Читать книгу Хаски и его учитель Белый кот. Книга 2 - - Страница 5

Ничего не поделаешь, несмотря на насморк младшего товарища, им нужно было отправляться в путь. Юйминь перенесли их на восток, к устью реки Янцзы. Там они вызвали волшебную лодку, погрузились на борт и неспешно двинулись вперед по морским волнам.

Той ночью Мо Жань впервые оказался свободен от учительского надзора и мог беспрепятственно общаться с Ши Мэем. Однако, что удивительно, он не так сильно обрадовался этому факту, как ожидал.

Сюэ Мэн с Ся Сыни уже спали. Мо Жань в одиночестве лежал на дощатом дне и, подложив руки под голову, смотрел на звезды.

Ши Мэй вышел из-под навеса, опустился рядом с Мо Жанем, и они стали болтать, покусывая вяленую рыбку, которую купили на берегу.

– А-Жань, раз уж мы отправились в Персиковый источник, то вряд ли успеем вернуться к состязанию в горах Линшань. Мне-то все равно, но что насчет вас с молодым господином? Вы оба такие сильные. Если упустишь возможность завоевать славу, не будешь потом жалеть?

Мо Жань повернул к нему голову и улыбнулся:

– А о чем тут жалеть? Слава, почет – все это преходяще. Зато совершенствование навыков в Персиковом источнике даст нам силы защищать тех, кто нам дорог. Что может быть важнее?

Счастливая улыбка озарила лицо Ши Мэя, и он с теплотой ответил:

– Если бы учитель знал, что ты так думаешь, он бы очень обрадовался.

– А ты? Ты рад?

– Конечно рад.

Морские волны плескались о деревянные борта, и лодка легонько раскачивалась из стороны в сторону.

Мо Жань лежал на боку и разглядывал Ши Мэя. Он хотел было что-то сказать, но так и не придумал, с чего начать, поэтому просто продолжал смотреть на него, погрузившись в свои мысли.

Ши Мэй почувствовал на себе его взгляд и обернулся.

– Что такое? – с улыбкой спросил он, заправив за ухо растрепанную бризом длинную прядь.

Мо Жань покраснел и тут же отвернулся.

– Ничего.

Но Ши Мэй все с той же улыбкой продолжал настаивать:

– Но мне показалось, что ты правда хочешь мне что-то сказать.

Мо Жань ощутил жар в груди. В какой-то миг он, кажется, и впрямь был готов высказать все, что скопилось у него на душе.

Но вдруг у него перед глазами неизвестно почему промелькнул белоснежный силуэт человека с худощавым лицом, который не очень-то любил улыбаться, всегда старался держаться подальше от других людей и выглядел очень одиноким.

Мо Жань вдруг почувствовал, что ему мешает говорить ком в горле.

Он вновь поднял голову и уставился на усыпанное звездами ночное небо.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань наконец тихо произнес:

– Ши Мэй, ты правда очень дорог мне.

– Ага, я знаю. Ты мне тоже очень дорог.

– Знаешь что, – вновь заговорил Мо Жань, – мне как-то приснился кошмарный сон, и в нем ты… ты погиб, и я очень переживал.

– Какой же ты глупый, – засмеялся Ши Мэй.

– Я смогу тебя защитить, – твердо сказал Мо Жань.

– Хорошо, в таком случае я должен поблагодарить своего славного младшего соученика.

Сердце Мо Жаня дрогнуло. Не выдержав, он начал:

– Я…

– Ты хочешь сказать что-то еще? – весело спросил Ши Мэй.

Очередная волна с шумом ударилась о борт, и судно вновь закачалось.

Ши Мэй спокойно смотрел на Мо Жаня, ожидая, что тот закончит фразу.

Но тот закрыл глаза и сказал лишь:

– Нет, ничего. Уже ночь, становится холодно. Иди отдыхать.

Помолчав немного, Ши Мэй спросил:

– А ты что будешь делать?

Иногда Мо Жань и правда вел себя как дурак.

– А я… погляжу на звезды, подышу воздухом.

Какое-то время Ши Мэй сидел неподвижно, а потом улыбнулся и сказал:

– Ладно, тогда я пойду. Ты тоже не засиживайся.

С этими словами он развернулся и ушел.

Лодка бежала вперед по волнам, и казалось, будто облака в небесной выси плывут за ней вдогонку.

Лежавший на дне лодки парень старался, но все никак не мог взять в толк, где именно совершил ошибку. Он погрузился в серьезные размышления, пытаясь достать из глубин души свои истинные чувства. Размышлял он очень, очень долго, но на подобное ему и в самом деле не хватало ума. Небо из черного стало белесым, и начал заниматься рассвет, а у него по-прежнему не было ответов.

Когда Мо Жань пришел под навес, все еще спали. Он улегся на циновку и стал глядеть в узкое окошко. Перед его мысленным взором вновь замелькали образы Чу Ваньнина, который то стоял с закрытыми глазами и молчал, то пронзал его свирепым взглядом.

Разумеется, затем Мо Жань припомнил, как этот человек сладко спал, свернувшись калачиком на своей постели, беззащитный, одинокий, будто пробудившийся по весне цветок красной яблони, который никто не собирался срывать, потому что ветка, на которой он распустился, росла слишком высоко.

Если отбросить в сторону ненависть, в прошлой жизни Мо Жань был связан с Чу Ваньнином теснее, чем с кем бы то ни было на всем свете.

Совершенно не заботясь о том, хотел этого Чу Ваньнин или нет, Мо Жань отнял у него очень многое из того, что должно было случиться в его жизни впервые. К примеру, первую в жизни готовку, первые слезы.

Однако и Мо Жань тоже отдал Чу Ваньнину кое-что из «первого» в своей жизни, также не заботясь о том, хотел ли тот это принимать или нет. Учитель стал первым, кого он обманул, и первым, кому он захотел подарить цветок.

Первым, в ком Мо Жань разочаровался до глубины души. И первым, кто тронул его сердце.

Да, именно так.

Когда Мо Жань попал на пик Сышэн, первым, с кем он захотел подружиться, был вовсе не Ши Мэй, а Чу Ваньнин.

В тот день под цветущей красной яблоней он увидел молодого человека в белых одеждах, который всецело погрузился в медитацию и был прекрасен в своей сосредоточенности. С первого же взгляда Мо Жань понял, что его наставником должен быть именно этот человек и никто другой.

В какой же момент все вдруг так резко изменилось?

С каких пор Ши Мэй стал самым важным для него человеком, а учитель – самым ненавистным?..

В последние месяцы Мо Жань много об этом размышлял и пришел к выводу, что, пожалуй, все изменилось после того случая, когда Чу Ваньнин в наказание впервые отхлестал его своей ивовой лозой. Тогда он, совсем юнец, вернулся в свою комнату весь израненный и свернулся калачиком на постели. Глаза покраснели от слез, а горло сдавливали рыдания. Больше всего боли причиняли вовсе не раны на спине, а полное безразличия лицо учителя, когда он без капли жалости хлестал его, своего ученика, будто считал его не человеком, а бездомным псом.

Да, он тайком сорвал в лекарственном саду ветку красной яблони, но он же не знал, что та яблоня была очень ценной и что госпожа Ван потратила немало сил, ухаживая за ней, и целых пять лет с надеждой ждала, когда дерево зацветет.

Мо Жань знал лишь, что той лунной ночью вернулся домой и заметил на одной из веток цветок, словно выточенный из сверкающего нефрита, со светлыми лепестками, от которых исходил незатейливый аромат.

Тогда Мо Жань вскинул голову, немного полюбовался цветком, а потом вдруг вспомнил своего учителя. В тот же миг его сердце затрепетало и он, не успев даже задуматься над своими действиями, осторожно отломил веточку. Он двигался мягко и неспешно, боясь сбить с лепестков и тычинок капельки росы.

Сквозь завесу темных ресниц Мо Жань любовался залитым лунным светом цветком яблони в капельках ночной росы. Тогда он еще не знал, что теплые чувства, которые он в тот момент испытывал к Чу Ваньнину, были самыми чистыми и невинными из всех чувств, которые ему доведется когда-либо испытать, и ни десять, ни двадцать лет спустя, ни даже на пороге смерти он не почувствует ничего похожего.

Вручить цветок учителю Мо Жань не успел, потому что натолкнулся на Сюэ Мэна, который весьма некстати решил сходить в лекарственный сад и собрать для матушки трав.

Молодой господин ужасно разъярился и немедленно поволок Мо Жаня к учителю. Чу Ваньнин со свитком в руках обернулся и внимательно выслушал обвинения, после чего окинул Мо Жаня ледяным колючим взглядом и спросил, что тот может сказать в свое оправдание.

Мо Жань пролепетал:

– Я сорвал эту веточку, потому что хотел подарить ее…

Та самая ветка красной яблони все еще была зажата в его руке, и лепестки с застывшими на них капельками были невыразимо свежи и прекрасны.

Однако взгляд Чу Ваньнина был столь холоден, что бушующая в груди Мо Жаня лава стала остывать и цунь за цунем превращаться в камень.

Он так и не смог произнести короткое «вам».

Ему было слишком хорошо знакомо это чувство. До того, как Мо Жань попал на пик Сышэн, он обитал в веселом доме, снуя своим худеньким тельцем между певичками и их гостями. Там он каждый день ловил на себе такие же взгляды, как этот.

Полные презрения и пренебрежения…

Мо Жань тогда вздрогнул и почувствовал, как тело покрылось мурашками, хотя никакого холода он не ощущал.

Неужели учитель тоже его презирает?

Когда Чу Ваньнин холодным тоном задал ему вопрос, Мо Жаню показалось, будто сердце у него обрастает льдом.

Он опустил голову и глухо проговорил:

– Мне… нечего сказать.

И тем самым вынес себе приговор.

За сорванный цветок яблони Чу Ваньнин наказал Мо Жаня сорока ударами лозой и безжалостно разбил на части все добрые чувства, которые ученик испытывал к своему учителю.

Возможно, если бы Мо Жань тогда все-таки объяснился, если бы Чу Ваньнин настоял на ответе, все сложилось бы совсем иначе и учитель с учеником не сделали бы тот первый шаг к неотвратимой катастрофе.

Не так уж и много было этих «если бы».

И именно в тот поворотный момент рядом с ним оказался мягкий и добрый Ши Мэй.

Вернувшись от Чу Ваньнина, Мо Жань не пошел ужинать, а просто лег на кровать и сжался в комок, даже не зажег лампу.

Ши Мэй толкнул дверь, вошел в комнату и увидел в сумраке его неподвижно лежащую фигуру. Он тихо поставил на стол тарелку с пельменями, политыми перечным маслом, подошел к кровати и позвал:

– А-Жань?

Мо Жань даже не обернулся. Не отрывая от стены взгляда налитых кровью глаз, он хрипло рявкнул:

– Уходи!

– Но я принес тебе…

– Уходи, я сказал.

– А-Жань, не надо так.

Молчание.

– У учителя тяжелый нрав, но ты со временем привыкнешь и перестанешь обращать на это внимание. Давай, поднимайся с постели и поешь.

Но Мо Жань был тем еще упертым ослом: если он чего-то не хотел, и десять лошадей не смогли бы сдвинуть его с места.

– Не буду, я не голоден.

– Ты все равно должен хоть что-то закинуть в желудок. Если не будешь есть и учитель узнает, он непременно рассе…

Не успел он договорить, как Мо Жань рывком сел на постели. Его ресницы подрагивали, а в глубине глаз за пеленой навернувшихся слез горели обида и гнев.

– Рассердится? И на что же на этот раз? Мой рот находится на моем собственном лице, так разве его должно волновать, ем я или нет? На самом деле он вообще не хотел брать меня в ученики, так что ему же будет лучше, если я умру от голода и перестану создавать ему проблемы. То-то он обрадуется!

Пораженный Ши Мэй молчал.

Он даже не предполагал, что своими словами ткнет в больное место Мо Жаня. Какое-то время Ши Мэй лишь растерянно смотрел на своего младшего соученика застывшим взглядом.

Прошло немало времени, прежде чем Мо Жань чуть успокоился. Он низко опустил голову, и плотная завеса длинных волос закрыла половину его лица.

– Прости меня, – сказал Мо Жань.

Ши Мэй не мог видеть его лицо, но заметил, что его плечи трясутся от сдерживаемых чувств, пальцы сжались в кулаки, а на тыльной стороне ладоней вздулись зеленоватые вены.

Молодой юноша, он все-таки был еще слишком чувствителен. Какое-то время Мо Жань еще терпел, но в конце концов не выдержал, обнял себя за колени, спрятав в них лицо, и заплакал. В его хриплых резких всхлипах сквозили ярость, растерянность и неподдельное страдание.

Мо Жань рыдал навзрыд, во весь голос, и всхлипы перемежались отрывистыми словами, которые он повторял снова и снова:

– Я просто хочу иметь дом… семью… Все эти годы я правда… правда хотел лишь найти дом… Почему меня презирают?.. Почему так на меня смотрят?.. Почему, почему вы все так меня презираете?..

Он плакал очень долго, а Ши Мэй все это время сидел рядом.

Дождавшись, когда слезы Мо Жаня иссякли, Ши Мэй протянул ему белоснежный носовой платок, а потом взял со стола тарелку с уже остывшими пельменями.

– Больше ни слова про голодную смерть, не говори глупостей, – мягко сказал Ши Мэй. – С тех пор как ты появился на пике Сышэн и поклонился наставнику Чу как своему учителю, ты стал для меня младшим братом по духу. Я тоже сирота, так что, если хочешь, можешь считать меня своей семьей. Давай-ка поешь.

Мо Жань промолчал.

– Эти пельмени я слепил сам. Даже если ты не собираешься оказывать любезность учителю, меня-то ты не обидишь отказом, правда же? – Губы Ши Мэя изогнулись в легкой улыбке, когда он выловил пухлый, почти прозрачный пельмешек и поднес ложку ко рту Мо Жаня. – Вот, попробуй.

Мо Жань широко раскрыл красные, полные слез глаза, коротко взглянул на Ши Мэя, а потом открыл рот и позволил этому доброму юноше покормить себя.

Пельмени остыли и размокли. Конечно, их надо было съесть гораздо раньше.

Однако та тарелка пельменей, принесенная с далекой кухни именно для него, и сочувственный взгляд Ши Мэя, в котором сиял отблеск свечного пламени, тогда запечатлелись в его сердце навеки.

И этот образ всегда оставался в его памяти, что в той жизни, что в этой.

Наверное, именно с того вечера его ненависть к учителю лишь крепла. И именно с того дня он начал глубоко верить в то, что Ши Мэй был самым важным человеком в его жизни.

В конце концов, все люди жаждут тепла.

Что уж говорить о промерзшем до костей бездомном псе, который начинал трястись от страха, увидев соль, потому что она похожа на снег, а снег – это суровая зима, которой он всегда боялся.

Может, со стороны Тасянь-цзюнь и казался всемогущим, но от самого себя не убежишь.

На самом деле он и впрямь был всего лишь бездомным псом, что скитался по улицам в поисках пристанища, где смог бы свернуться клубком, где смог бы остаться жить. Он долго искал свой дом, но так и не нашел.

Может, поэтому ему до смешного легко было решать, кого любить, а кого ненавидеть.

Того, кто бил его, он ненавидел.

Того, кто давал ему миску супа, он любил.

И это все, чего от него можно было ожидать.