойно ответила ведьма, ставя на стол новый документ. На нём действительно красовалась печать Министерства.

– Ты что, сама его напечатала? – прошептал Фрик.

– Разумеется. Законопроект о здравом смысле давно ждал своего часа.

Рован не сдержал улыбку. – Тебя посадят.

– Возможно. Но сначала заставят объяснить, как им удалось дышать без разрешения.

Дракон рос быстро. Уже через неделю он мог свободно летать по таверне, оставляя за собой след из золотой пыли и смеха. Посетители приходили не только ради эля – они хотели увидеть чудо, которое, вопреки всему, осталось свободным.

Имя всё-таки появилось – его предложила Тия, тихо, почти шёпотом: «Сол». Дракон одобрил, ткнувшись ей в щёку и оставив на коже лёгкое тепло, как от летнего солнца.

Но вместе с теплом росло и беспокойство. Империя готовила комиссию. Говорили, что Верховный Канцлер намерен лично осмотреть «опасный экземпляр».

– Они не оставят его нам, – сказал Рован. – Им нужны символы. Дракон – это власть.

– Нет, – ответила ведьма. – Дракон – это память. А память нельзя отобрать, если ты не забыл, кто ты.

Фрик задумчиво мыл лапу. – Но если они придут с орденом на конфискацию?

– Тогда, – Лисса улыбнулась, – пусть попробуют поймать дыхание.

В ночь перед визитом комиссии в таверне стояла тишина. Лисса сидела у очага, где Сол спал, свернувшись кольцом. Его дыхание светилось, и в этом мягком сиянии стены казались живыми. Она гладила его по тёплым чешуйкам и думала, что, может быть, все эти годы без магии были нужны лишь для того, чтобы люди наконец соскучились по чудесам по-настоящему.

Фрик подошёл ближе, уселся рядом. – Знаешь, ведьма, я думал, что драконы – это сказки.

– А сказки – это просто правда, пережившая бюрократию, – сказала она.

Он хмыкнул. – Тогда, выходит, мы с тобой теперь хранители архивов вселенной.

– Не мы, – ответила она, глядя, как Сол во сне раскрывает крылья. – Он. Мы просто держим дверь открытой.

Утром, когда на пороге появились чиновники в чёрных мантиях, Лисса уже ждала их. В руках – чай, на лице – улыбка, в глазах – упрямая усталость человека, который давно понял: бороться с глупостью бессмысленно, но дразнить её – святое удовольствие.

Сол сидел рядом, спокойно, словно понимал, что сейчас решается не его судьба, а судьба самого понятия «чудо».

– Мы пришли изъять объект, – объявил главный ревизор.

– Объект? – переспросила Лисса. – Вы уверены, что это слово подходит существу, которое умеет смотреть в душу?

– Он представляет угрозу общественному порядку.

– Нет, – ответила ведьма. – Он представляет угрозу вашему пониманию порядка.

Фрик зевнул. – Разница тонкая, но принципиальная.

Чиновники замерли. Дракон поднялся и сделал шаг вперёд. Ни рыка, ни огня – только свет. В этом свете бумага на руках ревизора рассыпалась в пепел.

– Он… он уничтожил документы! – завопил тот.

– Наоборот, – тихо сказала Лисса. – Он их освободил.

И впервые за долгие годы столица услышала шум крыльев, который не был военным маршем.

Когда дракон расправил крылья, воздух в таверне будто изменил плотность. Всё вокруг стало прозрачнее, тише, настороженнее – как перед грозой, которая не несёт разрушения, а только напоминание, что живое должно дышать. Сол посмотрел на людей с тем спокойствием, которое бывает только у существ, не нуждающихся в доказательствах своего существования. Его глаза отражали не пламя, а память: в них мерцали горы, где снег разговаривает с ветром, и древние города, которых никто не строил, а только вспоминал.

Лисса шагнула вперёд. В её руке всё ещё дымилась кружка чая. Она говорила просто, без пафоса, будто рассуждала о погоде. – Вы хотели увидеть угрозу. Вот она. Угроза вашей уверенности, что мир укладывается в ведомственные папки.

Слова звучали мягко, но за ними чувствовалась сила. Ревизоры отступили, растерянно оглядываясь. Старший из них, седой, с глазами усталыми от лишней власти, спросил: – Что вы хотите этим доказать, ведьма?

– Ничего, – ответила она. – Я просто показываю. Когда смотришь слишком долго в закон, перестаёшь видеть жизнь.

Фрик, сидевший на бочке, добавил лениво: – И наоборот. Когда смотришь слишком долго на жизнь, начинаешь писать стихи вместо отчётов.

Один из чиновников, молодой, с тонкими пальцами, шепнул почти себе: – Он красивый. Живой.

Сол повернул к нему голову, выдохнул крошечное облако золотого света – и в нём вспыхнула маленькая бабочка из искр. Она села парню на рукав и растаяла. Тот не шелохнулся. Только тихо сказал: – Простите, но я не могу это арестовать.

Седой ревизор закрыл глаза, тяжело вздохнул и бросил на ведьму долгий взгляд. – Мы ничего не видели.

Лисса кивнула. – Спасибо. Иногда «незрение» – единственная форма прозрения.

Когда они ушли, в таверне остались только свои. Тия принесла хлеб и молоко, Фрик улёгся у очага, а Сол свернулся у ног Лиссы, обвив хвостом ножку стула. За окном город шумел как обычно, но в этом шуме теперь было что-то иное – лёгкий оттенок ожидания, как у людей, которые впервые осознали: чудеса не отменили, просто спрятали в очередях.

– Мы не можем его держать здесь вечно, – сказала Тия, глядя на дракона. – Империя рано или поздно вспомнит, что у неё в реестре пропал источник магии.

– Знаю, – тихо ответила Лисса. – Но пока он здесь, город спит спокойнее.

Фрик открыл один глаз. – А ты уверена, что он останется? У драконов странное чувство долга. Они всегда улетают туда, где их ещё не поняли.

– Если улетит, значит, должен, – сказала ведьма. – Всё, что приходит в этот мир, приходит на время. Даже чудо.

Рован вошёл поздно. На его лице отражались улицы, наполненные слухами. Он бросил плащ, сел напротив Лиссы и долго молчал, слушая дыхание дракона. – Сегодня я видел, как дети запускали бумажных змеев. Они рисовали их золотой краской и говорили, что это «маленькие Солы». Никто их не учил. Они просто верят.

Лисса улыбнулась. – Значит, мы не зря мешаем Империи жить спокойно.

Он кивнул. – Но знаешь, что странно? Чем больше в городе чудес, тем меньше доносов. Люди начинают разговаривать, а не жаловаться.

Фрик довольно потянулся. – Общение – самая опасная форма магии. Никогда не знаешь, во что выльется.

Ночью Лисса снова не спала. Она стояла у окна, наблюдая, как дракон дышит во сне. Каждое его дыхание превращалось в мерцающую волну, которая мягко касалась стен, книг, её лица. В этом свете время казалось замедленным, и ведьме вдруг вспомнился один вечер детства – когда она впервые увидела падающую звезду и загадала не желание, а вопрос: «Почему нельзя просто быть?»

Теперь она знала ответ. Можно. Только трудно.

Фрик поднялся, сел рядом. – Ты понимаешь, что теперь начнётся? Они попытаются приручить саму идею непредсказуемости.

– Пусть попробуют, – сказала она. – Чем больше власти тянется к чуду, тем быстрее оно выскальзывает сквозь пальцы.

– А если не выскользнет?

– Тогда мы напомним ему, что свобода заразна.

Фрик прижался к её плечу и замурлыкал. – Вот почему с тобой невозможно скучать, ведьма. Ты превращаешь даже пепел в сценарий.

Она тихо рассмеялась. – А ты – в сноску.

Утро принесло туман. Город будто стёрли и нарисовали заново. Из этого белого безмолвия медленно выплыл силуэт дракона. Сол взмахнул крыльями – впервые по-настоящему. Свет, сорвавшийся с них, отразился на мокрой брусчатке и превратил каждую лужу в маленькое солнце.

Тия выбежала наружу, прикрывая глаза ладонью. – Он улетает?

– Нет, – сказала Лисса, чувствуя, как в груди сжимается и расширяется то же самое сияние. – Он показывает, что может.

Дракон поднялся выше, и с ним поднялся ветер. Люди выглядывали из окон, кто-то аплодировал, кто-то крестился, кто-то просто стоял с открытым ртом.

Сол сделал круг над площадью, затем опустился прямо перед зданием Министерства Случайностей. Сел на крышу, изогнулся и начал мурлыкать – да, именно мурлыкать, на драконьем, глубоком, вибрирующем языке. От этого звука стекло в окнах не трескалось – оно начинало светиться.

Рован подошёл к Лиссе. – Ты понимаешь, что это значит?

– Что Империя только что получила бесплатный сеанс терапевтической магии.

– Нет. Что теперь уже никто не сможет сделать вид, будто чудес не существует.

Она посмотрела на небо. – Тогда, возможно, впервые за долгое время мы живём честно.

К вечеру Сол вернулся в таверну. Он был уставшим и довольным, как ребёнок после ярмарки. Лисса принесла ему миску молока с дымящейся пенкой. Дракон фыркнул, но выпил, а потом, положив голову ей на колени, уснул.