Читать книгу Нацисты в бегах. Как главный врач Освенцима и его соратники избежали суда после жутких экспериментов над людьми - - Страница 6

Сан-Паулу, февраль 1979 года

Вскоре после смерти дяди Питера Лизелотта и Вольфрам Боссерт взяли детей, чтобы тайком посетить кладбище Эмбу[11]. Никто не знает, как они объяснили двум подросткам отсутствие имени покойного на надгробии, и тем не менее доподлинно известно, что они знали – там покоится их дядя. Боссерты приехали в последний раз попрощаться с человеком, который так долго присутствовал в их жизни. Как и в каждой семье после смерти близкого, им было необходимо срочно решить несколько практических вопросов. Лизелотта решила сохранить подлинную личность тела в тайне еще в тот момент, когда передала поддельные документы полицейскому на пляже. Она хотела забыть о произошедшем и жить дальше как ни в чем не бывало. Только вот хранить абсолютное молчание было невозможно: Лизелотта должна была рассказать об этом нескольким людям, прежде всего Гитте и Гезе Стаммерам, венгерской эмигрантской паре, ставшими первыми защитниками Менгеле в Бразилии.

Старый нацист прожил в семье Стаммеров тринадцать лет – практически целую жизнь для преступника в бегах. Они расстались в начале 1975-го из-за некоторых разногласий, и Менгеле переехал в дом, зарегистрированный на имя Гитты[12]. Дом находился на Альваренга-роуд, в Эльдорадо, на границе между Сан-Паулу и Диадемой. Именно на окраине города, среди небольших ферм и скромных людей, Менгеле провел свои последние годы. После его смерти дом внезапно опустел. Хотя у Боссертов не было близких отношений со Стаммерами, они должны были сообщить им эту новость – ведь эти две семьи стали сообщниками, и они единственные во всей Бразилии знали истинную личность Питера/Вольфганга[13].

Через два дня после похорон Лизелотта позвонила Гезе и рассказала ему о том, что произошло в Бертиоге. Не слишком беспокоясь, венгр оставил Боссертам всю мебель и личные вещи Менгеле, а в следующем году продал им сам дом[14]. Ирония заключается в том, что спустя десятилетия стало ясно, что личные вещи Менгеле имели гораздо большую финансовую ценность, чем сама недвижимость. В 2009 году Лизелотта продала дом чуть более чем за 25 000 долларов. Два года спустя, в 2011 году, ультраортодоксальный американский еврей купил на аукционе дневники, написанные Менгеле в Бразилии, за 245 000 долларов – дневники стоили почти в десять раз больше дома, где жил Менгеле [29].

О смерти Менгеле нужно было уведомить и его персонал. Вольфрам взял на себя труд сообщить фрау Инес Мелих, что в ее услугах больше не нуждаются. Мелих, вдова немецкого иммигранта, в последние несколько месяцев работала горничной в доме Менгеле. Лизелотта была уверена, что горничная ничего не знает о прошлом своего хозяина. Менгеле несколько раз посещал дом фрау Мелих в скромном районе Жардим Консорсио, потому что ему нравилось слушать, как ее дочь играет на пианино. Он даже сказал ей, что считает Бразилию «хорошей страной», но сожалеет о коррупции в правительстве [30]. Получив известия о смерти хозяина, фрау Мелих сообщила об этом садовнику. Луису Родригесу было всего пятнадцать лет, когда он начал работать в доме на Альваренга-роуд. За три года работы он подружился с «Г-ном Педро», с которым часто общался. Луис Родригес, в свою очередь, рассказал об этом Эльзе Гульпиан, бывшей горничной и безответной любви Менгеле.

Так весть о смерти «г-на Педро», переходя из уст в уста, распространилась по окрестностям. В то время, однако, почти никто не знал, что он и Йозеф Менгеле – одно и то же лицо. Узкий круг знающих посчитал, что настоящую личность покойного следует и дальше держать в тайне от всех остальных.

У Боссертов было еще одно задание: передать новости в Германию. Связь с семьей Менгеле в Гюнцбурге, Бавария, всегда осуществлялась посредством писем. В драматическом тоне Вольфрам написал человеку, выступавшему в качестве посредника, Хансу Зедлмайеру: «С глубокой печалью я выполняю тяжкий долг – сообщаю вам и вашим родственникам о смерти нашего общего друга. До последнего вздоха он героически сражался, как и на протяжении всей своей бурной жизни» [31]. Зедлмайер, бывший школьный товарищ Менгеле, стал верным сотрудником компании его семьи по производству сельскохозяйственных машин. Он сыграл ключевую роль в успешном побеге Менгеле в Южную Америку. Говоря на жаргоне бразильской полиции, Зедлмайер был «почтовым голубем», который пересек Атлантику, чтобы доставить Менгеле наличные деньги. Он также решал любые проблемы нацистского доктора, например, когда Стаммеры не могли больше терпеть Менгеле и хотели от него избавиться[15]. Родственники в Германии всегда знали, где находится Йозеф, и теперь, когда он умер, Вольфрам хотел сохранить все в тайне, как он заявил в своем письме Зедлмайеру: «Не только для того, чтобы избежать личных неудобств, но и для того, чтобы противоположная сторона продолжила тратить деньги впустую». Под «противоположной стороной» он подразумевал охотников за нацистами – или, другими словами, тех, кто хотел добиться справедливости для жертв Менгеле.

Вольфрам также должен был связаться с сыном Менгеле, Рольфом, который был изолирован от остальной части семьи Менгеле. Вольфрам написал ему и попросил снова приехать в Сан-Паулу, потому что отец оставил ему сундук, полный документов, военных наград и дневников [32]. В последних содержались многочисленные страницы автобиографии, которую Менгеле писал от руки в те годы, когда жил в Бразилии. Основное внимание в текстах уделялось персонажу по имени Андреас, которым, очевидно, был он сам – даже в уединении собственного дневника у него не хватало смелости использовать свое настоящее имя. Под этим псевдонимом Менгеле рассказывал о своем рождении, детстве, учебе в 1930-е годы, о том, как он скрывался в Баварии вскоре после войны, и о своем побеге в Италию в 1949 году. Менгеле записывал все эти события для сына: ему не хотелось, чтобы Рольф поверил в «ложный» образ, созданный общественностью. Менгеле также оставил в своем дневнике несколько «добрых советов» для молодых людей, которые в 1960-е годы оканчивали школу и готовились выбрать карьерный путь, как Рольф. Из записей Менгеле становится ясно, что старый нацист был эгоцентричен: семьдесят четыре страницы он посвятил только дню рождения Андреаса и его крещению и ничего не сказал о том, что было важнее всего: о том, что он сделал во время Второй мировой войны.

Рольф согласился забрать вещи из сундука, но приехал в Сан-Паулу только в декабре, через десять месяцев после смерти отца. Чтобы не привлекать внимания властей из-за своей фамилии, он воспользовался паспортом друга. Рольф пробыл в городе несколько дней и встретил Рождество в семье Боссертов. Лизелотта и Вольфрам попросили его никому не говорить о смерти Менгеле, потому что это может разрушить их жизнь. Рольф испытывал противоречивые чувства [33]. Перед возвращением в Германию он сказал, что никогда не забудет, что эта семья сделала для его отца, и настоял на том, чтобы продолжать обмениваться с ними письмами [34]. Одной из причин его молчания в то время было желание защитить Боссертов: он не хотел разоблачать тех, кто рисковал собой, помогая его отцу. Конечно, он беспокоился и о своей собственной семье и карьере. Рольф был адвокатом, женат и к тому же имел детей. Его беспокоило, что всколыхнет известие о смерти Менгеле: в прессе появится огромное количество информации, которая неизбежно вскроет всю историю с побегом и имена тех, кто его покрывал.

В Германии помощь родственнику, совершившему преступление, не считалась противозаконной. В Бразилии закон считал иначе; кроме того, те, кто защищал Менгеле в Бразилии, не состояли с ним в кровном родстве. Рольфу было нелегко разобраться с этими вопросами, он считал их «неразрешимым конфликтом». Он утверждал, что не поддерживал отца, пока тот был в бегах, но и не хотел предавать его и выдавать властям [35]. Рольф считал, что Менгеле удавалось так долго избегать ареста потому, что он вел простую жизнь, совсем не похожую на стереотип нацистского офицера, который в народном воображении жил в особняке у моря в окружении немецких пастухов. Для Рольфа в Бразилии отец вел жалкую жизнь: жилье убогое, машины старые, а одежда настолько поношенная, что никто не мог заподозрить, что когда-то он был всемогущим Ангелом смерти из Освенцима, где носил безупречную форму СС и решал судьбы тысяч людей простым взмахом руки. В конце жизни он выглядел как запущенный старик, что, по мнению Рольфа, стало лучшей маскировкой [36].

Рольф, не считая младенческих лет, видел отца всего два раза в жизни, несмотря на то что был его единственным сыном. Первый раз это случилось в марте 1956 года, когда Рольфу было двенадцать; он отдыхал в Швейцарских Альпах со своим двоюродным братом Карлом-Хайнцем и тетей Мартой, вдовой Карла-младшего, одного из братьев Менгеле. Рольф познакомился с «дядей Фрицем» и был очарован человеком, который рассказывал истории о приключениях аргентинских гаучо, а также о борьбе с партизанами во время Второй мировой войны – в то время ни один взрослый немец не осмеливался касаться этой темы. Дядя Фриц дал ему первые карманные деньги в его жизни. Только через три года он узнал, что этого доброго человека звали не Фриц и что на самом деле он был его отцом. Менгеле приехал, чтобы сблизиться с Мартой, на которой собирался жениться, – этот план был разработан главой семьи Карлом Менгеле, чтобы не потерять семейное поместье.

В течение многих лет отец и сын обменивались письмами. Сначала, подростком, живя с матерью Ирен в Германии, Рольф чувствовал себя обязанным отвечать на письма человека, который присылал ему марки из Аргентины. Позже он отвечал из жалости, из гуманных побуждений, будто писал заключенному. Рольф много раз пытался забыть, кто его отец, но это было невозможно. В 1977 году, более чем через двадцать лет после их первой встречи, он решил увидеться с ним во второй раз. Рольф воспринял это как личный вызов – попытаться установить факты из истории жизни своего отца, определить, правда ли все, что о нем говорили. Он решил провести две недели в Бразилии.

Принять это решение было нелегко, ведь за ним могли следить [37]. Когда он впервые приехал в Сан-Паулу, в голове у него был только адрес семьи Боссерт. Он запомнил название и номер улицы, чтобы не носить с собой никаких компрометирующих бумаг на случай, если привлечет внимание полиции, «Моссада» или охотников за нацистами. Именно во время этого первого визита в страну Рольф лично познакомился с семьей Боссерт. Они много разговаривали, и Вольфрам предложил отвезти его в дом отца. Они выехали из района среднего класса Бруклин на старом «фольксвагене» и проехали десять миль до Эльдорадо. По дороге Рольф наблюдал за пейзажем и удивлялся. Он привык к идеальным улицам, проспектам и тротуарам в Германии. Чем дальше они заезжали на окраины Сан-Паулу, тем беднее становились дома. Альваренга-роуд, где жил Менгеле, находилась в ужасном состоянии. Это была простая грунтовая дорога, полная выбоин; слева и справа на многие мили виднелись трущобы. Когда машина наконец остановилась перед домом его отца, Рольф решил, что это не более чем лачуга. Возможно, он преувеличивал. Дом площадью в тринадцать сотен квадратных футов находился на большом участке – десять тысяч квадратных футов. В окрестностях, помимо скромных домиков, имелось несколько резиденций среднего класса, куда владельцы приезжали по выходным. У района Эльдорадо в прошлом были славные дни: его жители утверждают, что в кондоминиум, расположенный в миле от дома Менгеле, часто наведывались знаменитые исполнители, Элиса Регина и Роберто Леаль. Район находился в приятном месте рядом с водохранилищем Биллингс, где сохранились остатки пышной природы: огромные деревья со свисающими с ветвей бромелиями, кокосовые пальмы и несколько видов сосен.

Ситуация начала ухудшаться за несколько лет до приезда Менгеле. В 1968 году около сотни семей, живших в фавеле Вергуэйро, самой большой трущобе в городе Сан-Паулу, начали переселять в Эльдорадо. Агенты по недвижимости предлагали жителям трущоб участки земли в районе Эльдорадо. Это казалось выгодной сделкой: вместо арендаторов переселенцы становились полноправными землевладельцами. Таким образом, фавелу практически перенесли с одного места на другое. Жители сами строили свои новые дома, используя материалы старых лачуг. Никто из агентов не сказал, что земля находится на холме, далеко от центра города, и условия жизни здесь крайне неблагоприятные. Воду приходилось набирать в родниках в небольшом лесу неподалеку; по улицам бродили босоногие мальчишки, многие – голышом; электричества не было, для освещения использовались свечи и масляные лампы. Единственным плюсом этого района был вид с вершины холма, откуда можно было увидеть водохранилище Биллингс [38].

Европейца типа Рольфа, непривычного к неравенству развивающихся стран, подобная социальная обстановка шокировала. В разгар этой сцены деградирующего общества он вышел из машины Вольфрама и впервые за долгое время увидел своего отца лицом к лицу. Сначала он почувствовал себя странно. У старика на глазах были слезы, и его трясло от волнения. Войдя в дом, Рольф заметил, что внутри он так же беден, как и снаружи. Мебели было очень мало: стол, два стула, шкаф и кровать, которую отец уступил сыну, предпочтя спать на каменном полу.

Первые несколько дней Рольф боялся поднимать неудобные темы, например о работе отца в концентрационном лагере Освенцим. Старик был увлечен другим: мемуарами, которые он много лет писал для своего сына. Он прочитал несколько страниц Рольфу, но тот не обратил на это особого внимания. Семнадцатого октября 1977 года Менгеле записал в своем дневнике: «Облачно, дождливо, жарко. После завтрака разговор о моих сочинениях. Его оценка очень интересна и типична для современного молодого человека. Больше действия, больше событий, чем описаний, больше размышлений, больше напряжения!» [39].

Между отцом и сыном лежала пропасть. Менталитет Менгеле застыл в 1940-х годах, и он не успевал за изменениями, происходившими в Германии в последующие десятилетия. Немцы поколения Рольфа полностью оторвались от идей военного поколения.

Было очевидно, что Рольфа не интересовала пустая болтовня, он хотел услышать о том, что его отец на самом деле делал в Освенциме. Только когда они провели вместе еще несколько дней, Рольф набрался смелости и затронул тему концлагерей. Как и следовало ожидать, Менгеле взорвался: «Ты можешь представить, чтобы я мог сделать что-то подобное? Неужели ты не понимаешь, что все это ложь, пропаганда?» Рольф решил немного отступить. «А как насчет отборов?» – спросил он. Менгеле признал, что они действительно проводились, но пытался оправдаться: «Как я мог помочь сотням тысяч людей, если сама система была ужасно организована? Я помог многим… некоторым из них». Рольф пытался объяснить отцу, что само нахождение в Освенциме без попыток выбраться оттуда – нечто ужасное и невозможное для него. Он никогда не сможет понять, как человек может вести себя подобным образом, и его позиция не зависит от того, касается это его отца или нет. Для Рольфа пребывание отца в Освенциме и работа на эту машину смерти противоречили всей этике и морали, здравому смыслу и человеческой природе [40].