Читать книгу Стеклянный зверь - - Страница 4

Чик чирик. Чик чирик. Нервно чирикал своим криком воробей по телевизору. Не по телевизору, а в нем. За стеклянным глазом, в ядовитом сиянии. Сидел на ветке из оголенного провода и долбил клювом по мозгу. Чик чирик да чик чирик. Вот-вот сейчас лопнет и забрызгает все желчью. Они будут смотреть. Они всегда смотрят.

Они будут смотреть, как старичок в том переходе хорошо играет на скрипке. А я слушаю. Скрипка плачет стеклом. Ее смычок это заточенный луч красной луны. Он водит по струнам нервам, и они поют. Поют о восьми человеках, которых отправили в тайгу на остров. Тайги станет меньше или людей среди этих людей? Вопрос не риторический. Это уравнение, написанное мелом на мокром асфальте. Оно расплывается, пока я думаю.

Я думаю, обводя мелом канал. Не канал. Стык между плитами на полу. Инструктаж. Провожу инструктаж для тех, кто спасал меня от исторически важных событий. Почти ежедневно. Почти. Их лица расплывчатые пятна, как на старой фотографии, залитой химикатами. Они кивают. Они понимают. Пока не сгорит их контора. Или очередное перерождение после бунта. Ну, знаете. ООО станет ОАО. Или ИП. В этом духе. Смена вывески. Смена кожи.

Пусть заклинатель только пикнет. Я не шучу. Заклинатель это тот, кто шепчет из ведра с пеплом. Его голос, скрип ржавых петель. Он обещает. Он уговаривает. Он знает мое старое имя.

Я глотал эту кишку. Да. Чтобы язва излечилась сама. Логика, доступная лишь избранным. Избранным безумием. Она была скользкой, упругой, пахла озоном после грозы и чем-то металлическим. Кровью? Возможно. Я глотал, давился, чувствовал, как она бьется в моем горле, живая змея. Удивился даже доктор. А доктор был тут как тут. Сидел в углу комнаты, на моем же стуле, и чистил апельсин перочинным ножом. Его лицо было как маска из воска, подтаявшая у огня. Он смотрел на меня своими стеклянными глазами и кивал. Кивал и чистил. Апельсин истекал соком, как рана.

Интересный случай, – сказал доктор. Его голос был шепотом сухих листьев.-Аутолитическая терапия. Пожирание собственной болезни. Рискованно.

Я вытер рот. Во рту остался вкус меди и статического электричества. Не рискованнее, чем дышать этим воздухом – прохрипел я.

Доктор отрезал дольку апельсина, протянул мне. Вместо мякоти там были шестеренки, мелкие, покрытые рыжей слизью. Я покачал головой. Он пожал плечами и сунул дольку себе в рот. Раздался хруст. Стеклянный хруст.

Чик чирик. Воробей в телевизоре взъерошился. Его клюв стал длиннее, острее. Он долбил в экран, и от ударов по стеклу расходились паутинки. Он хотел вырваться. Или впустить меня внутрь. В тот мир, где всегда день и по траве бегают механические зайцы.

Я поднялся с пола. Ноги были ватными. Голова чугунной болванкой, раскаленной докрасна. В горле застрял комок. Та самая кишка. Она шевелилась.

Подошел к окну. За окном город. Море огней. Но не живых. Мертвых. Это были фосфоресцирующие пятна на разлагающемся теле ночи. Они пульсировали в такт невидимому пульсу. Где-то там была река. Клетка. Стеклянные осколки в кармане жгли плоть. Напоминали.

Я повернулся к комнате. Она была не моя. Просто место, где я остановился. На столе бутылка с мутной жидкостью. Не водка. Нечто, что собирал по каплям с протекающих труб. Настойка на ржавчине и отчаянии. Я отпил. Горело. Не так, как спирт. Горело, как кислота. Смывало вкус кишки. Ненадолго.

В углу, у печки, сидел он. Второй я. Тот, что из кочегарки. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на меня. Его глаза были пустыми колодцами.

Боги – прошептал он моими же губами. Мне надо встать.

Заткнись, – сказал я. – Ты уже встал. Мы оба встали. И куда это нас привело?

Он покачал головой. Из его рта посыпалась серая пыль. Пыль этого места.

Они ищут тех двоих, – сказал он. – А те двое – это мы.

Нет – возразил я. – Те двое это они. А мы – это мы. Или наоборот. Какая разница.

Чик чирик. Телевизор взорвался светом. На секунду экран стал белым, ослепительным. В этой белизне я увидел ее. Тайгу. Мокрую хвою. Утренний туман над ручьем. Запах, от которого щемит сердце. Запах дома. Которого нет.

Потом изображение вернулось. Воробей лежал на брюшке, лапки к верху. Из клюва текла струйка желчи. Она растекалась по экрану, заливала все кислотным желтым светом.

Старичок в переходе продолжал играть. Но теперь это была похоронная мелодия.

Я подошел к двери. Пора. Возвращаться уже поздно. Да и некуда. Остается только идти. Вперед. Сквозь эти сумерки, что длятся вечность.

Я вышел на лестничную клетку. Лампочка мигала, отбрасывая пляшущие тени. На стене кто-то нарисовал мелом паука. У него были человеческие глаза. Он смотрел на меня. И подмигнул.

Спускаясь по ступенькам, я услышал за спиной влажный шорох. Оборачиваюсь. Из под двери моей комнаты выползала та самая кишка. Она извивалась, как червь, оставляя за собой слизистый след. Она ползла за мной.

Я ускорил шаг. Она тоже. Ее упругие, мускулистые сокращения отдавались в висках глухими ударами. Я почти бежал. Она почти летела.

Я выскочил на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, как влажная тряпка. Пахло гарью, мазутом и… мокрой хвоей. Снова.

Кишка выползла за мной из подъезда, свернулась клубком на асфальте, а потом начала раздуваться. Набухать. Из нее прорастали щупальца. Полупаук, полуосьминог. Но теперь из моей плоти. Из моего отребья.

Она смотрела на меня своими человеческими глазами. Моими глазами.

Ты не кормишь – прозвучал в голове знакомый голос. – А кто же будет?

Я полез в карман. Нащупал осколки. Они были обжигающе холодными. Я вытащил один, тот, что круглый, как слеза.

На, – прохрипел я. – Покушай, тварь. Съешь мое прошлое.

Я швырнул осколок в кишку. Он впился в ее слизистую плоть. Раздался шипящий звук. Пахнуло озоном. Кишка затрепетала, извилась, начала сжиматься. Ее щупальца почернели, иссохли и отвалились, превратившись в пыль.

Через мгновение на асфальте лежала лишь маленькая, сморщенная, безобидная веревочка. И сверкал осколок стекла.

Я подошел, поднял его. Он снова был теплым.

В кармане позвякивал его брат. Новая музыка. Новые боги на ушко шепчут.

Иди, братец. Иди. Впереди еще много сумерек. И красная луна смотрит на тебя, не моргая. И улыбается. Всегда улыбается.