Читать книгу Правило четырëх часов - - Страница 5

Эйфория третьего сеанса была, если возможно, еще острее и сладостнее. Тело и разум, наученные горьким опытом отката, цеплялись за состояние ясности с отчаянной, животной жадностью. Артем провел эти четыре часа в лихорадочной, почти неистовой активности. Он не просто решал задачи – он сметал их, как ураган, стремясь выжать из каждого мгновения божественной власти максимум, создать такой задел эффективности, который позволил бы ему пережить предстоящее падение. Он закончил разработку нового коммерческого предложения, основанного на его вчерашних прорывных алгоритмах, написал сложнейший код для симуляции нейронных сетей и даже начал изучать основы квантовой механики – просто чтобы доказать себе, что может. Все подчинялось ему. Мир снова был четким, предсказуемым и покорным.

Когда сеанс завершился, он был готов к расплате. Он заранее приготовил воду, электролитный напиток, легкую пищу с высоким содержанием белка. Он знал о физическом истощении, о дрожи, о пустоте. Он мысленно построил баррикады, чтобы встретить этот шторм во всеоружии.

И сначала все шло по плану. Знакомое головокружение, волна усталости, давящая тяжесть в конечностях. Он методично пил воду, ел, пытался делать легкие растяжки, чтобы снять мышечное напряжение. Физические симптомы были, как и ожидалось, тяжелыми, но управляемыми. Он лег в постель, готовый провалиться в беспамятный сон, и мысленно похвалил себя за подготовку.

Именно тогда, в тишине, на грани между бодрствованием и сном, он впервые заметил это. Попытка мысленно прокрутить события прошедшего дня, чтобы зафиксировать свои достижения, дала сбой. Он помнил общую канву: работа над предложением, код, изучение новых материалов. Но детали… детали ускользали. Он не мог вспомнить, какой именно музыкальный альбом он слушал фоном во время написания кода, хотя точно помнил, что выбирал что-то инструментальное и не отвлекающее. Песня, которая тогда играла, просто исчезла. В памяти был провал, белое шумное пятно.

Он отмахнулся от этого. Усталость. Перегрузка. Мозг экономит ресурсы, отсекая несущественное.

На следующее утро, чувствуя себя разбитым, но уже не так катастрофически, как в прошлый раз, он решил продолжить политику «заботы о себе». Вспомнив о Лике и ее испуге, он подумал, что неплохо бы как-то загладить свою странность. Мысль о живом общении все еще пугала его, но он вспомнил, что они как-то обсуждали какой-то мелодраматичный сериал, который она любила, а он терпеть не мог, но согласился посмотреть одну серию, просто чтобы ее порадовать. Та самая серия должна была выйти пару дней назад.

Он нашел ее в стриминговом сервисе. Название было знакомым. Постер он видел. Но когда он попытался вспомнить, о чем был тот единственный эпизод, который они смотрели вместе, в его голове не возникло ничего. Ни имен персонажей, ни завязки сюжета, ни смешных или глупых моментов, которые они тогда комментировали. Он помнил сам факт: «сидел с Ликой на диване, смотрели сериал». Но содержание стерлось. Полностью и безвозвратно. Как будто кто-то взял ластик и аккуратно вычистил этот кусочек его памяти, оставив лишь чистый, пустой контур.

По его телу пробежала холодная дрожь, не имеющая отношения к физическому истощению. Это было непохоже на обычную забывчивость. Обычно, если что-то забываешь, стоит напрячься, и память выдает обрывки, намеки, общее ощущение. Здесь же была стерильная пустота. Дыра.

Он попытался проделать то же самое с другими недавними событиями. Ужин с бывшим коллегой на прошлой неделе. Он помнил ресторан, помнил лицо коллеги, помнил тему разговора – обсуждение рынка труда. Но что именно они ели? Какое было вино? О чем шутили? Пустота. Воспоминание было лишено тактильности, вкуса, эмоционального окраса. Оно стало сухой, безжизненной хроникой.

Паника, тихая и методичная, начала подниматься в нем. Он подошел к своему рабочему столу, к блокноту, где иногда делал пометки. Листая его, он наткнулся на запись, сделанную его же рукой после первого сеанса: «После сеанса – пустота. Выжжено. Но результат того стоит.»

Он читал эти слова и не мог вспомнить того самого чувства пустоты. Он знал о нем, как знают исторический факт, но не мог пережить заново. Память о боли отката тоже стиралась, оставалось лишь рациональное знание: «было плохо».

Его взгляд упал на фотографию брата, все еще лежавшую на столе. Он взял ее в руки. Лицо Максима, его смех… они были такими же яркими, как и прежде. Казалось, система тронула только самые свежие, самые хрупкие воспоминания. Но это было слабым утешением.

Он начал лихорадочно искать закономерность. Что стиралось? Сначала – фоновая музыка. Потом – детали развлечений, совместного времяпрепровождения. Эмоциональный контекст событий. Все, что не имело прямого отношения к рабочему процессу, к решению задач, к «продуктивной деятельности». Все, что система, судя по всему, классифицировала как «шум».

«Оптимизация когнитивной нагрузки». Вот как это называлось в одном из файлов Светлова. Мозг имел ограниченные ресурсы. Чтобы освободить место для вычислительной мощи, для ясности, система безжалостно очищала оперативную память. А оперативной памятью, как выяснилось, были его личные, живые, эмоциональные воспоминания. То, что делало его человеком.

Он сел, сжимая в руках фотографию, и попытался с невероятным усилием вызвать в памяти тот самый вечер с Ликой. Ее смех. Тепло ее тела рядом на диване. Глупую шутку, которую она сказала, и его собственное, невольное улыбку в ответ. Он напрягал все свои силы, но вместо воспоминания возникало лишь ощущение скольжения по гладкой, отполированной поверхности. Ни за что зацепиться. Ни одной щепки.

Это было похоже на кражу. У него украли кусок жизни. Маленький, незначительный, но его. И он с ужасом понимал, что это только начало. Что с каждым сеансом «Хронос» будет забирать все больше. Сначала мелкие, сиюминутные вещи. Потом, возможно, что-то более важное. Воспоминания из детства. Лица людей. Чувства.

Он думал, что платит за контроль физическим истощением и временной пустотой. Но настоящей валютой оказалось его прошлое. Его личная история. То, из чего складывается личность.

Страх, который он испытал сейчас, был качественно иным. Ранее он боялся боли, слабости, провала. Теперь он боялся небытия. Исчезновения самого себя, по кусочкам, по фрагментам.

Он посмотрел на интерфейс «Хроноса», все еще открытый на компьютере. Синяя кнопка «ПРИНЯТЬ ПРАВИЛО» светилась как запретный, дьявольский плод. Она обещала власть, ясность, силу. Но она же методично стирала того, кто должен был всем этим обладать.

И впервые за все время его охватили настоящие, неметафорические сомнения. Стоило ли оно того? Стоило ли чувство всемогущества того, чтобы потерять тепло воспоминаний о смехе любимой женщины? Чтобы стать идеальной, бездушной машиной, которая помнит только алгоритмы и забывает, ради чего, собственно, все это затевалось?

Он сидел в тишине, и его взгляд метался от фотографии брата к холодному сиянию монитора. Две реальности. Хаос жизни, полной боли и потерь, но также и любви, и смеха. И стерильный, безупречный, бесчувственный порядок, в котором не было места ни тому, ни другому.

Выбор, который ему предстояло сделать, был уже не между слабостью и силой. Он был между тем, чтобы остаться человеком, или стать чем-то другим. И цена за это «другое» оказалась настолько чудовищной, что даже его одержимый контроль дрогнул перед ней. Но дрогнул ли он достаточно сильно, чтобы отказаться от следующей дозы? Это был вопрос, на который он боялся себе ответить.

Сомнения, рожденные пропажей воспоминаний, висели в стерильном воздухе квартиры тяжелым, ядовитым туманом. Артем провел весь день в состоянии, близком к параличу воли. Он не работал, не пытался наверстать упущенное, не строил планов. Он сидел в своем кресле и пытался заставить себя чувствовать. Что-нибудь. Хоть что-то, кроме этой леденящей пустоты, оставшейся после отката, и нового, пронзительного страха перед системой.

Он вызывал в памяти образ брата, пытаясь разжечь в себе привычную, выстраданную боль вины. Но странное дело – сама картинка была яркой, факт трагедии оставался неоспоримым, а вот эмоциональный отклик, та самая рана, что годами кровоточила в его душе, притупилась. Она была как шрам, о котором знаешь, но который уже не болит. Он помнил, что должен страдать, но не мог заставить себя страдать по-настоящему. Это открытие было, пожалуй, еще более жутким, чем пропажа воспоминаний о сериале.