Читать книгу Реставрация душ Агафья - - Страница 3

Осень стоит тревожная, словно вся земля русская затаила дыхание в ожидании беды. Она пришла не с внезапными заморозками, а подкралась в обличье неестественного, затяжного тепла. Сентябрь стоял душный, медовый, пропитанный густым запахом перепревающей листвы, дымом от палов и далекой, невидимой грозы, что вечно копилась на горизонте. Леса вокруг деревни, обычно уже одетые в багрец и золото, стояли чахлые, будто уставшие от долгого лета. Листья на березах жухли, не успев пожелтеть, и опадали тихо, безрадостно, словно перья с больной птицы.

В народе шептались. Старики, сидя на завалинке у часовенки Николая Угодника, качали головами, посматривая на белесое, выцветшее небо.

«Не к добру это тепло, ворчал дед Архип, бывший пасечник, вытирая сухими, как веточки, пальцами набрякшие веки. Земля спать хочет, а ее не пущают. Озябнет она, зиму проспит злую, да весной и не проснется».

– Ты бы, Архип, помолчал, огрызалась на него Арина, солдатка, растившая одна троих внуков. И без твоих страхов тошно. Цены на хлеб опять поднялись, соль золотая. Слышала, в губернии опять бунт был? Мужики волю свою требовать вздумали, да казаков на них напустили…

– Воля… фыркал третий собеседник, дьячок местной церквушки, человек нестарый, но уже обрюзгший от безделья и плохого брага. Царь-батюшка манифест подписал, а они, неблагодарные, еще и недовольны. Умрут все, как мухи, без барина. Порядка не знают.

Эти разговоры долетали и до избы иконописца Семёна, что стояла на отшибе, у самого леса. Изба была крепкая, пятистенок, с резными наличниками, что сам хозяин вырезал в долгие зимние вечера. И хоть жили небогато, но жили своим трудом, с достоинством. От этого достоинства, от чистоты выскобленного до белизны пола, от запаха древесной смолы, льняного масла и сушеного чабреца в сенях от всего этого веяло таким покоем и миром, что тревожные сплетни будто разбивались о его стены, не в силах просочиться внутрь.

Но тревога была повсюду. Она витала в воздухе, густом и сладковатом, как перебродивший мед. Она читалась в глазах мужиков, возвращавшихся с барщины у нового помещика немца, человека жестокого и скупого. Она слышалась в надрывном звоне колокола, что звал к обедне, звоне слишком частом и тревожном для размеренной деревенской жизни.

В этой избушке, в низкой, приземистой горнице, за большой печью, устроилась своя вселенная. Здесь пахло иначе. Здесь воздух был густым, почти осязаемым, съедобным. Здесь пахло святостью и трудом. Пахло яичной темперой.

Семён, мужчина около пятидесяти с бородой и спокойными, мудрыми глазами, склонился над дубовой доской, загрунтованной левкасом. В его больших, мозолистых руках, казалось, не предназначенных для тонкой работы, курант гладкий речной камень двигался плавно, почти нежно, растирая на стеклянной плите кусочек лазурита в драгоценную, небесно-синюю пыль. Звук был мягкий, шелестящий словно песочек пересыпался. Это был звук терпения. Звук молитвы.

А у окна, на низкой дубовой скамье, сидела его дочь. Агафья.

Она была уже не девочкой, но еще и не вполне женщиной. В ее облике странно сочетались хрупкость и невероятная внутренняя сила. Невысокая, тонкокостная, она казалась хрупкой, как зимний узор на стекле. Густые волосы цвета воронова крыла были заплетены в одну тугую косу, лежавшую на плече. Лицо с мягкими, но четкими чертами, с высокими скулами и упрямым, маленьким подбородком. Кожа поразительной белизны, матовая, словно фарфоровая, на которой малейшее волнение проступало нежным румянцем с родинкой на щеке. Но главное были глаза. Глаза цвета василькового поля в самый ясный полдень. Глубокие, огромные, с длинными темными ресницами. В них светился то тихий, сосредоточенный свет, то вспыхивала упрямая искорка. Взгляд у нее был прямой, открытый, но в его глубине таилась какая-то древняя, недетская печаль.

На ней было простое домотканое платье серого цвета, поверх темный передник. На ногах грубые, но аккуратно сшитые башмаки. Никаких украшений. Лишь на безымянном пальце правой руки простое серебряное кольцо. Неброское, но удивительной работы. Васильки, выкованные из серебра, были переплетены стеблями. Оно казалось древним, будто вобрало в себя холод лунного света и тепло бесчисленных прикосновений.

Ей подарила его мать, которая в свою очередь, получила от игуменьи обители. Будучи беременной Агафьей, Мария тяжело заболела лекари разводили руками. В отчаянии она совершила паломничество к святому источнику. Исцелилась. Игуменья вручила ей тогда это кольцо: «Носи во здравие. Родится дитя передай». Агафья часто ловила себя на том, что в минуты задумчивости или волнения ее пальцы сами находят холодный металл, перебирают знакомые выпуклости цветков. Оно успокаивало.

Но сейчас ее руки были заняты другим. Она пряла. Прялка старинная, липовая, темная от времени, гудела под ее ладонью мерную, убаюкивающую песню. Пальцы Агафьи, ловкие и быстрые от работы с кистями, так же умело обращались с куделей и веретеном. Серая, дымчатая шерсть мягко ложилась в ровную, прочную нить. Это было ее отдохновение. Строгий канон иконописи, точность линий, яркость пигментов все это оставалось там, за спиной, у стола отца. Здесь же был простой, ясный ритм. Рождение нити. Из хаоса волокон в порядок и прочность.

Она любит это занятие, в нем была какая-то правда тепла, уюта, простой житейской необходимости.

– Отец, лазурит-то нынче какой ядреный, нарушила она тишину. Голос у нее был невысокий, грудной, удивительно мягкий для ее внешней строгости.

Семён оторвался от своей работы, посмотрел на дочь теплым взглядом.

–Купец Федот Игнатьич привез. Дорого берет, ох, дорого… Видишь, какой чистый цвет? Словно кусочек неба в руки взял.

– И небо нынче не такое ясное, тихо заметила Агафья, глядя в окно на блеклую, выцветшую синеву.

– Точно, дочка. Точно, вздохнул Семён. Мир помутнел. Смутное время настало. Слышишь, о чем на улице говорят?

– Слышу, кивнула она, не прекращая движения рук. Про волю, про бунты… Боюсь, отец, эта воля кровью умоется. Мужик барина свергнуть хочет, а как сам хозяйствовать будет не знает. Голод и мор настанут.

– Умница ты у меня, с гордостью сказал Семён. Все видишь, все понимаешь. Не в барской усадьбе дело, не во власти. А тут, он ткнул себя пальцем в грудь. В сердце человеческом порядок наводить надо. А оно, сердечко-то, куда как сложнее и иной раз куда темнее.

Из-за занавески, отделяющей горницу от спального угла, появилась женщина. Мария, мать Агафьи. Невысокая, полная, с добрым, усталым лицом и небесно-голубыми глазами, только притушенными годами и болезнью. Она опиралась на палку, но в ее движениях была привычная хозяйская уверенность.

– Опять мир на брань да на распрю обсуждаете? голос у нее был тихий, хрипловатый, но в нем звучала незыблемая твердость. Лучше бы за стол собирались. Уха из щуки сегодня, Мирон с утра на реке постарался. И хлеб из печи скоро пора вынимать.

– Сейчас, матушка, улыбнулся Семён. Краску добью.

– Агаша, ты бы хоть передник сняла, обратилась Мария к дочери. Вся в шерсти. Красавица моя, а не прибирается.

Агафья улыбнулась, но не двигалась с места. Ритм прялки был для нее важнее.

– Ничего, мама. Доделаю моток.

Мария покачала головой, но с любовью посмотрела на дочь. Она была ее главной гордостью и тайной тревогой. Слишком уж особенной она росла. Слишком много видела и чувствовала.

Агафья задумалась, в её взгляде появилась отстранённость, ушел куда-то вглубь в себя. Она всегда чувствовала больше, чем другие. Не только настроения людей, но и какую-то смутную боль самой земли, тревогу, что витала в воздухе. Иногда к ней приходили соседки не за советом, а просто посидеть рядом, поплакать в подушку. И им после этого становилось легче. Они говорили: «Возле Агаши так спокойно на душе». Она и сама не понимала, почему так выходит.

Однажды, прибежала соседская девчонка, вся в слезах малыша своего, полугодовалого, укачать не может, кричит, заходится. Агафья взяла его на руки, прижала к плечу, где обычно лежала ее коса, и тихо, почти беззвучно начала напевать старинную колыбельную, что пела ей мать. Младенец затих, уткнулся носиком в ее шею, и через мгновение уснул. А Агафья в тот миг ясно, до боли, ощутила его дискомфорт мокрые пеленки, режущийся зуб, страх от громкого звука, что раздался на улице. Она интуитивно уняла эту боль, просто будучи рядом. Она сама тогда испугалась этой странной остроты чувств.

Их уединение нарушил скрип калитки. Во двор вошел старший брат Агафьи, Мирон. Парень лет двадцати пяти, широкий в плечах, с открытым, простодушным лицом, теперь помрачневшим от забот.

– Батя, кивнул он отцу, скидывая шапку. Агаша. Мам. Опять немец зверем кидался. Из-за копны сена чуть до драки не дошло. Говорит, плохо работаем. А сам на нас, как на скотов, смотрит.

– Успокойся, сынок, Семён отложил курант. Гнев плохой советчик. Садись, поешь чего-нибудь. Мать уху сварила.

– Не до еды, Мирон тяжело опустился на лавку. По деревне говорят, из Москвы гости какие-то приехали. Не купцы, не чиновники… К помещику в усадьбу прямиком направились. Видные такие, в дорогих кафтанах, а глаза… Холодные глаза. Словно не люди, а идолы каменные.

Агафья вздрогнула. Прялка замерла. По ее спине пробежал холодок, не связанный с погодой. Она невольно потеребила кольцо на пальце. Оно вдруг показалось ледяным.

– Кому мы нужны? пожала она плечами, стараясь казаться равнодушной.

– То-то и оно, что никому, хмуро ответил Мирон. Тем и страшно.

Прошло может быть полчаса. Тревожное ожидание повисло в воздухе избы. Даже Семён перестал растирать краски, прислушиваясь к звукам с улицы. Агафья пыталась снова взяться за прядение, но нить рвалась, пальцы не слушались. Мария нервно перебирала складки своего передника.

И тогда они услышали. Четкий, мерный стук копыт по высохшей грязи деревенской улицы. Не разухабистый, как у местных, а с казенной, неумолимой ритмичностью. Стук замер у их калитки.

Сердце Агафьи екнуло и замерло.

В дверь постучали. Не по-деревенски не ладонью, а словно металлом о дерево. Три четких, отрывистых удара. В них не было просьбы. Был приказ.

Мирон вскочил, интуитивно приняв оборонительную позу. Семён медленно поднялся, отряхнул руки о передник. Мария сделала шаг к дочери, заслоняя ее собой.

– Открой, сын.

Мирон отодвинул тяжелую дубовую задвижку. Дверь распахнулась.

На пороге стояли двое. И вся уютная, наполненная мягким светом и знакомыми запахами вселенная Агафьи вдруг съежилась, померкла, отступила перед ними.

Первый мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухощавый, в отличном сюртуке темно-серого цвета, не по-деревенски скроенном. Лицо длинное, аристократическое, бледное, с тонкими, плотно сжатыми губами и высоким лбом. Но главное – глаза. Светло-серые, почти бесцветные, холодные и пронзительные, как январский лед. Они медленным, оценивающим взглядом окинули горницу, скользнули по иконам в красном углу, по инструментам Семёна, задержались на его лице и, наконец, упали на Агафью. Взгляд был тяжелым, давящим, словно физическая гиря. В нем не было ни любопытства, ни доброжелательности лишь холодный, отстраненный анализ.

Второй помоложе, лет тридцати. Тоже хорошо одетый, но с лицом заурядным, сливающимся с толпой. Его руки были спрятаны в карманах, а взгляд блуждал где-то по углам, словно отмечая все выходы, все особенности помещения.

Воздух в избе мгновенно заледенел. Даже Мирон, обычно такой решительный, сжался под этим ледяным взглядом.

– Семён Васильевич? —произнес старший. Голос у него был ровный, тихий, но с металлическим оттенком, который резал слух. Он не представился.

– Я, Семён сделал шаг вперед, пытаясь заслонить собой жену и дочь. Чем обязан?

– Мы от Общества истории и древностей российских, сказал незнакомец, и в его голосе прозвучала слабая, почти издевательская усмешка. Слышали о вашем мастерстве. И о… необычных талантах вашей дочери.

Агафья почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Она инстинктивно прижала руки к груди. Они знают. Но как?

– Не понимаю, о чем вы, твердо сказал Семён, но суставы его пальцев, резко побелевшие от того, как он сжал кулаки, выдавали его с головой.

– Не скромничайте, холодно парировал незнакомец. Его спутник тем временем незаметно сделал шаг в сторону, блокируя выход. Мир жесток к таким, как она. Мы предлагаем защиту. Покровительство.

В его устах слово «покровительство» прозвучало как угроза.

– Мы ни в чьем покровительстве не нуждаемся, голос Семёна зазвенел. Живем своим трудом, Бога молим. Никому не мешаем.

– Ошибаетесь, ледяным тоном возразил гость. Вы уже мешаете. Сам факт ее существования… беспокоит определенные круги. Мы можем обеспечить ей безопасность. Развитие ее дара. Взамен ее сотрудничество.

– Какое сотрудничество? вырвалось у Агафьи. Она сама удивилась своему голосу.

Серые глаза вновь уставились на нее, заставляя съежиться.

– Это обсудим позже. В более подходящей обстановке. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яду. Мы не будем вас забирать в Москву. Мы построим вам здесь, на вашей земле, новый дом. Большой. С просторной, светлой мастерской для мастера Семёна и для вас, Агафья Семёновна. Вы будете жить в привычном кругу, но под нашей защитой.

Семён, Мария и Мирон переглянулись в изумлении. Такого поворота они не ожидали.

– Мы не нуждаемся в ваших домах, снова попытался сопротивляться Семён, но уже без прежней уверенности. Предложение было более чем щедрым.

– «Сие не обсуждается, – отрезал незнакомец, и в его голосе зазвенела сталь. – Сие есть условие нашей… дружбы. Он снова устремил холодный взгляд на Агафью. – Задача ваша будет двоякой. Во-первых, вы займётесь кружевным искусством для высшего общества. Ваши работы, с их тонкостью и старинными узорами, откроют вам двери в самые закрытые салоны и будуары. Станет вашим, так сказать, светским прикрытием. Во-вторых, – его голос понизился, став тише и опаснее, и в сем главное, сообщать нам о видениях. О тех озарениях, что ниспосланы вам. Особливо о тех, что касаются… государевой стабильности. Будущих судеб страны.

Агафья почувствовала, как у нее замирает дыхание. Они хотят сделать из нее инструмент для политических игр.

– Я… я не могу управлять этим, прошептала она. Это приходит само.

– Научитесь, последовал безжалостный ответ. Или мы найдем способ помочь вам научиться.

И тогда, как будто по какой-то невидимой команде, фигура в дверном проеме сдвинулась, пропуская еще одного человека.

Он вошел в избу, и стало казаться, что в горнице стало тесно от его присутствия. Это был молодой мужчина, лет двадцати пяти. Высокий, широкоплечий, в простом, но добротном армейском сюртуке, с аккуратно подстриженными темными волосами и лицом, которое трудно было бы назвать красивым, но которое невозможно было забыть. Лицо с резкими, угловатыми чертами, скулами, на которых застыла суровая сдержанность, и упрямым подбородком. Но главное глаза. Темно-карие, почти черные. Глаза, в которых читалась не жестокость, а усталость. Усталость от того, что им пришлось повидать. И в самой глубине этих глаз искра чего-то живого, что еще не успело погаснуть под давлением той жизни, которую он вел.

Он стоял по стойке «смирно», руки по швам, но взгляд его не был рабским. Он был внимательным, оценивающим. Он скользнул по перекошенному от гнева лицу Мирона, по побелевшему, но непокорному лицу Семёна, по испуганному лицу Марии и на мгновение задержался на Агафье. И в его взгляде не было того леденящего холода. Было скорее… сожаление. И любопытство.

– Это Илларион, голос старшего незнакомца прозвучал как удар хлыста. Он будет обеспечивать вашу безопасность. С сегодняшнего дня он будет жить с вами. Присматривать так сказать…

Тишина повисла в воздухе…

Агафья встретилась с Илларионом взглядом. Васильковые глаза столкнулись с темными, бездонными. Она искала в них злорадство, надменность, угрозу и не находила. Видела лишь ту же настороженность, что и у нее, и ту же тяжелую, вынужденную покорность обстоятельствам. Он был их стражем.