Читать книгу Княжна Ольбора - - Страница 2

Тихо было в детинце, но не пусто. Тусклый свет факелов дыхал на камни, и тень их лезла по выемкам стен, как будто сама стража дремала меж щелей. Я стоял у двери хранилища, держал перо и свиток, и взор мой счёл обязанность упорядочить, что было и что будет; ибо летописца неволит долг – свести слова в меру и правду.

В ту ночь совет собрался скорым часом, не дожидаясь зари. Бысть жрицы в чёрных накидках, старейшины с седыми капюшонами и князь Гориславич в плаще, что пахнул железом и жжёной кожей. Княжна Ольбора стояла у порога хранилища, лицом ровна, рука её держала свиток – не для чтения, а как ладонью опору. Волхв Стожар, весь в складках робы и в запахе ладана, шёл медленным шагом и чуть прикрывал глаза, как будто ночь для него была иной видимой тайной.

Хранилище – подвал старый, сводит полутаблицей, и камень там холоден. Вещи древнего рода покоились в сундуках, в кедровых ящиках и в мешках, где осыпалась пыль старых летописей. В углу на каменном постаменте лежал свиток Завета, завернут в холст, зажат тлённой лентой; рядом, на простом столе, покоился Ключ-береста – тоненькая, свернутая полоска коры, связанная красною нитью, знак и символ власти Белоярины.

Речь шепотная, речь церемониальная: начался обряд, которому потому и имя – «шепот», что он есть память насущная, повторение слов, дабы передать знание и чтобы слышали многие. Старшая жрица по велению князя отверзла свиток; слушать велено было всем, и сводилось дело не к чуду, но к свидетельству: кто явился носителем закона и кто свидетель его. Bыло произнесено сдержанно:

«Завет сему роду дан есть не для сует; он есть свидетельство памяти, он есть символ правды. Ключ-береста – знак родовой: при нём правота держится, при нём договоры помнятся, при нём имя князя утверждается. Аще свиток сей сопрёт или исчезнет, да будет весть о том, и суд родовой изыщет правду по знакам, что оставят руки человеческие».

Слова гремели не громко; их смысл, однако, тяжёл как крыло. Жрицы ткнули пальцем в свиток, дунули в кадило, и дым сперся, делая лица бледнее; каждый, кто стоял, приложил ладонь к коже свитка или к ключу, отмечая своё свидетельство (взаимообязательство – не жест, а акт права). Я записал имена тех, кто прикасался, и поставил время – ночь, что следовала за вестью о хомогорах.

Когда показали бересту, Ольбора подняла её с острожностью. Была она мала, трудна на вид, с узлом красной нити. Волхв взял бересту в пучку пальцев и перебрал её, как бы считая узлы времени. Тогда и явилась несообразность: нить на бересте была не так туго завязана, как в старых обрядах; замок сундука был невредим, замочная скважина – чиста. Никого не слышали – и в то же время свиток исчез.

Пошло слово, спор старейшин. Рече один знатный муж: «Не возвещать весть в путь – благо, дабы враг не ведал слабости». Другой отвечал, и гнева в слове его было мало, а печали много: «Скрывать нам будет обман для наших союзников; без правды – гости отшатнутся». Князь молвил тихо и сурово: «Нам не быть ни трусам, ни гордым глашатаем; нам быть мудрым. Кто прячет правду, сеет страх. Приготовлю отряд – да буде путь, и кто возглавит его, тот несёт имя рода. Ольбора пойдёт; но не одна: надзиратель от дружины пойдёт с нею, дабы никто не сказал, что род сдался словам».

В толпе послышался шорох – не все рады были, кто слышал повеление. Ольбора не отвергла приказа. Лицо её, украшенное молодою строгостью, не дрогнуло; в глазе – отвага и боязнь, что сродни долгу. Я видел, как она сомкнула пальцы, и её кисти побелели. Ей ведомо было, что вести войско – иной крест, нежели читать и хранить свитки; но слово князя – вес, и она готова была нести его, хоть бы и за себя самой отдать честь.

Волхв подошёл к Ольборе тихо, как шаг ветвей, и, когда старейшины расселися по своим скамьям, сказал ей тихо, едва слышно для других: «Смотри не наружу; мя там следы иные. Взлома нет; рука, взявшая бересту, знала, где скрыть; и осталась следа, что не видима на свету, но видима очам, коим открыта память».

Ольбора прижала к груди свиток; я видел, как губы её поджались. Волхв сложил пальцы и указал на нить, затеянную вокруг бересты. Он молвил далее, тихо и ровно: «Коль бысть взлом извне, бысть скол на замке и пыль в щели; а здесь – ни трещины. Иной знал песнь запирания, и иной мог отнять бересту, не сломав печати. След на нити – тонкая, как волос, резка; резал её не кто иной, как рука, что привыкла к узлам родовым».

Старейшины слушали и молчали. Кто-то вспомнил давнюю смуту, кто-то – уроки права: молчание о родном преступлении – наказуемо иначе, нежели открытая измена врага. Так возникли вопросы: кто в кругу имел доступ к хранилищу ночию? Кто держал ключи в руках? Какая душа могла знать узел сей и тайно его перерезать, чтоб не повредить кожи замка?

Князь поднял пальцы – знак к порядку. Повелел он собрать список людей, допущенных к тайнам; повелел он отобрать надзирателя от дружины, крепкого и умного, кто не уяжет в причтах. «И поедет Ольбора, – рече он, – не для чести, но для долга; а надзиратель пусть будет строг, дабы не палить имунов и не дать врагу примету нашей слабости. Выслушайте меня: я не дам, чтобы страх правил вместо права. Мы пойдем искать истину, и кто скажет нам ложь, тот ответит по закону».

Имя надзирателя назначено было – старый дружинник, ученый у стен, зовом Сережа, кто служил при князе и знал путь судейства. Жданко, стрелец молодой, выказал дерзость: «Пусть мне дадут лозу, и я иду с ней; от того, кто берет бересту, я бы требовал ответ в мече». Князь жестом усмирил юность: не меч – а суд, молвил он; но юная вспышка выдала, как близки сердца людей к горечи.

Перед тем, как отряд сформировался, Волхв подвел Ольбору в сторону храма хранилища. Его глаза, почти лишённые света, смотрели на неё с неким теплом, и он сказал мало – но то мало звало к вниманию: «Слушай: есть у Завета строки, коих не все держат в памяти. Быть может, забытое слово нам откроет след. Помни старую формулу – не для того, чтоб запугать, но чтоб узреть, где скрыт след родной». Он наклонился и произнёс строку, которой, казалось, не помнил никто более:

«Аще кто из ближних вынет бересту, да не будет свидетелей троих, имя его неявно сойдёт; и признается он по узлу, что обращён внутрь, а не ко всем, и по резу нити, что перерезан изнутри».

Эти слово упали, как камень, и в них лежала не просто старина, но ключ: перерезанная изнутри нить – знак действия того, кто держал бересту в руках своей, знавшего, как прятать след. Ольбора в тот миг поняла, что подозрение ныне, как и прежде, не может падать на чужих лишь; временами враг сидит на родном пеге, и для него нет нужды ломать замок.

Наутро над детинцем стоял густой мороз; воздух отдал звоном, как припомнившее копыто. Отряд был готов; люди взяли обеды, луки, щиты и свитки для писца. Князь дал последнюю увертку: молитвы – и путь. Ольбора вышла первой, под бантом, и Сережа встал при ней, на смотру; Волхв отдал ей узел бересты, как бы передавая бремя, и только он знал, что в слове его таится след. Я смотрел вслед им и думал, что каждая дорога ныне тяжка: не только сырость пути, но и тягость подозрений; ибо тех, кто держит ключ, ныне подозревали ближних.

Когда двери детинца сомкнулись, я последний зафиксировал час отправления и место: путь к Криволесью и дальше – на юг, где свидетелей ждать трудно. Но слово Волхва еще звучало у меня в ушах, и я запомнил его как метку: перерезана изнутри. В том слове был и укор, и указ; и кто бы ни был взявший бересту, он знал, как делать так, чтобы никто, кроме тех, кто владал узлом родовым, не узнал следа.

Так и кончилась советная ночь: дело вышло в путь, а в слове старого волхва лежала нитка, что великая правда могла бы распутать. Вопрос один остался, и он висел над нами, как колокол в безмолвии: кто из ближних научился резать нить изнутри?

А старица жрица, взглянув на пустое место, где прежде держался свиток, шепнула, едва слышно: «Не всяк, кто держит ключ, рожден для веры», – но это было более молитвой, нежели ответом. И волхв подхватил её слово иначе, тихо, да так, что слышала лишь Ольбора:

«Аще кто из ближних вынет бересту, да не будет свидетелей троих, имя его неявно сойдёт; и признается он по узлу, что обращён внутрь, а не ко всем, и по резу нити, что перерезан изнутри».