Читать книгу Похабная эпитафия - - Страница 3

О том, как Грир посетил школу плясуний, был ослеплён красотою начальницы Марвины и обрёл неожиданную союзницу в лице девицы Кен, коей несть числа прелестям

Вот стоял я, добрый молодец, на перекрёстке у Двух Пивоварен, где воздух густ от хмельных испарений, а брюхо урчит в предвкушении доброго густого эля, и разглядывал клочок бумаги, вручённый мне хитроумным Эдвином. Пройти надлежало не более полуквартала, но ноги мои, ведомые желудочным любопытством, сами понесли меня к трактиру «Пастбище ягнят» – заведению, скажу я вам, не из тех, где золотом вымазаны стены, а вина льются рекой. Нет-нет! Вывески над входом, зажатым меж вонючей кожевней и сверкающей ювелирной лавкой, и в помине не было, а название сей обители праведников, начертанное прямо на стене чёрной краской, столь витиевато и истёрто, что иной и не обратил бы на него внимания и прошёл мимо. Но не я.

Пока я размышлял, не зайти ли пропустить кружечку-другую, мимо промчалась ватага юных плясуний – стройных, как тростинки, но с животиками, судя по щебету девиц, готовыми взбунтоваться от голода. О, сколь жалка участь этих граций, чьи бёдра утонули в нынешних модных тяжёлых и пышных юбках, а груди и спины столь плоски, что не разберёшь, где фронт, а где тыл! Хоть личики у них и смазливые, но ночь с одной из них – увольте, лучше я проведу её в объятиях доброго бочонка, ибо бока его куда круглее!

И всё же я поплёлся за ними. Девицы, колыхаясь, будто лодки на волнах, проследовали к двери с надписью: «Школа танцев Соломона Кляра», и последняя, одарив меня взглядом, придержала дверь. Внутри же – о диво! – царила роскошь: стены, словно сливки, нежные, потолок лазурный, и повсюду – изображения танцующих красоток в позах, от которых у меня дрожь пробежала по спине!

Тут я узрел матрону – тучную, величавую, как галеон под парусами – и она, возглавляя сей храм Терпсихоры, изрекла:

– Чем могу услужить?

И взглянула на меня так, будто я блоха в её кружевном платочке. Ошиблась, глупая! А я такого не терплю.

– На празднике урожая гильдии Бирнея, – молвил я, – плясали ваши девицы. Желал бы побеседовать с одной из них. К кому обратиться? Она постучала ногтями по корсету – не впервой, видать, такие визиты.

– Интерес твой деловой… или, быть может, телесный? Я склонился к её лицу и осклабился так мерзко, что даже самому стало противно.

– И так, и эдак, милая, но тебя он не коснётся.

– О-о… – простонала она и скрылась за портьерой, озираясь, будто я змею за пазухой держу. Вскоре вернулась и объявила, что месьор Кляр меня примет.

Я ухмыльнулся уже от души.

– Да пошутил я, душенька! – Крикнул ей вслед, но старую лису не проведёшь.

Кабинет Соломона Кляра блистал золотыми буквами его имени. Сам же муж искусств увлечённо вертел перед собой юную плясунью – создание, щедро одарённое природой, но обделённое тканью одежд. Он старательно выставлял её у станка так, чтобы зритель мог насладиться всеми прелестями.

– Недурно! – Одобрил я.

– Слишком много целомудрия, – буркнул Кляр, не оборачиваясь.

Девица, ослеплённая светом из окна, косилась в мою сторону, а Соломон, холодный, как рыбий пузырь, крутил её, как кусок мяса на вертеле, выискивая самые соблазнительные изгибы.

Учитель танцев возвестил перерыв, и плясунья, потягиваясь, взметнула руки так высоко, что бедный бюстгальтер её едва не лопнул от натуги, и я тут же вознамерился: коли предложат мне здесь место – хоть подметальщика, хоть натурщика для их похабных картинок – не откажусь!

Кляр тоже одобрительно крякнул, следя за её движениями, и обернулся ко мне:

– Чем обязан?

Он был мал ростом, этот учитель танцев, но крепок, будто дубовый бочонок, с бровями домиком и острой бородкой, которая дёргалась, словно хвост кота, когда он говорил.

– Ищу одну из ваших танцовщиц, – заявил я.

Его брови взлетели, как занавес в театре перед похабным фарсом. – Увы, подобные просьбы – наш тяжёлый, ежедневный хлеб. Увы и ах!

– Да плевал я на танцовщиц! – Отрезал я. – Мне подавай девиц с грудями, как винные мехи, чтобы дух захватывало!

Кляр округлил глаза, но тут к нам подкатила та самая девица, с которой он только что упражнялся. К своему скудному наряду она добавила белые туфельки – видимо, для приличия.

– Вы про меня? – спросила она, сложив губки бантиком, а потом расплывшись в улыбке, от которой у меня заныло в груди.

Кляр крякнул, напоминая о своём существовании:

– Так кто же та, кого ты ищешь? Имя её известно?

– Знаю лишь, что плясала на мистерии гильдии Бирнея.

– О-о, тогда это дело мадам Натайр. Она отправляла наших девиц. Не хочешь ли побеседовать с ней?

– Ещё как хочу!

Девица вновь одарила меня улыбкой и подмигнула так игриво, что организм мой отреагировал подобающим образом, о коем не следует упоминать в приличном обществе.

– А ты, я смотрю, не любишь одеваться? – поинтересовался я.

– Не люблю. Но если очень настаивают…

– Совсем распустились! – проворчал Кляр. – Порой так и подмывает…

– Меня подмывает постоянно, – перебил я.

Он снова уставился на меня, словно на говорящего осла, и распахнул дверь.

А там…

О, боги! За письменным столом восседала женщина – нет, не женщина, а сама Афродита, сошедшая с пьедестала! Бывают красавицы, бывают соблазнительные формы, но эта… эта была шедевром, над которым природа и какой-нибудь горецкий бог трудились в четыре руки! Золотые волосы, уложенные с королевской пышностью, лицо – чистейшей работы алмаз, шея – лебединый изгиб, а грудь… о, эта грудь! – юная, упругая, вздымалась под бархатом платья, как паруса на ветру.

Она привстала в реверансе, назвалась… но имя её пролетело мимо моих ушей, ибо разум мой был повержен, как зазевавшийся рыцарь на турнире. Голос у неё был низкий, сочный, словно спелый персик. И когда она села, я мысленно отрёкся от всех своих хулений на длинные платья: ибо под этой тканью, насколько хватало моей фантазии, должны были скрываться ножки – точение, как у нимфы, и бёдра – мягкие, округлые, от которых слюнки текли пуще, чем от жареного каплуна.

Юная Иштар, царица небожителей, чьё имя звучало как сокровенная мантра. Иного имени ей носить не подобало.

Она поднесла мне кубок, и я, не колеблясь, приник к нему, ибо гостеприимством богинь негоже пренебрегать. Напиток был сладок, как грех, и благоухал, словно сады Шираза.

Беседа наша текла неторопливо, но голос мой, против воли, обрёл приторную учтивость, будто я читал заученные строки из трактата о придворных манерах. Мы говорили о пустяках, меж тем, как Марвина Натайр, подобно сирене, меняла позы, и каждая из них была исполнена такого коварного изящества, что ум мой всё более помрачался, а слова терялись в этом тёмном лабиринте мыслей. Она отпила из кубка и поставила его на стол: розовые персты её, полупрозрачные, словно мраморный узор, пронизанный утренним светом, резко оттенялись тёмной глазурью глиняного сосуда.

– Итак, дева, что ты ищешь… покинула пиршество в обществе твоего друга, месьор Грир? – Голос её вырвал меня из пучины рассеянности.

– Я сказал – быть может. Сие и надлежит мне удостоверить. Увы, лицезреть её мне не довелось.

– Но к чему тогда…

– Я желаю ведать, что приключилось в ту ночь, госпожа Натайр.

– Зови меня Марвина.

Я склонил голову в подобии улыбки.

– Стало быть, – продолжала она, – ты полагаешь, будто они… преступили границы дозволенного?

– Не ведаю, что там свершилось. Именно сие и жажду я разузнать. Дело в том, что друг мой… ныне пребывает во прахе.

– О, скорбная весть! Что же с ним приключилось?

– Стражи уверяют, будто он наложил на себя руки.

Марвина задумчиво прикусила губу, и в глазах её мелькнуло нечто, сокрытое от моего непосвящённого разума.

– Тогда, месьор Грир…

– Зови меня Грир.

– Тогда, Грир, к чему впутывать в сие девицу? В конце концов…

– У друга моего остались родные. Если кто-либо начнёт рыться в сём деле и отроет нечто срамное, скорбь их усугубится. Потому, коли там есть нечто нечистое, я должен о том ведать.

Она кивнула, и в этом движении была мудрость, достойная сивиллы.

– Ты прав, Грир. Я сама побеседую с девами, едва они явятся. Тебе же надлежит навестить нас завтра.

– Да будет так, Марвина.

– Прошу, – проговорила она, и голос её звучал, как шёпот в полумраке храма. Она склонилась в плавном реверансе.

На пороге я обернулся, дабы проститься. Взгляд её, исполненный некоего сокровенного знания, пронзил меня, и я застыл, лишённый дара речи. В ней было нечто, от чего чело моё покрывалось испариной, а хребет сковывал холодный пот. Прекрасная, как лик богини, она пленяла взор, но за этой красотой таилось иное – нечто, что я знал, но не мог вспомнить, словно забытую строку из песнопения.

Подойдя к лестнице, я узрел, что меня поджидают. В дальнем конце коридора, прислонившись к колонне, словно нимфа, стояла та самая девица, что гнушается излишней одеждой. Правда, ныне её убранство было несколько сложнее – видимо, кто-то настоял на приличиях.

Едва заприметив меня, она двинулась навстречу, и намерения её столь явно читались во всём её естестве, что я вновь мысленно узрел её во всей первозданной красе.

– Возьми меня с собой, – молвила она, и глаза её сверкали, как два червонца на солнце.

– Не гоже так сразу, без прелюдий, – отвечал я. – Надобно сперва познакомиться ближе.

– Так давай скорее знакомиться ближе, – парировала она, и улыбка её расцвела, словно пион в майский полдень.

– Прямо здесь?! – Воскликнул я, озираясь на возможных свидетелей.

Рассмеявшись, я потащил её вниз по лестнице. На улице она взяла меня под руку, и мы молча зашагали. Лишь выбравшись из этого вертепа танцевального искусства, она обрела дар речи:

– Если ты и вправду жаждешь знакомства, зови меня Кен. А тебя как?

– Месьор Грир, в прошлом ловец воров, ныне – к твоим услугам. Небось наслушалась вчерашних пересудов?

По её губам проползла улыбка, хитрая, как лисий хвост… У Двух Пивоварен мы свернули на север. Кен не допытывалась о цели нашего путешествия, но, когда миновали третий кабак, она ткнула меня в ребро, и намёк был понят без слов. Заведя свою спутницу в укромный угол, я заказал эля – и оказалось, что вкусы у нас схожи.

– Чудесно! На тебя и тратиться особо не надо.

– Ты на мели или просто скряга?

– Деньги водятся, милая, но расточать их на тебя не намерен.

Кен залилась смехом, звонким, как колокольчики:

– Иные кавалеры готовы купить мне всё, чего пожелаю, а ты – нет?

– Только эль. Одна знакомая девица когда-то сказала мне, что с меня денег брать не стоит.

– И была права, – кивнула Кен.

Когда трактирщик, получив медяки, удалился, она, дождавшись, пока он скроется, спросила:

– Так что ты искал у Соломона?

Я повторил ей рассказ, уже изложенный мадам Натайр.

– Не верю я тебе, – покачала головой Кен.

– Отчего же?

– Не знаю. Что-то тут нечисто. С чего бы сплетникам раздувать историю самоубийцы?

Она попала в самую точку, но ответ у меня был готов:

– А потому, что он не оставил записки, при том, что дела шли в гору, денег хватало, и в семье всё было ладно.

– Ну ладно, – протянула она, но по глазам видно было – не убедил.

Я вкратце поведал ей о сей загадочной истории и о своих предположениях, а затем осведомился:

– Случайно, не ведаешь ли ты, какие из девиц участвовали в том празднике?

– Нет, – рассмеялась Кен, – с танцовщицами я не знакома. В нашей школе два разряда: те, что облачаются в наряды, и те, что их снимают. Я предпочитаю бельё и ночные сорочки. Любая танцовщица позавидует нашему жалованью, хоть и смотрит на нас свысока, будто мы последние уличные девки…

– Вздор! Хотя их можно понять. Кому приятно быть выставленной напоказ, словно породистая кобыла на ярмарке…

– Отлично сказано, Грир! Запомню. Это льстит моему самолюбию.

– Пойдём, дитя моё, – отодвинул я пустую кружку. – Провожу тебя, куда пожелаешь, а затем займусь своими делами.

– Пойдём ко мне, и займёшься своими делами там, – игриво предложила она.

– Если не заткнёшься – получишь по заднице, – оборвал я её.

Кен откинула голову и вновь рассмеялась:

– Ох, мальчик, десятки юношей мечтали бы услышать от меня такие слова.

– И ты говорила это десяткам?

– Нет, Грир, – прозвучал её голос томно и нежно.

Так как свободного экипажа не нашлось, мы прогулялись пешком, пока не наткнулись на повозку, чей возница дремал, выпустив вожжи, предоставив кобыле волю ощипывать траву по обочинам мостовой. Кен назвала свой адрес, прижалась ко мне и взяла за руку.

– Тебе так важно найти ту девушку, Грир?

– Да, дитя моё, для меня это дело чести.

– Я бы хотела помочь. Искренне. – Взглянув в её лицо, я увидел в нём неподдельное сочувствие.

– Помощь твоя мне и вправду нужна, Кен. Ибо я даже не ведаю, ушёл ли мой друг с той танцовщицей. А если и ушёл – признается ли она в этом? Я блуждаю впотьмах.

– А что сказала тебе Марвина?

– Она просила зайти завтра – к тому времени она что-нибудь разузнает.

– Но ведь Марвина… она сводит с ума любого мужчину. Рядом с ней такая, как я, не имеет ни единого шанса. – Кен сжала мою руку. – Скажи же сейчас: «Это неправда», Грир.

– Это неправда, Грир.

– Ты бесстыдно лжёшь, – рассмеялась она – но это не важно. Допустим, твой друг ушёл с той незнакомкой. Значит ли это, что он имел на неё виды? Каким он был человеком?

Я сдвинул берет на затылок, пытаясь воскресить в памяти образ Хендри. На мой взгляд, он был примерным семьянином и вряд ли чувствовал себя уверенно в роли соблазнителя. Сие мнение я высказал Кен, добавив, однако, что никто не знает, на что способен человек в чужом городе, когда никто не видит его поступков.

– В таком случае, – промолвила Кен, играя кружевами своего платья, – весьма вероятно, что сия девица просто забавы ради водила его за нос. Наверняка завлекла в какой-нибудь фешенебельный кабачок. Все они так поступают.

Мысль сия, несомненно, заслуживала внимания.

– В последнее время танцовщицы облюбовали несколько дешёвых ночных притонов. Сама я там, правда, не бывала, но можно попытать счастья, не так ли?

Я взял её за подбородок, заставив встретиться с моим взором.

– А ты, оказывается, не лишена сообразительности, дитя моё.

Её алые, как спелая вишня, уста слегка приоткрылись, когда она провела по ним язычком, явно пытаясь смутить меня. И, возможно, преуспела бы в этом незатейливом предприятии, если бы в сей миг экипаж наш не остановился столь внезапно, что Кен врезалась носом мне в грудь. Скривив прелестный лик в негодующей гримасе, она ещё крепче вцепилась в мою руку. Я расплатился с возницей.

– Мне кажется, самое время пропустить по кубку вина, Грир. Зайдём ко мне.

– Ненадолго.

– Клянусь богами, – вздохнула она, – ещё ни один мужчина не заставлял меня прилагать такие усилия, дабы завлечь его в опочивальню. Неужели во мне нет ничего привлекательного?

– Есть. Даже две прелести.

– Хвала Юноне! Это уже что-то.

Жилище Кен не отличалось изысканностью. Взобравшись по скрипучей лестнице на второй этаж, она, порывшись в поясной сумочке, извлекла ключ и распахнула дверь. Я швырнул берет на лавку и уселся с видом завсегдатая.

– Чем угостить? – осведомилась она. – Вина? Мятного отвара?

– Сперва травяного сбора. К слову, сегодня мне так и не довелось прервать пост, потому было бы весьма любезно с твоей стороны предложить мне яичницу, – изрёк я, и добавил: – С беконом.

Аромат целебного отвара вскоре выманил меня на кухню. Кен уже разожгла очаг и как раз перекладывала со сковороды на блюдо яичницу поистине королевских размеров. Не заставляя себя упрашивать, я набросился на яство. Собрав последние крошки, я с довольным видом похлопал себя по чреву.

– Насытился? – осведомилась она.

– Угу.

– Из меня выйдет хорошая жена?

– Это смотря для кого.

– Негодник! – Рассмеялась она.

Я усмехнулся и сделал вид, будто намерен шлёпнуть её по округлостям. Кен, вместо того чтобы уклониться, сама подставилась под мою длань, отчего шлепок вышел звонким, а она вскрикнула.

Вино мы вкушали в комнате. Откинувшись с кубком в руке, я полуприкрыл очи, погрузившись в раздумья.

Погиб добрый малый.

И самоубийство исключено.

Я разверз очи и узрел Кен, восседающую на краешке ложа, подобно хищной птице, замершей в ожидании добычи. Взгляд её, острый, как клинок катары, пронзал меня насквозь.

– Итак, дитя моё, что ныне предстоит нам? – изрёк я, и голос мой звучал устало, словно перелистывание древнего фолианта.

– Мы облечёмся в пышные одежды, и отправимся в путь. Если Фортуна не отвернёт лица своего, быть может, отыщем ту, что в ту ночь скрылась с товарищем твоим, – ответила она.

Я же был измождён, и дым очага, проникший в комнату, терзал мои очи, а в чреве тлел жар от выпитого, словно угли под пеплом.

– Сей муж – мёртв, – возвестил я. – По всем градам и весям трубят, будто он сам прервал нить жизни своей, и даже шериф, наш светоч правосудия, в том уверен. Но моё знание глубже – его убили.

Кен дрогнула, будто тронутая ледяным ветром.

– Я жажду ведать, за что пресекли дни его, – продолжал я медленно. – И в поисках истины я узнал, что в сем богами забытом Лондиниуме он сошёлся с некоей девой. Я пришёл туда, где она служит, и начал вопрошать. И вот – о диво! – Некая юница, прелестная, как грех, коей несть числа поклонников, вдруг приникает ко мне, словно пиявка, и клянётся помочь в моих изысканиях. Почему, спросишь ты? Почему из всех мужей, кои готовы осыпать её златом, она избрала того, кто сам лишился хлеба насущного, кто лишь эль пьёт да яства её вкушает, словно демон чревоугодия?

Кен зашипела, как разъярённая кошка перед прыжком. Я же не дрогнул. Она вскочила, ноги её расставились в горделивой позе, будто перед схваткой.

Удар её был стремителен, как молния. Не пощёчина, нет – кулак, обрушившийся на меня с силой, достойной мужчины. Я ощутил на языке медь крови и усмехнулся.

– Я росла меж пяти братьев, – прошипела она, и зубы её сверкнули, как кинжалы. – Все – наглецы, но все – мужи. А из десятка напыщенных юнцов, что вьются вокруг меня сейчас, и одного настоящего не сыскать. И вот явился ты. О, как же жаждет душа моя отсечь голову твою телячью! Но ты не слепец. Смотри же!

И тогда она, словно сбрасывая покровы тайны, разорвала узы корсета, и одежды её пали на пол, как опавшие листья. Она же стояла предо мной, гордая и нагая, как богиня, руки на бёдрах, грудь воздета, и ни тени стыда в очах.

Чрево её трепетало от ярости, но она дозволила мне взирать, сколько пожелаю.

Я впился пальцами в колени. Ворот рубахи внезапно сдавил горло, а по хребту побежали мурашки, словно прикосновение незримого духа. Кровь струилась по подбородку, напоминая о цене дерзости.

Я поднялся и приник устами к её устам. Она же откинула голову, и взор её, полуприкрытый, сиял.