Читать книгу Когда падают фонари - - Страница 3

Поздний полдень на пирсе был похож на развернутую фотокарточку: солнце делало белые блики на воде, чайки кричали по срывкам, и от маяка тянуло горячим воздухом и старым креозотом. Они шли молча по скрипящим доскам – Алина держала плеер в кармане куртки брата, Макар щёлкал фонариком, будто просто проверял, работает ли он. Показалось, что город отдалился: за спинами осталась улица с продавцами, а перед ними – открытая вода и длинный ряд столбов, к которым были привязаны рыбацкие канаты и чужие истории.

На причале было людно по‑летнему: кто‑то чинно сушил сети, двое подростков спускали с борта старую доску для серфинга, женщина с собакой закуривала на лавочке и смотрела в сторону маяка, как будто искала там кого‑то уже знакомого. Но у самого маяка, где камни были выбелены от соли, нашлось их укромное место – несколько метров скамьи и старый столик, лента краски облупилась, и доски мелко скрипели от каждой волны.

– Звучит, как дом, – сказал Макар, садясь и постукивая пальцами по корпусу плеера, чтобы проверить, не заела ли плёнка. Его пальцы пахли рыбой и солнцем; на губах играла та самая дерзкая улыбка, которая всегда смягчала серьёзное. – Слушаем тут или ставим динамик и делаем шум на весь причал?

Алина уселась рядом, не убирая куртку брата. Куртка висела на ней так, будто дед Дианил всё ещё мог вот‑вот появиться, сунуть руки в карманы и сказать что‑то про последние аккорды. Она вынула наушники и предложила один провод Макару; он взял, привычно намотал провод на палец и вложил наушник в ухо небрежно, как будто вёл разговор через щекотку.

Они слушали сначала ничто не требующие треки: местные брид‑песни, полузабытое электрогитарное соло, запись с рынка – все эти строчки в плеере были отпечатками чьей‑то жизни. Песня за песней. Плеер работал ровно, как сердце, о котором старались не думать вслух. Макар иногда подталкивал рукой её плечо и рисовал светом фонарика на воде – вытягивал луч в сторону маяка, и на волнах появлялись короткие, неустойчивые полосы, похожие на подписи.

Когда трек сместился, началось что‑то другое: фоновый шум, шелест ветра и звук, похожий на голос через рваную рацию. Сперва Алина думала, что это очередное смещение, попытка художника набросать атмосферу. Но голос стал чётче, тихим и каким‑то близким, и в нём была та самая сломанная интонация, по которой она знала Даниила лучше, чем по любому слову в его письмах.

– Али… – прошептал голос в наушнике, и от этого шёпота у неё внутри напряглась что‑то новое: не страх и не облегчение, а долгий, тонкий страх, который можно было выдержать только рядом с кем‑то. Голос обрывался, как будто кто‑то нажал на кнопку и тут же отдернул её рукоять.

Макар замер. На его лице мгновенно показалась серьёзность, которую он прятал редко, и он сдвинул наушник так, что его правое ухо было пусто. Он убрал фонарик в ладонь и направил узкий луч на плеер, будто хотел подсветить пластинку, на которой высветилось имя.

– Это… – начал он, но не закончил. В его голосе не было паники; там было простое, отчётливое удивление, как от найденного ключа в старом кармане.

Алина закрыла глаза. Ей вдруг показалось, что море притихло, как будто слушает вместе с ними. В памяти жили кусочки: мастер в лавке, бумажка между платой и батареей, запись из мастерской – и теперь этот голос, который как будто адресовал их обоих, потому что все карты в этой истории начинали сворачиваться в одну точку.

– Он говорил моё имя? – спросила она, не поднимая головы.

– Говорил, да. И тут ещё что‑то… – Макар внимательно прислушался и нахмурился. – Похоже, запись не полна. Кто‑то прервал её.

Прилив поднимался; волна шлепнула о стойку и разбрызгнула мелкую соль, которая едва коснулась их ног. Через несколько метров участок пирса был перекрыт желтым ленточным знаком: «Зона ремонта». Рыбаки махнули им рукой, не слишком вежливо: мол, в другом месте – сидите. Прохожие шли мимо, и это создавалo нужный шум для того, чтобы не слышать свои собственные мысли слишком громко.

Макар достал из кармана старый билет – тёмно‑коричневый кусок бумаги, края которого были стерты ветром и ногами. Он развернул его и подвинул к ней, предлагая написать что-то важное.

– На обратной стороне – идеально, – сказал он, уже вытаскивая ручку. – Не любишь бумагу? Я тоже. Но это старье держит слова иначе. Пишем общий список. Коротко. Смело. Хочешь?

Алина посмотрела на билет, на его пальцы, и в ответ улыбнулась – чуть, не больше, чем могла внезапная надежда. Её голос был тише ветра.

– Пиши.

Он написал первым: «1. Найти ответы о Данииле». Буквы получились неровные, но твердые. Затем, как в игре, они просекали лёгкие и смелые пункты: «2. Сходить к маяку», «3. Поговорить с людьми, которые его видели», «4. Сделать копии записей», – Макар вел рукой, и слова падали на бумагу ровно, как шаги по пирсу.

А потом он остановился и посмотрел на неё так, будто хотел спросить что‑то больше, чем разрешал билет.

– Хочешь добавить что‑то личное? – спросил он, и в его голосе дрожала неподдельная боязнь: страх, что серьёзность перечеркнёт ту легкость, с которой они до сих пор могли смеяться над ветром.

Она поднесла руку к карману, где плеер грелся от её тела. Ей не хотелось отдавать его, плеер казался единственной настоящей вещью, которая осталась от брата. Она вынула плеер и положила его на колени Макару, как если бы просила присмотреть за домом на время своего отсутствия.

– Я не хочу, чтобы он пропал, – сказала она просто. – Держи его. На всякий случай. И не играй с ним, как с игрушкой.

Макар смял плечами и взял плеер бережно, словно в руках у него оказался чей‑то старый листок с почерком. Он сунул его в пачку своих ветхих бумаг и легонько постучал по крышке.

– Хорошо. Но только если ты доверишь мне ещё одну вещь. – Он достал из кармана маленький фонарик на цепочке, ставший его талисманом: чёрный, с потертыми краями, но свет у него был ровный и тёплый. – Фонарь желаний, помнишь? Держи. Когда будешь подумывать о том, что делать дальше – нажимай. Я буду знать, что ты загадываешь.

Она взяла фонарик. В руке он был тёплым и знакомым. Было странно – так легко доверять объектам, тем, что не способны укусить словом и не задают вопросов.

– Ладно, – сказала она и положила фонарик в карман куртки. – Но, если ты забудешь, где положил плеер, я тебя прибью о берег.

Он рассмеялся, коротко и по‑мальчишески, и в их смехе было что‑то простое и тёплое, почти домашнее.

Они продолжили составлять список, добавляя банальные пункты – «Съесть очередное мороженое у причала», «Посмотреть закат на крыше склада», – и более смелые: «Не утаивать друг от друга важного», «Позвать маму, когда будет нужно». Макар иногда направлял луч фонарика на строку, словно подтверждая выбор – его ритуал придал словам вес.

Когда они дошли до конца листка, тепло солнечного дня убаюкивало; над водой висел запах гари и морской соли. Казалось, весь день крутился вокруг этих нескольких строк на обратной стороне билета. Алина взяла ручку и, не поднимая головы, дописала пункт, который звучал по‑другому, если произносить его вслух: «5. Найти Даниила». Пальцы слегка дрогнули.

Макар не видел её дрожащих пальцев; он посмотрел на слово и молча провёл по нему лучом фонарика, как будто подчеркивая значимость. На его лице промелькнуло то, чего она боялась – страх, что теперь их список перестанет быть игрой. Но в его взгляде было и обещание: он не уйдёт.

– Написано, – сказал он тихо. – Значит, начнём.

Она отложила ручку. В этот момент ветер изменился – пришёл чужой, холоднее, который сдул с пирса бумагу и заставил на мгновение заморгать все блики на воде. На другом конце причала кто‑то зашевелился: фигура быстро прошла по доскам, не спеша, и свернула за щит с надписью "Ремонт". Быстро и незаметно.

Они посмотрели в ту сторону одновременно. Фигура исчезла; оставались только свисающие внизу хвосты ленточек и следы на старой доске. Казалось, что шаги растворились в шуме прибоя.

Алина ощутила, как что‑то внутри неё вздрогнуло, будто их слова действительно могли что-то сдвинуть.

Она сдвинула билет в карман, рядом с фонариком, и им вдруг показалось, что у них в руках не только бумага, а целая маленькая система координат.

– Что если это мы как‑то… меняем прошлое? – прошептала она, больше к себе, чем к нему.

Макар посмотрел на горизонт и улыбнулся – не по‑детски, а по‑человечески.

– Может быть. Или мы просто учимся не молчать. Что тоже неплохо.

Он поднимал фонарик, и луч вынул из теней следы, ведущие к щиту, где только что исчез кто‑то. На досках были отпечатки ботинок и капля свежей краски.

Алина услышала, как в плеере переключилась следующая песня, но теперь голос Даниила не возвращался. Вместо него – шум ветра и далёкий механический лязг от того места, куда свернула фигура.

Она прижала руку к карману, где билеты и фонарик лежали рядом, и подумала – не о том, что начнутся поиски, не о том, какие вопросы им придётся задавать, – а о простом: что теперь у неё есть человечек, который не боится держать её вещи, и что у него есть луч, который готов сделать желание немножко настоящим.

На другом конце пирса доски заскрипели, как будто кто‑то хотел вернуться. Но никого не было видно; только тень на щите шевельнулась однажды, как знак обращения в них, и стихла. Их список был теперь записан, и слово «Найти Даниила» выделялось среди других и не давало отвлечься.

Она посмотрела на Макara и спросила тихо, но голос её был твёрд:

– Мы действительно начнём завтра?

Он щёлкнул фонариком, будто это был ритуал согласия, и ответил так, как говорили люди, которые делают обещания не богам, а друг другу:

– Завтра. И я не отступлю.

В тот самый миг, когда они опустили головы и сложили вещи, с того конца пирса прошёл лёгкий скрежет – будто кто‑то нечаянно зацепил железную крышку люка. И в этом скрежете Алина услышала что-то знакомое и тревожное, как чьи-то поспешные шаги.

Она дописала последний пункт мелким почерком, и слова рядом с чернильной точкой зазвучали как приговор и как обещание. За щитом, где только что скрылась фигура, доски снова остались пустыми; но следы на них были – и они вели в сторону маяка, туда, где когда‑то услышали голос. Они вели туда, и это было началом.

Кто‑то на краю пирса повернулся, оглянулся через плечо, и его силуэт на мгновение вырисовался в свете. Затем он свернул за угол и растворился. Алина почувствовала, что что‑то внутри неё изменилось: не мир, а положение вещей в нём. Список лежал у неё в кармане, и одна строчка в нём теперь особенно требовала, чтобы ею занялись.