Читать книгу Мрачные ноты - - Страница 4

– Говорят, она набивает свой лифчик салфетками.

– Ну и шлюха.

– Разве она не носила эти туфли в прошлом году?

Приглушенные голоса разносятся по переполненному коридору, слова хоть и произнесены полушепотом, но предназначены для моих ушей. Неужели эти девчонки не смогли за три года придумать что-то новенькое?

Проходя мимо группы перешептывающихся девиц в брендовых нарядах с айфонами лимитированной версии и черными картами «Американ Экспресс», я растягиваю губы в широкой улыбке, напоминая себе, что, несмотря на различия между нами, я заслуживаю того, чтобы учиться здесь.

– Интересно, из чьей постели она выползла сегодня утром.

– Без шуток, я даже отсюда чувствую ее запах.

Эти комментарии меня не задевают. Это всего лишь слова. Лишенные воображения, незрелые, пустые слова.

Да кого я обманываю? Некоторые из этих острот вполне правдивы, и у меня перехватывает дыхание от того, с какой ненавистью они звучат. Но я убедилась на собственном опыте, что слезы только еще больше их поощряют.

– Прескотт говорил, что ему пришлось трижды принять душ после тусовки с ней.

Я останавливаюсь в центре коридора. Поток учеников расступается передо мной, когда, сделав глубокий вдох, я возвращаюсь к их группе.

Заметив мое приближение, несколько девушек поспешно удаляются. Остаются лишь Энн и Хизер, которые наблюдают за мной с тем же нездоровым любопытством, с каким туристы разглядывают моих бездомных соседей. Немигающие взгляды, прямые спины, неподвижные ноги танцовщиц под юбками до колен.

– Привет. – Я прислоняюсь к шкафчикам рядом с ними и улыбаюсь, когда они обмениваются взглядами. – Я вам кое-что расскажу, но вы должны держать язык за зубами.

Они прищуриваются, но их любопытство осязаемо. Эти девушки любят сплетни.

– Правда в том, что… – Я показываю на свою грудь. – Я их ненавижу. Так трудно найти рубашки по размеру, – «не говоря уже о том, чтобы их себе позволить», – а когда и нахожу, вот, посмотрите. – Тычу пальцем в английскую булавку. – Пуговицы отрываются. – Я окидываю взглядом их плоские груди и искусно скрываю укол зависти, который испытываю к их худосочным фигурам, за саркастическим тоном: – Наверное, здорово не беспокоиться об этом.

Девушка, что повыше, Энн, возмущенно фыркает. Стройная, грациозная и уверенная в себе, она лучшая танцовщица в Ле-Мойне. А еще невероятно красивая, с оценивающим взглядом, полными губами и темно-коричневой кожей холодного оттенка.

Если бы в академии проводили балы, она была бы там королевой. По какой-то причине она всегда ненавидела меня. И даже никогда не рассматривала другой возможности.

Затем идет ее подружка. Я уверена, что это Хизер высказалась по поводу обуви, но она сдержаннее Энн, и у нее кишка тонка говорить гадости мне в лицо.

Я приподнимаю ногу и выворачиваю ступню, чтобы они могли видеть протертую до дыр подошву.

– Я носила их в прошлом году. И в позапрошлом. И три года назад. На самом деле это единственные туфли, которые вы на мне видели.

Хизер перебирает пальцами свои каштановые волосы, заплетенные в длинную косу, и, нахмурившись, смотрит на мои поношенные балетки.

– Какой у тебя размер? Я могла бы отдать тебе…

– Мне не нужны твои обноски.

Они мне очень нужны, но я ни за что не признаюсь в этом. Мне и так тяжело не давать себя в обиду в коридорах школы. И я уж точно не собираюсь делать это в чужой обуви.

С самого первого дня я отвечала на их колкости прямотой и откровенностью. Именно так поступил бы и папочка. Но вот, пожалуйста, наступил новый учебный год, а они уже снова насмехаются надо мной, и их ненависть опаляет мою кожу.

Поэтому, чтобы заставить их заткнуться, я решаю прибегнуть к другой тактике – безобидной лжи.

– Это были туфли моей бабушки, единственное, что у нее осталось, когда она иммигрировала в Штаты. Она передала их моей маме, а та, в свою очередь, передала их мне как символ силы и стойкости.

У меня нет бабушки, но пристыженный вид Хизер говорит о том, что я, возможно, наконец-то разрушила ее наивные иллюзии.

Я испытываю чувство удовлетворения, которое согревает сердце.

– В следующий раз, прежде чем открыть свой высокомерный рот, подумай о том, что ты ни черта не знаешь.

Хизер ахает, будто я ее оскорбила.

– Идем дальше. – Я наклоняюсь к ним. – Я кое-что расскажу вам о Прескотте Риваре… – Я оглядываю переполненный коридор, как будто меня заботит, кто может услышать мои слова. – Он озабочен сексом. Все парни такие. Они хотят секса, и, если вы им этого не даете, они берут не спрашивая, ну вы поняли.

Энн и Хизер непонимающе пялятся на меня. В растерянности. Как они могут этого не знать?

Я поправляю ремень наплечной сумки. Правда, о которой я умалчиваю, вызывает зуд на коже.

– Кто-то должен вмешаться и сделать ребят счастливыми. Я лишь играю свою роль, чтобы не допустить сексуального насилия в нашей школе. Вы должны меня благодарить.

Из моих уст это звучит гораздо снисходительнее, чем есть на самом деле. Я этим занимаюсь для того, чтобы выжить. И пошли все остальные к чертям собачьим.

Энн, сморщив нос, презрительно смотрит на меня.

– Ты такая шлюха.

Этот ярлык я ношу здесь с девятого класса. Я никогда не опровергала их предположения обо мне. Сексуальные домогательства требуют доказательств. Пока это происходит за пределами школы и я не забеременела, меня не выгонят из академии. Конечно, слухи бросают тень на мою и без того отвратительную репутацию, но они также отвлекают от истинной причины, по которой я провожу время с парнями из Ле-Мойна. Если бы кто-то узнал правду, меня бы тут же отчислили.

– Шлюха? – Я понижаю голос до заговорщицкого шепота. – Давненько у меня не было секса. В смысле, примерно сорок восемь часов. – Я отворачиваюсь, жду их шокированных ахов, а затем поворачиваюсь обратно, ухмыляясь Энн. – Но твой папаша пообещал исправиться сегодня вечером.

– О боже. – Энн сгибается пополам, хватая себя за живот, и прикрывает рот рукой. – Какая мерзость!

Не знаю, что из себя представляет ее отец, но секс в целом отвратителен. Ужасен. Невыносим.

И ожидаем.

Я оставляю их в потрясенном молчании, и первую половину дня улыбка не сходит с моего лица. Утренние занятия в Ле-Мойне пролетают незаметно, поскольку включают в себя все простые предметы, такие как английский и история, естественные науки и математика, а также иностранные языки. В полдень у нас часовой перерыв, чтобы пообедать и позаниматься в зале, прежде чем переключиться на профильные занятия.

Ежедневные физические упражнения и правильное питание необходимы как часть сбалансированного распорядка дня музыканта, но, учитывая, что у меня нет ни еды, ни денег, поддерживать этот распорядок проблематично.

Пока я стою у своего шкафчика в центральном здании школы, пустой желудок сжимается от боли и урчит. К чувству голода присоединяется тугой комок страха. Или волнения.

Нет, определенно страха.

Я смотрю на распечатку своего дневного расписания:

Теория музыки

Семинар по игре на фортепиано

Мастер-класс по публичным выступлениям

Индивидуальные занятия

Последняя часть моих занятий состоится в здании Кресент-холла. Аудитория 1А. Все уроки ведет мистер Марсо.

На уроке английской литературы я подслушала, как несколько девушек болтали о том, какой этот Марсо красавчик, но я пока еще не набралась смелости дойти до Кресент-холла.

Внутри у меня все сжимается, пока я бормочу вслух:

– Почему это обязательно должен быть мужчина?

Рядом захлопывается дверца шкафчика, и Элли, наклонившись над моей рукой, заглядывает в мое расписание.

– Он действительно очень симпатичный, Айвори.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Ты его видела?

– Только мельком. – Она морщит свой маленький мышиный носик. – Почему тебя так волнует, что это мужчина?

Потому что мне комфортнее в окружении женщин. Потому что они не подавляют меня своей мускулатурой и размерами. Потому что мужчины – потребители. Они забирают мою смелость, силу и уверенность в себе. Потому что их интересует только одно, и это не мое умение играть последние такты «Трансцендентного этюда № 2».

Но я не могу поделиться всем этим с Элли, моей милой, выросшей в строгих правилах китайской семьи подругой, которая никогда не сталкивалась с жизненными трудностями. Думаю, я могу называть ее подругой. Мы это никогда не обсуждали, но она всегда добра ко мне.

Я запихиваю свое расписание в сумку.

– Наверное, я надеялась на кого-то типа миссис Мак-Крекен.

Может быть, мистер Марсо другой. Может, он милый и надежный, как папочка и Стоджи.

Элли, примерно на голову ниже меня, приглаживает рукой завитки своих черных как смоль волос и подпрыгивает на носочках. Думаю, она пытается казаться выше ростом, но скорее это выглядит так, будто ей нужно в туалет.

Она такая крошечная и очаровательная, что мне хочется подергать ее за хвостик. Что я и делаю.

Подруга отталкивает мою руку, улыбаясь вместе со мной, и опускается на пятки.

– Не переживай по поводу мистера Марсо. Все будет хорошо. Вот увидишь.

Ей легко говорить. Она уже получила место виолончелистки в Бостонской консерватории на следующий год. Ее будущее не зависит от того, понравится ли она мистеру Марсо или нет.

– Я в спортзал. – Она перекидывает через плечо рюкзак размером в половину себя. – Ты идешь?

Вместо организованных уроков по физкультуре Ле-Мойн предоставляет услуги полноценного фитнес-центра и персональных тренеров, здесь есть множество занятий по физической подготовке, например йога и кикбоксинг.

Но я лучше отрежу себе несколько пальцев, чем буду скакать в зеркальном зале среди осуждающих взглядов других девчонок.

– Не-а. Я собираюсь размяться на беговой дорожке на улице.

Мы прощаемся, но мое любопытство в отношении Марсо берет верх, и я окликаю ее.

– Элли? Насколько симпатичный?

Она разворачивается и продолжает идти спиной вперед.

– Сногсшибательный. Я видела его всего лишь мельком, но говорю тебе, я почувствовала это прямо здесь. – Она похлопывает себя по животу и широко распахивает свои раскосые глаза. – Может, даже чуть ниже.

Мое сердце сжимается. Обычно у самых красивых людей самые уродливые души.

Но я ведь тоже красивая? Мне все время так говорят, реже люди, которым я доверяю, и чаще те, кому не доверяю.

Возможно, я тоже уродлива изнутри.

Когда Элли удаляется подпрыгивающей походкой и бросает мне через плечо свою очаровательную улыбку, я признаю ошибку в своих суждениях. В Элли нет ничего безобразного.

Я переодеваюсь в шорты и майку в раздевалке, а затем выхожу на беговую дорожку, которая окружает двадцатиакровый школьный двор.

Из-за невыносимой влажности в это время года большая часть учеников предпочитает оставаться в кондиционируемых помещениях, но некоторые все же бездельничают на скамейках в парке, смеются и едят свои обеды. Пара танцоров отрабатывает синхронную разминку под внушительными шпилями центрального здания школы.

Делая растяжку под тенью огромного дуба, я всматриваюсь в пышную зелень парка и прорезиненные пешеходные дорожки. Те самые, по которым я гуляла с папой, когда моя голова едва доставала ему до бедра. Я до сих пор ощущаю его большую руку, которая держала мою, когда он водил меня по парку. Помню его солнечную улыбку, когда он указывал на старинную, похожую на соборную кирпичную кладку Кресент-холла и рассуждал о великолепии классных комнат внутри.

Ле-Мойн был его мечтой, которую его родители не могли себе позволить. Он никогда не расстраивался по этому поводу. Потому что он не был эгоистом даже в мечтах. Вместо этого он подарил свою мечту мне.

Я прогибаюсь в талии и касаюсь пальцами носков, растягивая и разогревая мышцы задней поверхности бедер, пока воспоминания согревают меня изнутри. Я похожа на маму: у меня темные волосы и темные глаза, но папина улыбка. Хотела бы я, чтобы он меня сейчас увидел, как я стою на школьном дворе, проживаю его мечту и улыбаюсь, как он.

Я улыбаюсь шире, потому что его мечта, его улыбка… они и мои тоже.

– Святая Богородица, как мне не хватало этой задницы.

Я резко выпрямляюсь, улыбка исчезает с лица, а тело сковывает напряжение, настолько сильное, что я не в состоянии повернуться на голос, от которого непроизвольно втягиваю голову в плечи.

– Чего ты хочешь, Прескотт?

– Тебя. Голую. На моем члене.

Я чувствую, как тошнота подкатывает к горлу, а по виску стекает капелька пота. Я расправляю плечи.

– У меня есть идея получше. Зажми свой член у себя между ног, станцуй, как Буффало Билл, и иди на хер.

– Ты такая пошлячка, – отвечает Прескотт с улыбкой в голосе, появляясь в поле моего зрения.

Он останавливается на приличном расстоянии, но недостаточно далеко. Я отступаю назад.

Его длинные волосы доходят до подбородка, светлые пряди выгорели под лучами карибского солнца, или где там он проводит лето. Если ему и душно в такую жару в рубашке и галстуке, то он этого не показывает, неспешно оглядывая меня блуждающим взглядом и заставляя нервничать.

Я не понимаю, почему девушки в Ле-Мойне борются за его внимание. У него слишком длинный нос, передний зуб кривой, а язык извивается, словно червяк, когда он засовывает его мне в рот.

– Господи, Айвори. – Его взгляд останавливается на моей груди, обжигая кожу под майкой. – За лето твои сиськи выросли еще на один размер.

Я с трудом расслабляю плечи.

– Если таким образом ты просишь о моей помощи в этом году, попробуй еще раз.

Не сводя жадного взгляда с моей груди, он сжимает длинными пальцами свой пакет с обедом.

– Я хочу тебя.

– Ты хочешь, чтобы я делала за тебя домашние задания.

– И это тоже.

От хрипоты в его голосе меня бросает в дрожь. Я обхватываю себя руками, ненавидя то, насколько заметна моя грудь. Мне противно, что он так откровенно пялится на нее, что я от него завишу.

Наконец он поднимает глаза, и взгляд останавливается на моем лице.

– Что случилось с твоей губой? Зацепилась за кольцо на члене?

Я пожимаю плечами.

– Это было очень большое… кольцо.

Он зеленеет от ревности, и это мне тоже ненавистно.

– Тебе стоит обзавестись таким же. – Я слегка наклоняю голову в ответ на его нервный смешок. – Почему бы и нет? Это усиливает удовольствие. – Ничего не смыслю в пирсинге, но не могу упустить возможности его подколоть. – Будь у тебя такое, ты мог бы на самом деле довести девушку до оргазма.

Его натянутый смех переходит в кашель.

– Подожди, – что? – Его взгляд становится жестким. – Я довожу тебя до оргазма.

Секс с ним больше похож на извлечение тампона. Одно быстрое движение, после которого остается чувство отвращения, и я стараюсь позабыть о нем, пока не придется делать это снова. Но я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему об этом, он все понимает по моему взгляду.

– Это полная хрень! – сыпет он ругательствами, выходя за рамки того, что посторонние наблюдатели сочли бы дружеской беседой.

Когда Прескотт берет меня за руку, я поднимаю взгляд на центральное здание школы и нахожу пустое окно деканата.

– Твоя мать наблюдает за нами.

– Ты лживая сучка.

Он не следует за моим взглядом, но опускает руку.

– Если тебе нужна моя помощь, то мне потребуется аванс.

Прескотт разражается презрительным смехом.

– Черта с два.

– Дело твое.

Я срываюсь с места и бегу, стараясь держаться кромки травы вдоль беговой дорожки, чтобы не повредить босые ноги.

Прескотту достаточно всего пары секунд, чтобы догнать меня.

– Айвори, подожди. – Пот проступает на его лице, пока он бежит рядом со мной. – Да ты можешь остановиться хоть на минуту?

Я останавливаюсь, упираю руки в бока и жду, пока он переведет дыхание.

– Слушай, у меня сейчас нет с собой налички. – Он выворачивает карманы своих брюк. – Но я заплачу тебе сегодня вечером.

«Сегодня вечером». У меня начинает сосать под ложечкой, но я все равно улыбаюсь и выхватываю пакет с обедом из его рук.

– Тогда этого пока достаточно.

В любом случае обед – это единственный аванс, который был мне нужен. У Прескотта в столовой безлимитный счет, так что он вряд ли останется голодным.

Он смотрит на мои босые ноги, на бумажный пакет в моей руке, затем задерживает взгляд на моей разбитой губе. Он далеко не глуп для парня, у которого проблемы с алгеброй. Скорее равнодушен. Ему безразличны мои проблемы. И к учебе особого интереса у него нет.

Все мы здесь не для того, чтобы решать квадратные уравнения или изучать биологию клетки. Мы поступили сюда ради программы по искусству, чтобы танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах и быть принятым в музыкальный колледж по своему выбору. Прескотт предпочел бы посвятить время сексу и игре на классической гитаре, а не писать доклад по истории Франции. К счастью для него, ему не нужно беспокоиться о выполнении домашних заданий. Ведь он в состоянии заплатить, чтобы я делала их за него.

Он не единственный избалованный придурок в Ле-Мойне, но я предоставляю свои услуги только тем, у кого самые большие кошельки и кому есть что терять. Мы все знаем о рисках. Если один из нас попадется, нам всем конец. К сожалению, мой маленький круг мошенников в основном состоит из Прескотта и его друзей.

И иногда некоторые требуют совсем не того, за что заплатили.

Я заглядываю в пакет с обедом, и у меня слюнки текут при виде ростбифа на хрустящем хлебе, грозди винограда и шоколадного печенья.

– Сегодня вечером где?

– Как обычно.

А это означает, что он подберет меня в десяти кварталах от школы, припаркуется на пустыре, и мы будем заниматься не только его домашними заданиями. Но именно я установила эти правила. Никаких обменов домашними заданиями на территории школы или в общественных местах. Это слишком рискованно, особенно если учитывать то, как директор следит за своим сыном.

– Увидимся на занятиях. – Он уходит, его внимание приковано к темному силуэту в окне деканата.

Он клянется, что его мать ничего не подозревает, но она ополчилась на меня с тех пор, как заняла руководящий пост в академии, когда я училась в десятом классе. Возможно, причина в моей распутной репутации или бедности. А может быть, все дело в моем выборе колледжа.

Консерватория Леопольда в Нью-Йорке является высшим учебным заведением с самым высоким конкурсом в стране, и ежегодно в него принимают только одного музыканта из Ле-Мойна. Если, конечно, вообще кого-то из нас примут. Десятки моих одноклассников подали заявки, включая Прескотта, но миссис Мак-Крекен сказала, что я лучшая. И она собиралась рекомендовать именно меня, так что я являюсь главным конкурентом Прескотта. По крайней мере, была. Без ее рекомендации я вполне могу остаться ни с чем.

Устроившись под деревом, я с жадностью расправляюсь с обедом Прескотта и уговариваю себя не беспокоиться о нем. Я понравлюсь Марсо. Он поймет, что я заслуживаю этого места. И сегодня вечером… Сегодня вечером я не сяду в машину Прескотта. Мы можем сделать его домашние задания на обочине, а если он будет против, я просто уйду. Пусть завалит свою домашнюю работу и выйдет из гонки за место в Леопольде. Я найду другого разгильдяя, чтобы компенсировать потерю дохода.

Преодолевая три мили по беговой дорожке, которая огибает заросший деревьями участок, я настраиваю свой разум и тело на выполнение этого плана.

Когда по зданиям академии разносится звонок, предупреждающий, что через пять минут начнутся занятия, я уже приняла душ, переоделась и пробираюсь сквозь толпу учеников в Кресент-холле, хотя сердце сжимается от страха.

«Тебе нужно лишь немного времени».

Уверенность Стоджи в моих силах окрыляет, а воспоминания о папином энтузиазме вызывают у меня улыбку. Будь он на моем месте, прогуливаясь по коридорам, о которых мечтал, он напевал бы себе под нос от безудержного восторга и благодарности. И я чувствую его заразительное воодушевление, которое будоражит кровь и подгоняет меня, когда я вхожу в аудиторию 1А, тот же музыкальный класс, в котором я училась в прошлом году.

Вдоль дальней стены выстроилась впечатляющая экспозиция духовых, струнных и ударных инструментов. Около шести моих одноклассников-музыкантов рассаживаются за столами в центре огромного Г-образного пространства. Если зайти за угол, то можно увидеть стоящий в нише рояль «Безендорфер». Но мое внимание привлекает мужчина в центре аудитории.

Он сидит на краешке стола и, скрестив руки на груди, мрачно и даже с неким раздражением наблюдает за группой учеников. Слава богу, он меня еще не заметил, потому что я, похоже, не могу сдвинуться с места или отвести от него взгляд.

Вопреки ожиданиям, он довольно молод, не как студент, но, возможно, ровесник моего брата. У него точеный профиль и чисто выбритая челюсть, но, судя по уже проступающей щетине, с ней едва ли справляется самая острая бритва.

Чем дольше я пялюсь, тем больше понимаю, что дело не в его лице, а в его молодежном стиле, он совершенно отличается от других преподавателей с их консервативными костюмами и сдержанностью.

Дело в его укладке: волосы короткие по бокам и длинные на макушке, и отдельные пряди падают на лоб в совершенном хаосе, словно он часто ерошит их пальцами. Кажется, что длинные ноги облачены в темные джинсы, но, если присмотреться, на нем свободные брюки, скроенные под джинсы. Рукава клетчатой рубашки закатаны до локтей, галстук тоже в клетку, но другого дизайна, который, казалось бы, совершенно не сочетается с рубашкой, но каким-то образом отлично смотрится. Образ дополняет коричневый приталенный жилет от классического костюма. Только пиджака на нем нет.

В целом он выглядит стильно: повседневно и в то же время профессионально, но с индивидуальностью, бросая вызов дресс-коду и при этом не нарушая его.

– Садитесь. – Его громкий голос эхом разносится по аудитории, отчего у меня внутри все переворачивается, но он обращается не ко мне.

Я облегченно выдыхаю, но тут он поворачивается в мою сторону, сначала впиваясь в лицо взглядом голубых глаз, а затем уже разворачиваясь всем телом, и сжимает руками край стола. Святые угодники, слово «сногсшибательный» совершенно не передает того впечатления, которое производит его внешность. Да, первоначальная реакция – это шок, но дело не только в его привлекательности. От его безусловного авторитета, твердой уверенности в себе и властности у меня перехватывает дыхание, я чувствую растерянность, и в глубине души зарождается какое-то чертовски странное ощущение.

Долгое время он невозмутимо смотрит на меня, и его темные брови сходятся на переносице.

– Вы?.. – Он бросает взгляд в коридор позади меня, затем возвращается к моему лицу.

– Вас не было на собрании персонала сегодня утром.

– Собрание персонала? – растерянно переспрашиваю я, но в тот же миг до меня доходит, о чем он говорит, и у меня начинает сосать под ложечкой.

Он думает, что я преподаватель, и теперь смотрит на меня так же, как остальные парни; его оценивающий взгляд скользит по моему телу, отчего к горлу подкатывает комок, и я в очередной раз вспоминаю о том, насколько отличаюсь от своих сверстниц и как сильно ненавижу эти различия.

Я прижимаю сумку к груди, пряча самую выдающуюся часть своего тела.

– Я не… – Прочищаю горло и направляюсь к ближайшей парте. – Я ученица. Фортепиано.

– Разумеется. – Он встает, засовывает руки в карманы и мрачно рявкает: – Займите свое место.

Мистер Марсо следит за мной суровым ледяным взглядом, и, черт побери, я не хочу демонстрировать страх. Я поспешно направляюсь к своему месту, пытаясь вернуть уверенность, которую чувствовала, когда вошла в класс, но у меня ноги подкашиваются.

Когда опускаю сумку рядом с незанятой партой, нетерпение в его голосе звучит громче и резче:

– Поторопитесь!

Я падаю на стул, руки дрожат, а сердце едва не выпрыгивает из груди. Если бы я была сильнее и увереннее в себе, мне было бы все равно, что он сверлит меня пристальным взглядом, от которого учащается пульс.

Если бы я была сильнее, то смогла бы отвести от него свой взгляд.