Читать книгу Хаски и его учитель Белый кот. Книга 2 - - Страница 3

Ко всеобщему удивлению, пельмешки у Чу Ваньнина получались не такие уж некрасивые, хоть он и лепил их несколько неуклюже. Вполне себе прелестные, кругленькие, они один за другим выходили из-под его длинных пальцев и ровными рядами ложились на стол.

Трое учеников, невольно вытаращив глаза, наблюдали за ним с открытыми ртами.

– А учитель, оказывается, умеет лепить пельмени…

– Мне это снится?

– Ловко у него получается.

– Ого…

Разумеется, Чу Ваньнин прекрасно слышал, о чем они шептались. Хотя на его лице с поджатыми губами и опущенными ресницами сохранялось бесстрастное выражение, малиновые кончики ушей выдавали его смущение.

Сюэ Мэн не вытерпел и спросил:

– Учитель, вы впервые лепите пельмени?

–…Угу.

– Но тогда как они у вас получаются такими красивыми?

– Когда я собираю своих механических воинов, я делаю примерно то же самое. Нужно лишь подвернуть, сделать несколько складок и защепить в нужном месте. Что в этом сложного?

Мо Жань бросил на него короткий взгляд через деревянный стол и невольно погрузился в воспоминания.

В прошлой жизни он видел Чу Ваньнина за готовкой лишь единожды: после смерти Ши Мэя. В тот день Чу Ваньнин отправился на кухню и не спеша налепил тех самых маленьких пельменей, которые у Ши Мэя всегда получались очень вкусными. Однако не успел наставник бросить их в котелок с кипятком, как обезумевший от гнева Мо Жань выбил их у него из рук. Белоснежные пельмени рассыпались по полу.

Мо Жань не помнил, как выглядели те пельмени, были ли они круглые или приплюснутые, красивые или уродливые.

Он помнил только выражение лица Чу Ваньнина в тот момент. Учитель лишь взглянул на Мо Жаня и не произнес ни слова. С испачканными мукой щеками он казался совсем не похожим на себя, выглядел растерянно и глупо…

Мо Жань ожидал, что Чу Ваньнин рассердится, прямо-таки вспыхнет гневом, но тот так ничего и не сказал. Лишь нагнулся и один за другим собрал в кучку перепачканные пылью и грязью пельмени, а потом самолично выбросил их.

Что же Чу Ваньнин чувствовал тогда?

Мо Жань понятия не имел. Он даже никогда не задумывался об этом, не желал задумываться, да и, честно говоря, не смел.

Когда пельмени были готовы, снеговик отнес их на кухню поварам – на варку. Следуя традиции, Чу Ваньнин положил внутрь одного из пельменей медную монетку. Поверье гласило, что тому, кто съест пельмень с монеткой внутри, будет сопутствовать удача.

Очень скоро снеговик принес на деревянном подносе сваренные пельмени, приправленные уксусом и перцем.

– Попробуйте первым, учитель, – предложил Сюэ Мэн.

Чу Ваньнин не стал отказываться. Подцепив палочками пельмень, он положил его себе в тарелку, но прежде, чем съесть, поочередно взял с подноса еще три и разложил их по пиалам Сюэ Мэна, Мо Жаня и Ши Мэя.

– С Новым годом, – сухо поздравил Чу Ваньнин.

Ученики сперва обомлели, а потом их лица осветились улыбками.

– С Новым годом, учитель!

Это было и впрямь невероятное совпадение, но стоило Мо Жаню укусить первый же пельмень, как его зубы со стуком уперлись в медную монетку. Такого он совершенно не ожидал и едва не сломал об нее зуб.

Ши Мэй взглянул на его лицо, искаженное гримасой боли, и рассмеялся.

– А-Жань, тебя в новом году ждет невероятная удача!

– Ха, из него еще тот везунчик, – пробурчал Сюэ Мэн.

– Учитель, ну и метко же вы выбрали для меня пельмень! – воскликнул Мо Жань со слезами на глазах. – Первый же оказался с монеткой…

– И чем ты недоволен, если это к удаче? – поинтересовался Чу Ваньнин.

– На вкус он был как подбитая железом подошва! – пожаловался Мо Жань.

Чу Ваньнин не стал ничего на это отвечать.

Мо Жань потер щеку и глотнул чаю, который ему передал Ши Мэй. Когда боль в зубах немного утихла, он в шутку сказал:

– Ха-ха, учитель, вы что, запомнили, в какой именно пельмень положили монетку, а потом нарочно мне его дали?

– У тебя слишком богатое воображение, – холодно отрезал Чу Ваньнин, после чего опустил голову и приступил к еде, больше ни на кого не обращая внимания.

Возможно, Мо Жаню лишь показалось, но при теплом свете свечей он увидел, как лицо наставника будто бы слегка порозовело.

Когда все съели свои пельмени, повара принялись подавать роскошный ужин, и столы оказались быстро уставлены разнообразными мясными кушаньями.

Мало-помалу зал Мэнпо вновь наполнился веселым шумом. Сидевшие на почетных местах Сюэ Чжэнъюн с госпожой Ван раздали снеговикам пухлые красные конверты[2] и велели разнести их по залу.

Один из снеговиков подскользнул к Чу Ваньнину и принялся стучаться о его колено, пристально глядя на него своими подвижными глазками-камешками.

– Что? И мне тоже? – слегка растерялся Чу Ваньнин.

Он взял и вскрыл конверт. Внутри оказался невероятно ценный подарок: листок сусального золота. Чу Ваньнин поднял голову, нерешительно взглянул на Сюэ Чжэнъюна и увидел, что этот простоватый мужчина смотрит на него с широкой улыбкой на устах. Глава поднял чарку с вином, показывая, что пьет за его благополучие.

«Как же это глупо», – подумал Чу Ваньнин.

И тем не менее он ощутил, что Сюэ Чжэнъюн и правда… правда…

Какое-то время Чу Ваньнин пристально смотрел на него, а затем не выдержал и улыбнулся в ответ, едва заметно приподняв уголки губ, после чего тоже поднял чарку, отдавая дань уважения главе, и залпом осушил ее.

Позднее золотой листок был разделен на равные части между учениками. Когда все выпили по несколько чарок, на сцене начались выступления, и атмосфера за их столом окончательно потеплела – главным образом потому, что трое озорников, кажется, перестали робеть в компании наставника.

Однако на Чу Ваньнина выпивка почти не действовала.

– Учитель, учитель, а хотите, я вам по ладони погадаю? – храбро предложил Сюэ Мэн, которому винные пары застили разум первому из всех.

Он схватил руку Чу Ваньнина, притянул ее поближе к глазам и принялся внимательно рассматривать. Если бы не выпитые три чарки вина, он бы никогда не осмелился вести себя так неуважительно, даже если бы кто-нибудь одолжил ему лишней храбрости.

– Линия жизни длинная, но прерывистая. Ваше здоровье, похоже, крепостью не отличается, – забубнил Сюэ Мэн. – Легко заболеваете.

– Весьма точно подмечено! – со смехом сказал Мо Жань.

Чу Ваньнин бросил на него косой взгляд.

– Безымянный палец длинный и тонкий. Учитель, вы могли бы легко разбогатеть… Три линии начинаются из одного места. Линия любви спускается к линии ума и упирается прямо в нее. Обычно это означает, что человек готов пожертвовать собой ради тех, кого любит…

Пару мгновений Сюэ Мэн оторопело глядел на ладонь Чу Ваньнина, а потом вдруг поднял голову и спросил:

– Это правда?

Чу Ваньнин весь позеленел и процедил в ответ:

– Сюэ Цзымин, тебе, видно, жить надоело.

Но захмелевший Сюэ Мэн, который уже перестал что-либо соображать, ответил Чу Ваньнину добродушной улыбкой, вновь опустил глаза на его ладонь и продолжил бормотать:

– А, вот, еще на линии любви, к тому же прямо под безымянным пальцем, есть округлость, по форме похожая на островок. Учитель, вы не очень хорошо понимаете других… А возможно, совсем их не понимаете…

Чу Ваньнин больше не мог этого выносить. Он с возмущением выдернул ладонь из пальцев Сюэ Мэна и сердито взмахнул рукавом, собираясь немедленно уйти.

Мо Жань хохотал так, что едва не помер. Схватившись за живот, он согнулся пополам и корчился бы, наверное, целый час, если бы не наткнулся на ледяной, суровый взгляд Чу Ваньнина. Тогда Мо Жань попытался унять хохот, и от стараний у него даже разболелись ребра.

– Что тебя так развеселило? – сердито спросил Чу Ваньнин. – Разве тут есть что-то смешное?

Вне себя от злости, он собрался уйти, но Сюэ Мэн намертво вцепился в его рукав. Мо Жаню вдруг резко расхотелось смеяться. Сюэ Мэн с осоловелым взглядом потянул Чу Ваньнина обратно и уперся головой ему в грудь, после чего обхватил руками его за пояс и доверительно потерся лбом о его одеяние.

– Учитель, – в нежном юношеском голосе промелькнули капризные нотки, – не уходите, давайте еще выпьем.

Чу Ваньнин выглядел так, будто вот-вот умрет от удушья.

– Сюэ Цзымин! А ну-ка, прекрати нести эту безобразную чушь! Немедленно отпусти меня!

В этот миг один из снеговиков со скрипом неожиданно скатился со сцены: оказывается, старейшина Таньлан уже закончил свой танец с мечом, и следующим, согласно установленному порядку, должен был выступить Чу Ваньнин.

Дело приняло дурной оборот – взгляды всех присутствующих разом устремились к Чу Ваньнину и Сюэ Мэну, который, напившись, настолько осмелел, что посмел нахально обнять старейшину Юйхэна за пояс и зарыться лицом ему в грудь. Все ученики были до крайности поражены этим зрелищем, некоторые даже выронили палочки, когда взглянули на стол в углу, где сидел Чу Ваньнин с учениками.

Старейшина Юйхэн хранил тяжелое молчание.

В какой-то момент неловкость ситуации достигла высшей степени. Старейшине Юйхэну, который не мог ни отодвинуться, ни уйти прочь, только и оставалось, что застыть на месте в объятиях Сюэ Мэна.

Внезапно Мо Жань нарушил долгую тишину сухим смешком и произнес:

– Ну ты даешь, Сюэ Мэн! Уже такой взрослый, а все капризничаешь, как дитя малое. – С этими словами он протянул руку к Сюэ Мэну и попытался оттащить его от Чу Ваньнина. – Давай, отодвинься, не виси на учителе.

Сюэ Мэн вовсе не собирался капризничать и «висеть» на учителе. Протрезвев и вспомнив об этом происшествии, он наверняка отвесил бы сам себе пару хороших оплеух. Однако сейчас он был настолько пьян, что Мо Жаню пришлось потратить немало времени и сил, чтобы наконец оторвать бедолагу от наставника.

– Присядь-ка. Скажи, сколько пальцев видишь?

Сюэ Мэн взглянул на вытянутый палец Мо Жаня, нахмурился и ответил:

– Три.

Ошарашенный Мо Жань промолчал.

Ши Мэй, не выдержав, разразился смехом, а потом решил поддразнить Сюэ Мэна:

– Скажи-ка, кто я такой?

– Ши Мэй, кто ж еще, – раздраженно отозвался Сюэ Мэн, закатив глаза.

Мо Жань решил присоединиться к веселью:

– А я тогда кто?

Сюэ Мэн некоторое время пристально разглядывал его, а потом выдал:

– Ты псина.

– Все-таки ты от меня когда-нибудь получишь, Сюэ Цзымин! – сердито буркнул Мо Жань.

Внезапно один из сидевших за соседним столом молодых людей, то ли страдающий от излишней храбрости, то ли тоже захмелевший, указал пальцем на Чу Ваньнина, расплылся в улыбке и громко спросил:

– Молодой господин, взгляните-ка туда и скажите, а это кто?

Сюэ Мэн не умел пить и теперь плохо себя контролировал, поэтому ему было сложно даже сидеть. Он рухнул грудью на столешницу, подпер щеку ладонью и, прищурившись, долго смотрел на Чу Ваньнина, пока остальные озадаченно молчали.

Пауза затягивалась. Когда все уже решили, что хмель, должно быть, окончательно одержал верх над Сюэ Мэном и тот вот-вот уснет, его лицо вдруг засияло радостью, он протянул руку, собираясь вновь схватить Чу Ваньнина за рукав.

– Братец-небожитель, – произнес он звонко и отчетливо. Остальные ученики лишились дара речи.

– Ха-ха-ха!..

Кто засмеялся первым, осталось загадкой, но остальные тут же присоединились, не в силах сдержаться. Каким бы страшным ни было лицо Чу Ваньнина в тот миг и каким бы жутким ни был его нрав, всех, как говорится, не переловишь. Ученики справедливо рассудили: несмотря на все свое недовольство, Чу Ваньнин точно не станет призывать Тяньвэнь и пытаться отхлестать ей всех до единого, так что зал Мэнпо мгновенно наполнился веселым смехом. Все присутствующие, продолжая наслаждаться вином и закусками, с жуликоватыми лицами сгрудились за столами и принялись перешептываться.

– Ха-ха, братец-небожитель.

– Старейшина Юйхэн так красив – и впрямь напоминает небожителя.

– А разве он не бессмертный небожитель? – спросил кто-то из учеников. – Признаюсь вам: я как-то тайком сложил в честь старейшины Юйхэна стих.

– Что-что? Стих? – переспросил кто-то. – Прочитай!

– «Легко расколол небеса он взмахом своих рукавов и светом весь мир озарил с высот белых горных снегов», – самодовольно продекламировал ученик.

– Ого-го, ну ты даешь! А когда ты его сочинил?

– Э-э-э… По правде говоря, на его занятии, посвященном волшебным завесам.

– Слушай, герой, да тебе смелости не занимать. Постарайся, чтобы старейшина Юйхэн ни в коем случае не узнал о том, что его вид на занятиях по завесам вызывает у тебя такой прилив поэтического вдохновения, иначе «братец-небожитель» просто-напросто тебя прикончит. Один его удар – и от тебя даже горстки пепла не останется!

– Ну и жестокий же ты!

– Хе-хе, просто правду сказал.

Лицо Чу Ваньнина сперва побледнело, потом позеленело, затем потемнело, но он в конце концов решил притвориться, будто совершенно спокоен и ничего не слышал.

Чу Ваньнин привык, что при виде него все испытывают благоговейный трепет и стараются держаться подальше, но сегодня в этом зале, наполненном праздничным, хмельным весельем, где ему пришлось столкнуться с игривостью и легкомыслием окружающих, он вдруг понял, что ничего не может сделать и ему остается лишь отступить, приняв поражение. Чу Ваньнин не представлял, как вести себя в подобной ситуации, а потому разумнее всего было облечься в невозмутимость, в ледяное спокойствие.

Однако уши цвета пурпурной зари предательски его выдавали.

Заметив это, Мо Жань поджал губы, ощутив, как у него в душе по неизвестной причине начинает клокотать досадная ревность.

Он знал о том, насколько красив Чу Ваньнин, но, как и все остальные, прекрасно понимал, что красота этого выдающегося, талантливого человека подобна острому лезвию заточенного клинка. Когда Чу Ваньнин не улыбался, он выглядел таким холодным, словно был сделан изо льда, поэтому никто не осмеливался даже попытаться сблизиться с ним.

В своей темной бестолковой голове Мо Жань представлял Чу Ваньнина как тарелку вкуснейшего, ароматного мяса. До тех пор пока эта тарелка лежала внутри грязного, помятого короба, единственным человеком в мире, кто мог открыть его и отведать спрятанное лакомство, был лишь он сам. Ему не приходилось беспокоиться о том, что кто-нибудь обнаружит это блюдо, разок попробует, а потом не сможет остановиться.

Однако нынешним вечером, когда тело согревало пламя жаровен, а душу – крепкое вино, слишком много чужих глаз смотрело на этот ранее никому не нужный короб.

Мо Жань вдруг начал нервничать. Ему захотелось вцепиться в короб и, как надоедливых мух, прогнать прочь всех, кто зарился на его еду.

В то же время он вдруг осознал, что в этой жизни мясное лакомство вовсе ему не принадлежит. Теперь его руки были заняты тарелкой восхитительных пельменей из тонкого, почти прозрачного теста, и он не успевал отгонять еще и волков, которые точили зубы на то самое мясо.

Ни Мо Жань, ни остальные ученики не ожидали, что Чу Ваньнин на самом деле последует примеру остальных старейшин и поднимется на сцену, чтобы сыграть для всех на гуцине. Ученики с восхищением смотрели на него, и кто-то прошептал:

– Поверить не могу, что старейшина Юйхэн умеет играть на гуцине…

– Да еще и играет так красиво – заслушаешься.

Мо Жань молча сидел на своем месте. Сюэ Мэн уже давно лежал на столе и спал, мерно посапывая. Мо Жань вытащил из его пальцев кувшинчик с вином и наполнил свою чашу. Он пил, слушал музыку, в задумчивости глядя на человека на сцене, и в его груди крепла тревога.

В прошлой жизни Чу Ваньнин никогда не выступал на новогодних пиршествах.

Очень, очень немногие имели возможность видеть, как он играет на гуцине.

Однажды, приблизительно в то же время года, Чу Ваньнин, которому Мо Жань запретил покидать пределы своего павильона, ощутил сердечную тоску. Увидев во дворе гуцинь из тунгового дерева, он опустился на землю рядом с ним и с закрытыми глазами коснулся струн.

Инструмент издавал протяжные, печальные, мелодичные звуки. Когда Мо Жань вернулся, он увидел во дворе возле гуциня Чу Ваньнина – благородного, возвышенного и умиротворенного.

Что же он тогда с ним сделал?

Ах да.

Он пинком отшвырнул гуцинь, схватив за грудки, поставил Чу Ваньнина на ноги и ударил его по лицу – его, холодного и прекрасного, как лунный свет. Тогда Мо Жанем руководило лишь чувство гадливости, мучения наставника его не волновали. Тогда он не думал и о том, что первые заморозки позади и зима уже вступила в свои права, а его учитель не переносил холода…

После того случая Чу Ваньнину потребовалось несколько долгих месяцев, чтобы восстановить здоровье, но излечить душу ему так и не удалось.

Мо Жань тогда мрачно сказал ему:

– Впредь, Чу Ваньнин, я строго-настрого запрещаю тебе играть на гуцине при посторонних. Знаешь ведь, что, когда играешь, выглядишь слишком… – Он сжал губы и замолк, не в силах подобрать слова.

Чу Ваньнин ничего не ответил. Его губы были мертвенно-бледны, а тонкие брови над опущенными веками сошлись суровым углом.

Мо Жань поднял руку и, поколебавшись, разгладил складку меж его нахмуренных бровей. Внешне Тасянь-цзюнь казался нежным и заботливым, но его голос по-прежнему звучал жестко и безжалостно:

– Если ослушаешься, этот достопочтенный возьмет цепь и прикует тебя к постели, чтобы ты не мог пошевелиться. А этот достопочтенный всегда держит слово.

Что же Чу Ваньнин тогда ему ответил?

Мо Жань глотнул еще вина и, разглядывая человека на сцене, с тоской попытался вспомнить. Кажется, он тогда ничего не сказал. А может, открыл глаза и ледяным тоном выплюнул одно лишь слово: «Убирайся».

Мо Жань не помнил точно.

В той жизни они с Чу Ваньнином были неразрывно связаны так долго, что многие воспоминания уже потеряли четкость.

Мо Жань закрыл глаза. Костяшки его пальцев побелели, а сердце сжалось.

Он был так глубоко погружен в воспоминания, что до его ушей не доносился ни праздничный шум, ни радостные голоса, ни спокойная умиротворяющая мелодия Чу Ваньнина.

В голове Мо Жаня звучал лишь холодный, почти безумный голос, который, будто огромный стервятник, взмахнул крыльями, вылетел из глубин его памяти и теперь без устали кружил над ним.

«В царстве мертвых слишком холодно. Чу Ваньнин, ты должен быть погребен вместе со мной. Да, ты – божество, луч света для других. Сюэ Мэн, Мэй Ханьсюэ, всякие простолюдины ждут, когда же ты озаришь их своим сиянием, о совершенномудрый наставник Чу, истинный святой», – сладко сказал тот голос и засмеялся.

Он смеялся и смеялся, а потом резко замолк и заговорил уже злым, резким тоном, словно дух, расколовшийся на две части.

«А как же я? Меня ты хоть раз озарил своим светом? Согрел меня? – гневно прогрохотал он. – От тебя у меня остались лишь шрамы по всему телу, совершенномудрый Чу Ваньнин! Ты хочешь стать для них путеводным огнем, но я назло заберу тебя с собой в могилу, чтобы ты освещал лишь мой хладный труп. Я желаю, чтобы ты сгнил вместе со мной! Ни в жизни, ни в смерти ты не сможешь быть себе господином…»

Воздух сотрясли громкие аплодисменты и одобрительные возгласы. Мо Жань резко распахнул веки, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Выступление уже закончилось, ученики радостно хлопали в ладоши. Бледный Мо Жань, у которого перед глазами все плыло, сидел среди них и глядел, как Чу Ваньнин медленно спускается со сцены с тунговым гуцинем в руках.

В тот миг ему впервые за эту новую жизнь вдруг все показалось нелепым, несуразным, а сам он из прошлой жизни предстал в собственных глазах полным безумцем.

На самом деле Чу Ваньнин вовсе не так уж плох… Но тогда почему он, Мо Жань, по-прежнему испытывает к наставнику неприязнь?

Крепкое вино вновь полилось в горло. Растерянный, измученный воспоминаниями юноша в конце концов захмелел и уснул.