Читать книгу Забытый книжный в Париже - - Страница 8

Сентябрь 1940 года

Двое мужчин придержали дверь для покидающей ресторан парочки и затем вошли сами. Покрой длинных черных пальто и пронзительные взгляды мгновенно выдали в них гестаповцев. Жак почувствовал, как сидевшая рядом Матильда напряглась.

– Mon Dieu[11], – пробормотала она. – Нигде от них не скрыться.

Вошедшие повесили шляпы и пальто на вешалку у входа, сели за соседний столик и оглядели зал. Один из них был брюнет, второй – блондин с поблескивающими в свете ламп волосами. В зале сразу как будто повеяло холодом, разговоры стихли.

– Ой, сегодня в музее со мной произошел забавный случай, – неестественно оживленным голосом произнесла Матильда и ладонью накрыла руку Жака, лежавшую на столе. – Помнишь юного студента, о котором я тебе говорила? – И она начала пересказывать историю, которую он слышал днем раньше. «Не обращай на них внимания, – подразумевала она. – Делай вид, будто их не существует».

Постепенно разговоры возобновились, бокалы зазвенели, ножи застучали по тарелкам. На немцев никто не смотрел, хотя все остро сознавали их присутствие, сидя как неживые за столиками и тихими голосами обмениваясь отдельными репликами. Жак украдкой взглянул на столик, который заняли немцы, и встревожился, узнав одного из них – брюнета в двубортном пиджаке и галстуке-бабочке. Ему было под сорок. Лицо худощавое, красивое, с орлиным носом. С ироничной улыбкой на губах он осматривал зал. Его можно было бы принять за приезжего преподавателя, который вот-вот встанет и начнет читать лекцию. Жак опустил глаза, глотнул дешевого разбавленного вина, которое комом встало в горле, и поморщился.

Ритм и динамика жизни заведения менялись на глазах. Стулья передвигались, ставились спинками к чужакам, так что теперь они сидели в изоляции. Официанты выбирали сложные маршруты, лишь бы не приближаться к их столику, смотрели строго перед собой, чтобы не видеть призывных жестов немцев. И чем более настоятельными становились эти жесты, тем громче гудел зал. Щеки Матильды раскраснелись, в ее звонком голосе, выбивавшемся из всеобщего гвалта, слышались истеричные нотки. Беспокойство Жака возрастало. Он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Посетители окликали своих соседей за другими столиками, предлагали тосты, хлопали незнакомцев по спинам. Полная матрона в черном бархате отодвинулась от стола на стуле и исполнила припев песни C’est mon gigolo[12], которая была встречена хохотом и аплодисментами. Никто из иностранцев теперь не улыбался.

– Нам лучше уйти, – шепнул Жак Матильде.

Она качнула головой. Глаза ее горели возбуждением.

– Garçon! – прорезал гомон грубый голос.

Белокурый немец – плотный широкоплечий парень с грозным взглядом – поднялся на ноги. Зал мгновенно стих, будто щелкнули выключателем.

– Garçon! – повторил он. – Эй, парень, – хотя официанту было лет сорок пять, – шампанского. И поживей!

Он оглядел зал, примечая каждое лицо, и снова посмотрел на официанта. Тот бесстрастно кивнул и положил тряпку, которой вытирал поднос. И уже не было слышно громких возгласов, галдеж сменился приглушенным недовольным ропотом.

– Давай, допивай вино. – Жак придвинул к жене графин. – Я объелся, на десерт места не осталось.

В его ложь она не поверила ни на секунду.

У них за спинами выстрелила пробка, и раздалось шипение: официант наливал в бокалы шампанское посетителям за соседним столиком. Жак с Матильдой, якобы ничего не слыша, продолжали смотреть друг на друга.

Жак поднес к губам руку жены.

– С годовщиной свадьбы, chérie. Помнишь этот день в прошлом году?

– Конечно. – Она через силу улыбнулась. – Разве его можно забыть? Жизнь тогда была почти идеальна, пока герр Гитлер не нарушил наши планы.

До них донеслась гортанная речь. Жак по рассеянности невольно обернулся и поймал взгляд темноволосого немца. Тот склонил голову в знак приветствия.

– Мы снова встретились, месье Дюваль.

Приподнявшись со стула, он протянул ему руку.

Жак усилием воли заставил себя пожать руку немцу. Он не помнил, доводилось ли ему слышать его имя, не говоря уже про звание, но это было и к лучшему. Судя по выражению лица Матильды, она убила бы мужа на месте, если бы он обратился к немцу по имени.

– Ассистент уголовной полиции Вернер Шмидт к вашим услугам, – представился немец. – Вы здесь завсегдатай? – продолжал он на беглом французском, словно старался избавить Жака от неловкости. – Нам сказали, что в этом заведении отличная кухня. Правда, обслуживание оставляет желать лучшего.

– Жак, нам пора, – поднялась Матильда.

– А эта милая молодая леди ваша жена? – Герр Шмидт смерил ее взглядом. – Вам повезло. А ведь вас я тоже уже встречал, мадам Дюваль. Так, где бы это могло быть? – Он постучал пальцем по губам. – Ну конечно! В музее, да? Вы были на совещании у директора, когда мы пришли.

– Не припомню, – ответила Матильда, избегая встречаться с ним взглядом.

– У меня очень хорошая память на лица, особенно на такие симпатичные, как ваше, – не унимался Шмидт. – Какая удача, что я встретил одновременно вас и вашего мужа. Прошу вас, присаживайтесь за наш столик, выпейте с нами по бокалу шампанского. Возможно, нам удастся уговорить того обаятельного официанта принести нам еще одну бутылку.

– К сожалению, мы должны идти. – Матильда взяла Жака под руку и потянула его к выходу.

– Что ж, тогда как-нибудь в другой раз, – крикнул им вслед немец с улыбкой, которая приводила в бешенство. – Мы еще с вами встретимся, я в этом абсолютно уверен.

* * *

Не переговариваясь, Жак с Матильдой шли к крутой извилистой лестнице, которая вела к базилике Сакре-Кер. После ужина они часто приходили на Монмартр, чтобы с вершины холма полюбоваться Парижем. За ними сиял на фоне ночного неба огромный белый храм, внизу переливался огнями город, и не было ничего более романтичного, чем узкие улочки, омываемые золотистым светом чугунных фонарей.

Немцы ввели правила светомаскировки, и в тот вечер затихший Париж кутался в темноту. Уличные фонари были укрыты, и дорогу им освещала только луна. Лестница была безлюдна. Комендантский час еще не наступил, но никто не хотел подвергать себя риску ареста, потому что у нее или у него документы не в порядке или они, сами того не зная, совершили какое-то мелкое правонарушение.

– Откуда ты знаешь того немца? – спросила Матильда, останавливаясь под уличным фонарем, чтобы они оба могли перевести дух. – Тебе известно, что он из гестапо?

Жак кивнул.

– Он приходил в магазин пару недель назад, проверял, не держу ли я запрещенных книг.

В категорию запрещенной литературы попадали книги, которые по содержанию считались антигерманскими или отравляющими сознание французского общества, а также те, что были написаны евреями или коммунистами. Жаку, как и всякому книготорговцу, предоставили «Список Отто»[13], в котором четко указывалось, какие конкретно произведения не подлежат распространению.

– То есть нацисты хотят контролировать наши мысли, – раздраженно вздохнула Матильда, – равно как и каждое наше слово и каждое действие. И что, ты избавился от книг, которые их не устраивают?

– А у меня был выбор? – Немцам закрыть его магазин – все равно что щелкнуть пальцами, требуя шампанского. – К тому же Шмидт всего лишь исполнял приказ. Я видел, что ему и самому неловко. Вне сомнения, он образованный человек. Говорит на английском, французском и итальянском. – Жак прислонился к фонарному столбу, пытаясь отдышаться: подъем в гору был тяжелой нагрузкой для его легких. – Наверное, потому именно ему и поручили это дело. Мне даже стало жаль его.

– Ох, Жак… – снова вздохнула Матильда, но уже менее сердито. – Не все такие добросердечные, как ты. Любезничанье с подобными людьми не убережет тебя от опасности. Они лишь еще больше станут тебя презирать.

– Не думаю, что он меня презирает, – мягко возразил Жак. – Мы с ним интересно побеседовали. В Берлине у него есть домашняя библиотека, и он стремится пополнять свое собрание.

– Еще бы, – фыркнула Матильда. – Конечно, боши презирают нас, и я их не осуждаю. Сдаться без борьбы, стоять и молча смотреть, как они входят в наш город… Мне стыдно, что я француженка. – Она сунула руки в карманы. – Жак, ты миротворец, и я люблю тебя за это. Ты стараешься сглаживать разногласия, боишься задеть чужие чувства. Но то время прошло. Как ты не понимаешь? Чем больше ты даешь этим людям, тем больше они забирают, да еще и смеются над тобой. Тебе придется ожесточить свое сердце.

Она снова стала подниматься по лестнице, но теперь делала это медленнее, чтобы ему легче было за ней успевать.

Жак вздохнул. «Soupe au lait[14]», – говорила его мама, характеризуя Матильду: кипящее молоко. Он нагнал жену, взял ее под руку, и они неторопливо пошли дальше. Оба молчали, пока не достигли широкой террасы у подножия Сакре-Кер. Огромный собор – призрачная тень себя самого – тускло мерцал в темноте за их спинами.

– Ты не говорила мне, что в музей приходили из гестапо, – произнес Жак, усаживаясь на мешки с песком. – Чего они хотели?

– Кто ж знает? – пожала плечами Матильда, устраиваясь рядом с мужем. – Всюду носы свои совали. Наверное, скоро нас закроют: нацисты ненавидят все, за что ратует музей. Мою работу перепоручили волонтерам – скучающим богатеньким женам из Виши, которые восхищаются Петеном и уверены, что Франция стоит на пороге расцвета новой эры.

Жак обнял жену за плечи и привлек к себе.

– Будь осторожна, дорогая.

– Мне невыносимо так жить, – вздохнула она, кладя голову ему на грудь. – Когда вижу, как наши жандармы отдают честь нацистам, плеваться хочется.

Он погладил ее по мягким густым волосам.

– А ты не смотри, отвернись. Более радостные времена не за горами, я уверен.

– Они не наступят, если мы не будем за них бороться. – Она помедлила. – Жак, некоторые мои коллеги встречаются на тайных собраниях, где делятся идеями и информацией о том, что происходит на самом деле. В противовес всей той немецкой пропаганде, которой нас пичкают. Я хотела бы присоединиться к ним, но прежде должна переговорить с тобой. Я не стану ходить на эти собрания за твоей спиной.

– Но это же опасно! Сколько, по-твоему, гестапо понадобится времени, чтобы выяснить, чем они занимаются? Их арестуют, будут пытать, а то и убьют. С нацистами шутки плохи. – Он взял ее за плечи и слегка встряхнул. – Матильда, будь благоразумна.

– Не могу, – ответила она. – Как будто день за днем мою душу растаптывают по частям, так, что скоро от нее вообще ничего не останется.

– Я не могу допустить, чтобы ты подвергала себя опасности, – заявил Жак. – Ты моя жена, и мой долг – защищать тебя.

– Твой долг – защищать честь нашей страны, равно как и мою тоже. Пожалуйста, если ты меня любишь, позволь мне делать то, что я считаю правильным.

– Я стараюсь оберегать тебя именно потому, что люблю, – сказал он. – Это неоправданный риск, chérie. Мы с тобой – обычные люди. Как мы можем бороться с немцами, если правительство выполняет их приказы, а наша армия капитулировала?

– Мы должны попытаться. – Она с грустью смотрела на него. – Жизнь в отсутствие свободы – это и не жизнь вовсе.

И опять душу сковал страх. «Жизнь без тебя – это и не жизнь вовсе», – хотел возразить он, но вместо этого поцеловал жену, растворяясь в блаженстве, которое дарили ее объятия, прижимая ее к себе так крепко, что она со смехом стала вырываться от него.

* * *

Жак целыми днями размышлял о том, что сказала Матильда, и узел тревоги в животе затягивался все туже и туже. Как-то вечером он задержался в магазине допоздна. Звякнул дверной колокольчик. Жак, как обычно, со страхом устремил взгляд на дверь, опасаясь, что это Шмидт решил нанести ему очередной визит. Однако это был всего лишь друг Жака Анри. Карман ему оттягивало недельное жалование.

– Сегодня пятница. Время выпить, mon ami. Пойдем отведаем пастиса[15]. Заодно отвлечешься от своих забот.

Жак и Анри познакомились более двадцати лет назад, когда учились в одной школе, и с тех пор дружили. Трудно представить двух более несхожих людей. Анри был невысокий, плотный, от природы атлетичный, не склонный к самокопанию человек, который не видел смысла читать книги или посещать художественные галереи. В школе он защищал Жака от задир и хулиганов, а Жак писал за него сочинения и исправлял орфографические ошибки. Анри воспитывался в большой многодетной семье, и, пока мальчики росли, Жак был своим в его беспорядочном шумном доме. Анри был свидетелем на свадьбе Жака. Матильду он обожал и все пытался уговорить ее сбежать вместе с ним. Он не знал отбоя от девчонок, но больше месяца ни с одной не встречался.

Жак повесил на двери табличку «Закрыто» и запер магазин. С минуту они с Анри постояли на тротуаре, глядя на кафе, что находилось на углу площади. Они постоянно наведывались туда, пока заведение не облюбовали немцы. Теперь на его окне висела вывеска Soldatenkaffe. Не сговариваясь, друзья развернулись и пошли в другую сторону, направляясь из семнадцатого округа к злачным улочкам Монмартра. На пути им изредка встречались немцы, по одному или по двое, но они скорее просто бродили, а не патрулировали улицы.

– Я ненадолго, – сказал Жак Анри, когда они ступили в переполненный бар на Рю-де-Дам. – Маме нездоровится, а у Матильды сегодня какая-то встреча.

И все же он получал истинное удовольствие: приятно было вдыхать теплый дымный воздух, слышать взрывы смеха, ощущать, как алкоголь будоражит тело и сознание. Жак на мгновение закрыл глаза, воображая, что он снова в прежнем Париже. Теперь в баре женщин было не меньше, чем мужчин, что его до сих пор удивляло, а мужчины в основном были пожилые. Очень многие его сверстники были призваны в армию и в результате либо погибли, либо попали в лагеря для военнопленных.

– Как поживает твоя очаровательная жена? – спросил Анри. – Ладит со свекровью?

– Более или менее. Теперь всем непросто живется. – Жак еще глотнул настойки, хотя голова уже плыла и в животе урчало. – А ты сам как?

Анри огляделся.

– Помнишь, я работал в том большом доме в Марэ? На прошлой неделе боши явились туда и вывезли все подчистую. Ковры, картины, фарфор – погрузили в фургоны и увезли.

– А что же люди, которые там жили? – спросил Жак.

– Кто знает? – пожал плечами Анри. – Они покинули дом за день до этого, и с тех пор их никто не видел. И смотри, что получается: у нацистов имелось нечто вроде описи вещей. Они точно знали, что есть в доме – от картин на стенах до вина в погребе. – Он покачал головой. – Наверное, в городе уже многие месяцы рыскают их лазутчики. Нас держат за дураков, мой друг. Боши циновки у нас из-под ног выдергивают и отправляют в Германию вместе со всем остальным. Ты заметил, сколько ныне в Париже мебельных фургонов? Компании по грузоперевозкам заколачивают немалые деньги, это как пить дать.

Жак предостерегающе приложил палец к губам. Добавил еще воды к настойке и взболтал в бокале непрозрачную желтую жидкость. Анри закурил сигарету, и какое-то время они сидели в молчании, каждый думая о своем.

– Хочу попросить тебя об одолжении, – наконец произнес Жак. – Сможешь кое-что сделать для меня? Помнишь те остатки досок в моем подвале? Мне нужны еще полки.

– Для путеводителей? – улыбнулся Анри. – Сделаю, конечно. Через неделю.

– Вообще-то, это срочно. Сможешь поработать в выходные?

Анри вскинул брови.

– Я помогу, – добавил Жак. – А Матильда, если нам повезет, приготовит для нас ужин.

Анри смотрел на него несколько секунд, размышляя.

– Ладно, – согласился он. – Полагаю, ты не стал бы просить, не будь это важно.

– Спасибо, – поблагодарил Жак. – Позже все объясню.

Все, конечно, он объяснять не станет. Анри он доверял больше, чем кому бы то ни было, – не считая Матильды, разумеется, – но бывают такие секреты, в которые лучше никого не посвящать. Хоть он и сказал жене, что избавился от запрещенных изданий, ящик с этими книгами все еще стоял в его хранилище. Ну не мог он, наступив себе на горло, отправить свои сокровища на какой-нибудь огромный склад, где их переработают в бумажную массу, или сожгут, или оставят истлевать. Книги – это его хлеб, его страсть, его raison d’être[16]. Разве мог он допустить, чтобы их уничтожили? Он и так уже согласился терпеть множество унижений от нацистов, но это уже выше его сил. Однако наличие запрещенных изданий в его магазине немало тревожило Жака, не давая ему спать по ночам. С каждым днем жизнь становилась все опаснее, и «Спрятанная страница» перестала быть его святилищем. Необходимо было без промедления сделать магазин надежным прибежищем. Как оказалось, более точного названия своему книжному он не мог бы придумать.

* * *

– Значит, вот чем вы с Анри занимались все выходные? – Матильда провела рукой по полированному дереву. – Очень красиво. Но тебе и вправду нужны эти дополнительные стеллажи?

Жак глянул в через плечо, проверяя, закрыты ли ставни, а затем сдвинул в сторону деревянную панель в глубине средней секции, просунул руку в узкую щель и отпер потайной замок. Вся средняя секция стеллажа плавно выдвинулась вперед, открывая взору небольшую пустую комнату.

– Mon Dieu! – охнула Матильда. – Умно придумано.

Складское помещение в дальнем правом углу магазина было шести футов в ширину и двенадцати в длину. Прежде в него входили через дверь, которую Анри спрятал за стеллажом. Про этот новый вход никто не догадается, словно той каморки никогда и не существовало. Анри не стал уточнять, зачем его попросили сделать потайную комнату, а Жак воздержался от объяснений.

– В Париже не тебе одному хочется иметь убежище, – только и заметил его друг.

Жак закрыл дверь-стеллаж и запер ее на крючок, потом зажег свечу в бутылке из-под вина, что стояла на полу.

– Свет здесь лучше не включать. Его могут увидеть с улицы. – Он показал на окно под самым потолком. Это был единственный изъян в его плане: кто-нибудь, идя по улице и завернув за угол, войдет в его книжный магазин и сообразит, что в зале этого окна нет. И тогда у него возникнет резонный вопрос: куда же оно открывается? Тем не менее только очень внимательный – или очень подозрительный – человек мог бы заметить такую мелкую деталь.

– Но каково предназначение этой комнаты? – спросила Матильда, оглядывая каморку. Увидев ящик, она взяла из него одну из верхних книг, немного полистала ее. – А-а, теперь понятно.

Будь Жак честен с самим собой, он бы признал, что думал не только о книгах, хотя их существование тяготило его ум. Ему требовалось убежище, такое место, где он сам мог бы исчезнуть для всего мира, закрыв за собой дверь.

Он крепко обнял Матильду.

– Может, давай останемся здесь, а весь мир пусть веселится без нас.

– Если бы. – Она губами коснулась его губ. – Сколько, по-твоему, пройдет времени, пока твоя мама заметит, что нас нет?

– Можно принести подушки, навести здесь уют.

Жак сел и потянул Матильду за собой. Как же она прелестна в сиянии свечи и как же он соскучился по ней! Теперь им нечасто удается побыть вдвоем.

– Значит, это и есть твой план? – рассмеялась Матильда. – Да ты у нас темная лошадка.

– Согласись, – произнес он, расстегивая пуговки на ее блузке, – спать в одной комнате с мамой – не самый идеальный вариант.

– Не говоря уже про консьержку, которая вечно тарабанит нам в дверь, и про соседей, прислушивающихся к каждому нашему звуку.

Матильда вытащила из его брюк рубашку.

– Давай больше не будем про них.

Губы Жака накрыли рот жены, руки обхватили ее за талию, и вскоре они забыли и про соседей, и про то, что у них пустые желудки, а на ужин один только картофельный пирог.

* * *

После Жак наблюдал, как Матильда одевается. Ее била дрожь: было слишком холодно, чтобы долго оставаться без одежды. Ее подвздошные кости торчали, как острые углы, под кожей проступали ребра – можно пересчитать. Он вспомнил, как восхитительно она выглядела в день свадьбы: голубое платье с глубоким вырезом, на голове – венок из белых роз, изгибы фигуры плавные и сама она – как гладкий сочный персик. Жак поклялся оберегать и лелеять ее, и теперь ему казалось, что он не выполнил обещания. Он чувствовал, сколь глубоко она несчастна, в немалой степени и потому, что боялась обидеть его или оскорбить открытым неповиновением. Его жена по сути – это сила природы. Она хотела быть деятельной, бороться, нестись вперед, как бурная река, и этого он не мог изменить.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – произнес Жак, грея в ладонях ее замерзшие руки. – Если хочешь, посещай те собрания твоих коллег. Я не буду стоять у тебя на пути.

– Ты правда не против? – просияла Матильда, обнимая мужа. – Спасибо, chéri. Я буду осторожна, обещаю.

Позже он вспомнит тот момент и подумает, что, возможно, тогда совершил ужасную ошибку.