Читать книгу 3 года за миг - - Страница 4

Белое.

Всё белое.

Потолок. Ровный, безупречно чистый. Флуоресцентные лампы – длинные прямоугольники света, которые режут глаза даже сквозь прищур.

Моргнуть больно. Веки тяжёлые, как будто к ресницам привязали грузики.

Запах. Острый. Химический. Дезинфекция и что-то ещё – лекарства, резина, стерильность.

Звук. Монотонное попискивание. Ровное. Механическое. Раз в секунду – пип… пип… пип…

Попытка пошевелить пальцами. Правая рука – получается. Левая – что-то мешает. Трубка? Игла в вене. Холодная. Неприятная.

– Очнулся?

Голос справа. Женский. Мягкий.

Повернуть голову – шея затекла, мышцы не слушаются. Медленно. Осторожно. Каждый градус поворота отдаётся тупой болью в основании черепа.

Медсестра. Молодая. Белый халат. Лицо доброе, усталое. Улыбается, но в глазах – профессиональное беспокойство.

Рот открывается. Губы потрескались. Язык прилип к нёбу. Слова выходят хрипом:

– Где… где я?

– В больнице, милый. – Она подходит ближе, наливает воду в пластиковый стаканчик. – Тебя избили и оставили без сознания в университете. Хорошо, что охранник обходил территорию и нашёл тебя.

Вода. Холодная. Обжигает горло – странно, что холод может жечь. Несколько глотков. Легче.

Воспоминания возвращаются волной.

Коридор. Виктор. Кулаки. Боль. Кровь. Темнота.

Сердце ускоряется. Пип-пип-пип – аппарат справа начинает пищать чаще.

– Спокойно, – медсестра кладёт руку на плечо. Тепло. Успокаивающе. – Всё позади. Ты в безопасности.

Безопасность. Странное слово. Раньше казалось само собой разумеющимся. Теперь звучит как что-то хрупкое. Временное.

– Сколько я здесь?

– Трое суток. – Она проверяет капельницу, что-то записывает в планшет. – У тебя была серьёзная травма головы, но, слава богу, всё обошлось. Врач сказал, что через день-два сможешь идти домой.

Трое суток.

Семьдесят два часа провалились в никуда. Исчезли. Как будто их и не было.

Руки поднимаются к лицу. Медленно. Пальцы нащупывают бинты – на лбу, на скуле, на переносице. Ткань мягкая, слегка шершавая. Под ней что-то твёрдое – пластырь? Швы?

Боли почти нет. Странно. Избиение было жестоким – это помнится отчётливо. Должно болеть. Сильно. А вместо этого – только тупая ноющая тяжесть, как после долгого сна в неудобной позе.

– А как насчёт университета? Заявление в полицию?

Медсестра улыбается – на этот раз искренне:

– Не переживай. Декан уже всё уладил. Виктора Градова исключили, а тебе засчитают пропущенные занятия. – Она делает паузу, и в голосе появляется что-то тёплое. – Кстати, к тебе приходила девушка. Лена, кажется. Очень переживала.

Лена.

Имя падает в сознание камнем, поднимая рябь воспоминаний.

Светлые волосы. Голубые глаза. Улыбка, от которой перехватывает дыхание. Три разговора. Всего три. Но каждый – как маленькое чудо.

Она приходила. Сюда. К нему.

Сердце снова ускоряется, но теперь по другой причине.

– Она… что она говорила?

– Спрашивала о твоём состоянии. Оставила записку. – Медсестра достаёт из кармана сложенный лист бумаги. – Вот.

Пальцы дрожат, когда разворачивают записку. Почерк аккуратный, округлый:

«Андрей, очень переживаю. Выздоравливай скорее. Приду ещё. Лена.»

Простые слова. Обычные. Но они читаются снова. И снова. И ещё раз.

Она переживает. За него. Придёт ещё.

Что-то тёплое разливается в груди – приятное, пугающее, невозможное.

Дни текут медленно.

Время в больнице течёт по-другому – вязкое, тягучее, как мёд. Часы растягиваются в вечность. Минуты становятся часами.

Врачи приходят, уходят. Задают вопросы:

«Как зовут?»

«Какой сегодня день?»

«Сколько пальцев?»

Светят фонариком в глаза – яркий луч режет зрачки, заставляет зажмуриться.

«Реакция нормальная.»

«Рефлексы в порядке.»

«Восстановление идёт хорошо.»

Слова правильные, но звучат отстранённо. Как будто говорят не о тебе, а о статистике. О случае номер такой-то.

Снимают бинты на третий день.

Медсестра осторожно разматывает ткань – слой за слоем, медленно, бережно. Воздух на коже странный – слишком холодный там, где раньше была повязка.

– Можно зеркало?

Она колеблется. Секунду. Две. Потом протягивает маленькое круглое зеркальце.

Лицо в отражении почти своё. Почти.

Тонкий белый шрам над левой бровью. Ещё один – на скуле, чуть ниже глаза. Переносица немного припухшая, синяки под глазами уже желтеют по краям.

Но страшнее ожидаемого не стало. Может, даже лучше. Шрамы тонкие, аккуратные. Заживают ровно. Через месяц будут едва заметны.

Удивительно.

Слишком удивительно для того, как сильно избивали.

Пальцы скользят по шрамам – кожа там чуть грубее, немного стянута. Но не болит. Совсем.

– Тебе повезло, – говорит медсестра, убирая зеркало. – Могло быть гораздо хуже.

Повезло.

Да. Наверное.

День выписки приходит неожиданно быстро.

Врач – пожилой мужчина с седой бородкой и добрыми глазами – просматривает карту, кивает:

– Всё в порядке. Можешь идти домой. Но осторожнее. Никаких физических нагрузок. Приходи на контрольный осмотр через неделю.

Домой.

Слово звучит странно. Как будто за эти несколько дней понятие «дом» размылось, потеряло чёткость.

Одежда – та самая, в которой привезли – выстирана, выглажена, сложена аккуратной стопкой. Рубашка белая, без единого пятна. Странно. Помнится, на ней была кровь. Много крови.

Может, не та рубашка?

Но нет – вот знакомая пуговица, которая болтается на ниточке. Вот маленькая дырочка на манжете, которую всё собирался зашить, но так и не зашил.

Та самая. Просто хорошо отстирали.

Выход из палаты. Коридор больницы – длинный, светлый, пахнет хлоркой и чем-то сладковатым (лекарства? Ещё что-то?). Шаги гулкие. Эхо от стен.

Лифт вниз. Звон – первый этаж.

Двери раздвигаются.

И там – в холле, на пластиковом стуле у входа – Лена.

Она встаёт. Резко. Стул скрипит.

Волосы растрёпаны – несколько прядей выбились из хвоста. Глаза красноватые – плакала? Недавно, кажется. В руках мятый платок.

Их взгляды встречаются.

Секунда тишины.

Две.

– Андрей!

Она бросается вперёд. Обнимает. Крепко. Так крепко, что рёбра отзываются глухой болью (забыл, что там трещины, врач говорил). Но боль не важна.

Важно только тепло её тела. Запах духов – что-то цветочное, лёгкое. Дрожь в руках, которыми она обнимает.

Она правда переживала.

За него.

Это невозможно понять. Уложить в голове. Девушка, которая едва его знает, обнимает так, как будто…

Как будто он важен.

– Как же я переживала! – Голос приглушённый – она говорит в плечо, не отпуская. – Когда узнала, что случилось… я думала…

Она не договаривает. Не нужно.

Руки поднимаются сами – медленно, неуверенно – обнимают её в ответ. Неловко. Осторожно. Как что-то хрупкое, что можно сломать неосторожным движением.

Она не ломается. Обнимает крепче.

– Лена, я… – Слова застревают. Что сказать? Спасибо? За что? За то, что пришла? За то, что волнуется? – Я не думал, что ты…

Она отстраняется. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. Её лицо близко – так близко, что видны крошечные веснушки на носу, едва заметные.

– Тихо. – Палец прижимается к губам. Мягко. Тепло. – Главное, что ты жив и здоров. А теперь я буду заботиться о тебе.

Жив и здоров.

Да.

Кажется, да.

Но что-то внутри – что-то маленькое, почти незаметное – шевелится с лёгким беспокойством.

Почему она так волнуется?

Они же почти не знакомы.

Три разговора. Всего три.

Но вопрос тонет в тепле её улыбки, в запахе духов, в невероятности происходящего.

Может, просто она добрая. Отзывчивая. Хороший человек.

Наверное, так.

Она провожает до общежития. Идут рядом, почти касаясь плечами. Молчат – не потому что нечего сказать, а потому что молчание комфортное. Уютное.

У входа останавливаются.

– Отдыхай, – говорит Лена. – Завтра принесу конспекты. И поешь что-нибудь нормальное. В столовой готовят ужасно, я знаю. Сделаю борщ. Любишь борщ?

– Люблю.

Она улыбается. Широко. Искренне.

– Тогда до завтра.

Поворачивается, чтобы уйти. Несколько шагов – и останавливается. Оборачивается:

– И Андрей?

– Да?

– Я рада, что ты жив.

Уходит, не дожидаясь ответа.

Стою у входа. Смотрю ей вслед – светлые волосы развеваются на ветру, силуэт становится всё меньше, пока не скрывается за углом.

Что-то тёплое живёт в груди. Что-то пугающе приятное.

Может быть, это называется счастьем?

Наверное.

Хотя странно, что счастье может прийти после такого кошмара.

Или не странно?

Может, так и бывает – сначала темнота, потом свет. Контраст делает свет ярче.

Да. Наверное, так.

Комната в общежитии встречает знакомым хаосом – книги на столе, одежда на стуле, кружка с недопитым чаем (неделю назад, теперь там плесень, наверное).

Всё на своих местах.

Всё правильно.

Почти всё.

Только в зеркале над раковиной – новое лицо. Со шрамами. С историей, написанной на коже.

Пальцы снова скользят по тонким белым линиям.

Тонкие. Слишком тонкие.

Слишком аккуратные.

Слишком быстро заживающие.

Мысль мелькает и тонет. Усталость навалилась свинцом – впервые за дни хочется просто лечь и спать.

Кровать. Знакомая. Жёсткий матрас, продавленный посередине. Подушка пахнет домом.

Глаза закрываются сами.

Сон приходит быстро.

Без снов.

Без кошмаров.

Просто тёмная, мягкая пустота.

Безопасная.

Пока.