Читать книгу Кооператив «Пегас» - - Страница 3

Порт жил своей отдельной, не подчиняющейся городу жизнью. Он дышал, как огромное, больное животное, выдыхая в низкое небо клубы угольной пыли и едкого мазутного пара. Здесь, среди ржавых хребтов контейнеров и стальных ребер портальных кранов, законы прокуратуры превращались в бессмысленный набор букв на бумаге. Здесь действовали другие правила, написанные не чернилами, а кровью, солью и страхом. Суров чувствовал это кожей, едва его «шестерка» снова въехала под сень гигантских портовых сооружений. Воздух стал плотнее, словно пропитался невысказанными угрозами.

Он оставил машину у проходной и пошел пешком, погружаясь в этот мир, как водолаз в мутную, холодную воду. Вольский был лишь верхушкой, грязной пеной на поверхности. Настоящая правда, как и затонувший корабль, лежала на дне. И дно было здесь.

Он начал с докеров. Бригада крепких, обветренных мужиков в промасленных ватниках курила у штабеля спрессованного металлолома, похожего на останки разбитой армии. Их лица были непроницаемы, как старые гранитные валуны. Суров подошел, не вынимая рук из карманов плаща, всем своим видом показывая, что он не из начальства, не из тех, кто приходит с проверками и штрафами.

– Здорово, мужики. Следователь Суров. По делу катера «Пегас».

Дым от дешевых сигарет повис в неподвижном воздухе. Никто не ответил. Они смотрели сквозь него, мимо него, на серую стену пакгауза за его спиной. Их молчание было тяжелым, физически ощутимым.

– «Чайка». Вчера вечером или ночью отчаливал. Может, видел кто, что на борт грузили? Кроме тряпок.

Один из докеров, пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых морских путей, медленно сплюнул на бетонный пол. Коричневый плевок был красноречивее любых слов.

– Мы железо тягаем, начальник, – прохрипел он, не глядя на Сурова. – А что там в эти скорлупки пихают – не нашего ума дело. Спроси у тех, кто на легком грузе.

«Легкий груз». Кодовое слово для всего, что не проходило по официальным накладным. Суров кивнул, понимая, что стена возведена. Они не скажут ничего. Не потому что не знают. Потому что боятся. Страх стоял в их глазах невидимым часовым.

Он пошел дальше, вглубь этого железного лабиринта. Он поговорил с крановщиком, высохшим стариком в кабине высоко над землей, который через треск рации уверял, что «ничего не видел, спал в ту ночь, смена не его была». Поговорил с таможенником, молодым лейтенантом с бегающими глазками, который при виде удостоверения побледнел и начал лепетать о строгом соблюдении инструкций. Каждый разговор был как удар о ватную стену. Информация вязла, тонула в общем, липком страхе. Кто-то прошел здесь до него. Не с удостоверением, а с чем-то более весомым. И этот кто-то приказал молчать. И приказ этот выполнялся беспрекословно.

Атмосфера давила. Суров чувствовал, как его собственная паранойя, верный спутник с чеченских времен, начинает поднимать голову. Ему казалось, что за ним следят из-за каждого угла, из темных проемов между контейнерами, из застекленных будок диспетчеров. Каждый резкий звук – лязг сцепки, крик чайки, далекий гудок парохода – заставлял мышцы напрягаться в ожидании удара. Он заставил себя дышать глубже. Это не война. Это работа. Но разница становилась все более призрачной.

Он искал Филина. Семена Глушко, бывшего портового диспетчера, списанного на берег за беспробудное пьянство, но не растерявшего ни феноменальной памяти, ни связей. Филин был портовым дном. Он знал все подводные течения, все тайные фарватеры, все рифы, о которые разбивались чужие судьбы. Но найти его было непросто. Филин не сидел на месте, он курсировал между точками, где ему могли налить.

Суров нашел его в «Якоре». Так называлась убогая «стекляшка» у самого дальнего причала, где пахло прокисшим пивом, дешевой водкой и отчаянием. Внутри, в сизом табачном дыму, за липкими пластиковыми столами сидели те, кого море выбросило на берег навсегда. Сломанные, потерянные люди с мутными глазами. Филин сидел в самом темном углу, сгорбившись над граненым стаканом. Его мятый пиджак, казалось, врос в его сутулые плечи, а седая щетина на впалых щеках придавала ему вид безумного пророка.

Суров молча сел напротив, поставил на стол бутылку «Столичной», которую купил в ларьке у входа. Филин поднял голову. Его глаза были единственным, что осталось живым на этом лице. Красные, воспаленные, но ясные и цепкие. Он посмотрел на Сурова, потом на бутылку, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Майор, – просипел он. Его голос был похож на скрип ржавых петель. – Какими судьбами? Давно тебя не видно было. Думал, уехал в свою Москву, к большим звездам.

– Работа держит, Семен, – тихо ответил Суров. Он открутил крышку и налил Филину полный стакан. Себе – плеснул на донышко.

Филин выпил залпом, не закусывая. Крякнул, и по его лицу пробежала волна жизни, словно старый, заглохший мотор чихнул и завелся.

– Хорошая работа, – сказал он, глядя на бутылку. – Дорогая. Значит, дело серьезное.

– «Пегас», – сказал Суров одно слово.

Филин замер. Его рука, тянувшаяся к бутылке, остановилась на полпути. Он медленно поднял глаза на Сурова. В их глубине больше не было пьяной расслабленности. Там был холод. И знание.

– А, – протянул он. – Птичка долеталась. Я слышал. Весь порт гудит, как растревоженный улей. Только тихо гудит. Про себя.

– Что гудят?

Филин усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

– Гудят, что кто-то очень большой и злой наступил на этот улей. И теперь пчелы боятся вылетать. Ты, майор, зря тут ходишь, вопросы задаешь. Могут и тебя ужалить. Не посмотрят на корочку.

– Мне нужны факты, Филин, а не метафоры.

– Факты? – Филин снова налил себе, на этот раз медленнее, задумчивее. – Факт первый: Вольский – идиот. Жадный, трусливый идиот, который возомнил себя Ротшильдом. Он думал, что сможет сидеть на двух стульях, а стулья взяли и разъехались. Вместе с его задницей.

– Что за стулья?

– Ох, майор… Ты умный мужик, но ты не здешний. Ты войну видел, а это другое. Там враг, вот он, перед тобой. А здесь… Здесь враг тебе улыбается, руку жмет, а за спиной уже нож точит. Порт всегда был под «старыми». Они тут десятилетиями сидели. Все потоки, все каналы – их. Тихо, без шума. По понятиям. Золотишко, иконы, девочки… Классика. А «Пегас» был их лучшей лошадкой. Вольский платил долю и горя не знал.

Он замолчал, вглядываясь в мутное содержимое своего стакана.

– А потом пришли другие.

– Кто? – спросил Суров, чувствуя, как внутри все холодеет от напряжения.

– Не знаю. Никто не знает их имен. Их не видят. Видят только их дела. Они не по понятиям работают. Они работают по уставу. Жестко, быстро, без разговоров. Как вы, вояки. Пришли, зачистили, ушли. Ни следов, ни свидетелей. Они не договариваются. Они просто берут то, что им нужно. А если кто мешает – убирают. Как мусор. И все эти наши местные «авторитеты», вся эта блатная романтика – они против них как дети с деревянными сабельками.

Филин снова выпил. Его взгляд стал тяжелым.

– Вольский, придурок, решил, что он самый хитрый. «Старые» хотели через него камушки переправить. Большую партию. А «новые» сказали: «Теперь канал наш. И повезешь ты не камушки, а железо. Туда, где стреляют». И заплатили больше. Намного больше. А Вольский взял деньги и у тех, и у других. Решил, что проскочит.

Суров сложил картину воедино. Алмазы, о которых шептались в порту. И оружие. Две могущественные силы, столкнувшиеся на одном маленьком, ржавом катере.

– Четыре трупа на «Чайке»… это чья работа?

– А ты сам как думаешь, майор? – Филин посмотрел ему прямо в глаза. – Кто так работает? Четко, без эмоций. Два в корпус, один в голову. Это почерк. Не бандитский. Это почерк тех, кто убивать учился не в подворотне, а на полигоне. «Новые». Они просто забрали свое. И убрали экипаж, который видел их в лицо. И груз, который Вольский для «старых» приготовил, тоже прихватили. В качестве бонуса. Чтобы показать, кто теперь в доме хозяин.

Тишина в углу забегаловки сгустилась. Густой табачный дым, казалось, впитывал в себя каждое слово, делая его весомым и опасным. Суров понял, что Филин рискует. Рассказывая это, он подписывал себе приговор.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты, майор, единственный, кто не на зарплате ни у тех, ни у других, – голос Филина стал тише, почти шепотом. – И потому что мне этих парней с «Чайки» жалко. Потапова я знал. Нормальный мужик был. Просто хотел семью прокормить. А попал в жернова. И еще… – он замялся, отвел взгляд. – Мне надоело бояться. Я всю жизнь на этом причале. Раньше воров боялись. А теперь боишься тени собственной. Это не жизнь. Это беспредел.

Суров молча налил ему еще. Он понимал, что эта откровенность стоила Филину дорого. Она была оплачена годами унижений, страха и литрами дешевой водки, которая и сожгла в нем все, кроме остатков человеческого достоинства.

– Что-то еще? Любая мелочь, Филин. Что-то необычное перед последним рейсом «Чайки».

Информатор надолго задумался, его лоб прорезала глубокая морщина.

– Было одно… странно. За день до отплытия механик их, Гришин, который… ну, которого тоже… он бегал по порту как ошпаренный. Искал одного человека. Старого контрабандиста, ювелира-оценщика. Митрича. Говорят, показывал ему что-то. А Митрич после этого разговора собрал манатки и исчез. Испарился. Словно его и не было.

– Где найти этого Митрича?

– Нигде, – Филин покачал головой. – Если Митрич решил исчезнуть, его даже черт в аду не найдет. Но сам факт… Зачем механику оценщик? Может, Вольский решил не просто деньги с двух сторон взять, а еще и груз «старых» подменить? Всучить им стекляшки вместо брюликов? Если так, то он не просто идиот. Он смертник.

Суров встал. Информации было достаточно. Даже слишком. Он больше не расследовал четыре убийства. Он стоял на краю пропасти, в которую летел весь привычный криминальный мир этого города. И на дне этой пропасти его ждали не воры в законе, а что-то новое, безликое и куда более страшное.

– Береги себя, Семен, – сказал он тихо.

– Поздно, майор, – усмехнулся Филин безрадостно, поднимая стакан. – За мое здоровье уже не пьют. А ты… ты тоже берегись. Эти «новые»… они как война. Приходят, все сжигают и уходят. А после них – только пепел и тишина.

Суров оставил на столе недопитую бутылку и вышел из «Якоря». Сырой, промозглый ветер ударил в лицо, но не смог прогнать внутренний холод. Слова Филина о войне зацепили его, всколыхнули что-то на самом дне памяти.

«Они как война».

Он шел по причалу, и мир вокруг снова начал меняться. Высокие краны казались ему гигантскими виселицами. Глухие удары волн о бетон звучали как далекие разрывы. А крики чаек сливались в один протяжный, плачущий вопль.

Страх, который он видел сегодня в глазах докеров, таможенников и в глазах Филина, теперь обрел форму. Это был не просто страх перед бандитами. Это был первобытный ужас перед безжалостной, нечеловеческой силой, которая пришла, чтобы установить здесь свой порядок. Порядок кладбища.

Он остановился у края причала, глядя на свинцовую, неспокойную воду. Там, в глубине, лежали ответы. Но чтобы достать их, ему придется нырнуть в эту ледяную тьму. И он не был уверен, что сможет вынырнуть обратно. Потому что война, однажды начавшись, никогда не заканчивается. Она просто меняет поле боя. И теперь полем боя стал этот город. А он снова был на нем солдатом. Только на этот раз линия фронта проходила не по ущелью, а прямо через его собственное сердце.