Читать книгу Княжна Ольбора - - Страница 4

Рассвет пришёл не тихо: он поднялся серой плитой, и крыши горшечных домов взяли на себя свет, будто щиты, что приняли на лезвие утренней зари. Я стоял у ворот Ладимира, перо в пазухе, и видел, как город собрался зрить путь – не для праздника, но для провожания; люди шли немногословно, плечом проводили, взгляд их был тяжёл, как мешок с зерном. Ветер резал щеки; в нём звучал запах дыма от причала и холодной земли. Так и начался путь наш: не с клича, но с взгляда народа, что провожал нас медленно, будто боялся нарушить молитву своей судьбы.

Князь Гориславич стоял на ступенях, в плаще, что пахнул железом и жженой кожей; лицо его было ровно, но в нём лежало то тяжкое ведение, что даёт многолетняя власть. Он ожидал, как и следовало князю, не показывая ни страха, ни лишней мягкости. Ольбора пришла к нему тихо; платье её было застёгнуто просто, волосы убраны, лицо ровно – но кисти рук слегка дрожали.

Князь подал ей руку, и то был не жест простого ласкания, но чинный акт: он взял её ладонь обеими руками, посмотрел прямо в глаза и рече голосом, что держал удар и тепло одновременно:

– Се ты идёшь не для украшения, но для дела рода. Носи имя без праздности; помни закон и обряд. Да не будет тебе лёгкой дорога – но не одна ты пойдёшь. Приими сию врочку – знак моего слова и заручение. Кто упрётся на имя Белоярины, тот и на меня станет.

Он достал малую сукну, на ней вышит был знак рода – простая петля нити, что видится лишь вблизи. Князь привязал ткань к оголовью седла Ольборы, как бы заручая её перед дорогой: не печать власти, а слово отца. Затем приложил ладонь к её лбу – не как заставление, но как благословение – и молвил короче:

– Помни старую формулу: не суди скоропалительно; закон – стальной меч, и им режутся и ложь, и правда. Иати с тобою власть моего слова.

Ольбора ответила мало – наклонилась, приняла знак и вставила его под плащ. Её губы сжались так, что костяшки побелели; в жесте том было не только послушание дочери, но и обещание: не подвести.

При воротах уже собрались те, кто должен был идти с нею. Первым явился Жданко стрелец, молодой, с щекой, где была старая зарубка – знак почти подвига. Он входил в разговоры громче, чем положено молодому человеку, и рече скоро, чтобы все слышали:

– Пусть их ловят на дороге; я же скажу – кто взял бересту, тот получит ответ в стали. Я шил лук и стрелы, и нет мне славы лучше, как рубить измену.

Слова его были резки; в них билась юная горячка, что годится в битве, но не во взвешенном суде. Ольбора посмотрела на него ровно; в взгляде её не было злобы, но было удержание:

– Суд не меч, – молвила она тихо. – Нам важна правда, не месть.

Жданко насмешливо рассмеялся, но не воскликнул; в том смехе слышалось не презрение к ней, а удивленье: княжна говорит как воин, что ли? Твердило же, ремесленник наш, подошёл с держанием иных годов: руки его были влекомы работой; на поясе висел молот и пила, и в складках плаща – обрывки шкур и мотки ниток. Лицо у него было смиренно, но глаза бодры.

– Что нам мниться, – молвил Твердило ровно. – Следы не любят громыху, а правду любят терпение. Рука мастера видит узел, что и волхв показал: рез изнутри – ремесленник может узнать. Не спеши к мечу, Жданко; прежде смотри и щупни.

Жданко сердито усмехнулся: мол, ремесленник советует не рубить. Между ними взникла лёгкая искра – не вражда, но столкновение укладов: честь и меч против точности ремесла.

Хмур же стоял в тени ворот, как бы вне света: бродник с Мутных Погостов, лицо его было сшито временем, глаза остры, как тонкая корка льда. Он молчал, и в молчании том была сила: он оглядывал дорогу, землю, рубцы на камне и трещины в ветвях. Никакого слова он не говорил, но взгляд его говорил: путь знаем не по крикам, а по следам.

Князь дал последние наставления: не судить без знака, не показывать слабости вражьим очам, хранить бережно уйму свидетелей. Он сказал ещё одно, что было важно для Ольборы: да упомянет она присягу ремесленников и жриц, да будет мирный суд, ибо народ устал от кровопролития. И повелел он Серёжу, надзирателю, идти с ними, дабы порядок не слепился в гневе.

Когда отряд вышел из ворот, город вздохнул, и двери за ними сомкнулись с тяжким гулом. Мы шли быстро сначала, по дороге, что вела к Криволесью; снег ещё держался в лощинах, а воздух был твёрд, как металл. Жданко напирал в корчах, подхвачивал слова и тянул разговор, как возница верёвку; Твердило шёл спокойно, то и дело поглядывая под копыта лошадей; Хмур шагал тихо, глядя на землю.

Путь был недалёк от детинца, когда мы нашли первый неприятный след. На обочине лежала разбитая телега, ось её поломана, колёса разбросаны; в крови были пятна – не свежие, но не старые; кто-то вытащил грузы. На покорёженном брусе был вырезан знак: похоже на метку хомогорцев – два пересекающихся рога, но исполнение иное: линия одна была не ровной, а с маленькою точкою в витке. Жданко скрючился и узнал в том знак врага.

– Хомогоры, – молвил он. – Ни дать ни взять.

Твердило вгляделся и покачал головой:

– Не совсем, – рече он. – Рука точна, но не ихняя. Смотри: точка в петле – это как подпись ремесленника; чужак ставит метку ровно, а здесь добавили знак, что мастером сделан.

Хмур присел, провёл пальцем по следу, и сказал тихо, будто не желая, чтобы ветер утащил слово:

– Кто доделал метку, тот знал, чему она служит. Не чужой печёт слою – ближний нашёл путь.

Мы молчали. В тишине слышался только скрежет колёс и где-то вдали – лай собак, что скорее тревожил, нежели успокаивал. Я вынул перо и записал примету: сломанная телега, точка в витке знака, следы рук, мастером сделанные. Всё это укладывало новую мысль: похититель не был простым мародёром; он знал знаки и умел подделывать их так, чтобы обвинить чужого.

Ольбора сжала губы; в взгляде её смешались гнев и расчёт. Она рече тихо, и голос её достиг каждого:

– Нам важно не догнать врага, а понять, кто подделал метку и зачем. Если это сделано, чтобы нас подставить, то след ведёт не к Каменным Холмам, а к дому нашему.

Жданко не захотел сразу уступить:

– А якщо нам идти за ними в глаза? – взывал он. – Дадим им знать цену. Меч утолит правду лучше любой книги.

– И потеряем след, – молвил Твердило, – ибо жизнь другая: кто громко подастся, тот и потеряет следы. Лучше вести тихо, осматривать, искать листки и черточки – по ним найдём руку.

Хмур поднялся и указал на землю у колёс; там лежал небольшой клочок бересты, смятый и потёканный грязью. Ольбора подошла, погладила пальцем края: на бересте виднелась тонкая черта – часть знака Завета, но не весь Ключ. Это был не тот Ключ-береста, что хранился в подвале, но полоска его берестяная, отрезанная, словно вырвана из целого.

Волхвове слова о резе изнутри пришли к ней в память вновь: перерезание нити изнутри – знак того, кто держал бересту в руке. Ольбора прижала клочок к сердцу и молвила тихо:

– Сей знак не полон; но он есть след. Кто бы ни делал сие, он знал узел родовой или хотел, чтобы мы так думали.

И прежде чем мы успели решить, куда повернуть, с юга донёсся глухой звук – горн, одинокий и затем другой за ним. Голоса поднялись вдалеке, как бы поднимали рать. И в тот миг, держа в руке клочок бересты, Ольбора увидела, что дело ныне не только о правде, но и о войне: на краю пути слышны были горны с юга.