Читать книгу Развод в 45. Ягодка или перчинка - - Страница 3

Переезд – это, как оказалось, не просто логистика по перемещению нажитого имущества из точки А в точку Б. Это целый ритуал прощания, причём довольно затянутый и болезненный. Каждый предмет, который я с безразличным видом паковала в коробки в нашем с Игорем пентхаусе, буквально вопил об ушедших годах. Вот фарфоровая балерина, купленная в Венеции во время нашего второго медового месяца – тогда я ещё верила, что браки заключаются на небесах, а не в кабинетах юристов. Вот толстенный альбом с фотографиями маленького Егора, где он смешно морщит нос, пытаясь съесть лимон. А вот идиотская пепельница в виде черепахи, которую Игорь привёз из какой-то сомнительной командировки и которой я всегда тайно желала скорейшей и мучительной гибели. Увы, она оказалась на редкость прочной. Вся эта материальная летопись двадцати лет жизни теперь лежала по картонным гробикам, ожидая своей участи.

Моя новая квартира, которую мы со Светкой нашли за один час панических поисков, была… другой. После залитых светом пространств пентхауса, где эхо от моих шагов могло бы заблудиться, эта двухкомнатная квартирка на седьмом этаже казалась почти кукольной. Но в ней было то, чего давно не было в моём прежнем доме – тишина. Не звенящая, холодная тишина отчуждения, а спокойная, умиротворяющая тишина уединения. Здесь пахло свежей краской и робкой надеждой, а не дорогим парфюмом и застарелой ложью.

Первые несколько дней я спала на надувном матрасе, который жалобно скрипел при каждом движении, питалась едой из доставки и вела бесконечные телефонные баталии с адвокатом. А потом в мою новую жизнь настойчиво позвонили в дверь. На пороге стояли два угрюмых грузчика, которые без лишних слов занесли в прихожую стопку плоских, унылых коробок с сине-жёлтым логотипом. Моя первая в жизни самостоятельная покупка. Мебель из ИКЕА.

Я с каким-то странным азартом смотрела на эти коробки. В моей прошлой жизни мебель не покупали – её заказывали у модных итальянских дизайнеров, месяцами ждали доставки и платили за неё суммы, сопоставимые с бюджетом небольшой африканской страны. А тут – всё и сразу, в разобранном виде. Стеллаж «Билли». Звучит почти как имя старого доброго друга. Я решила, что начну именно с него. Мне отчаянно нужно было место, куда можно будет поставить пару книг, фотографию Егора и припрятать бутылку вина на случай экстренной психологической помощи.

– Ну что, Билли, – бодро сказала я вслух пустоте комнаты, – сейчас мы с тобой подружимся. Я же не совсем белоручка. Я могу организовать благотворительный аукцион на триста персон, значит, и с какой-то деревяшкой справлюсь.

Оптимизм мой испарился ровно через десять минут, когда я разложила на полу все детали и открыла инструкцию. Меня встретил весёлый нарисованный человечек без лица, который с энтузиазмом показывал, что и куда нужно вкручивать. Ни единого слова. Только картинки, стрелочки и загадочные символы. Это было похоже на попытку расшифровать древние египетские иероглифы, не имея под рукой Розеттского камня. В отчаянии я набрала Светку.

– Спасай, – выдохнула я в трубку, едва подруга ответила. – Я, кажется, ввязалась в неравный бой со шведским злом.

– Так, без паники, – раздался её бодрый голос. – Что стряслось? Игорь прислал очередное ядовитое письмо через адвоката?

– Хуже! Я пытаюсь собрать стеллаж из ИКЕА.

В трубке повисла пауза, а затем раздался сдавленный смешок.

– Элина Каменева собирает мебель? Дорогая, это даже звучит как начало анекдота. Ты уверена, что держишь инструкцию правильной стороной? И, умоляю, скажи, что ты не пытаешься забить шуруп каблуком от Маноло Бланик.

– Очень смешно, – пробурчала я, тыча пальцем в схему. – Тут нарисован человечек, и он явно надо мной издевается. Он улыбается! Он знает, что я ничего не понимаю!

– Эля, он нарисованный. У него нет злого умысла. Просто делай, как он показывает. Левая дощечка в правый пазик, или как там у них, у плотников.

– У меня такое чувство, что для этого нужен диплом инженера и мужская сила. А у меня в наличии только диплом филолога и свежий маникюр.

– Маникюр – это уже половина успеха, – не унималась Светка. – Ладно, слушай сюда. Глубоко вдохни. Выпей бокал вина. И представь, что этот стеллаж – твой бывший. И тебе нужно его хорошенько… собрать. В единое целое. По частям. Думаю, такая мотивация тебе поможет. Звони, если решишь сжечь его к чёртовой матери.

Я хмыкнула и отключилась. Совет был, конечно, в духе Светки, но что-то в нём было. Я налила себе полбокала вина, сделала глоток и снова посмотрела на разбросанные детали.

Первый час прошёл в бесплодных попытках соединить боковую стенку с нижней полкой. Крошечный шестигранный ключ, который шёл в комплекте, казался мне орудием пыток. Он постоянно выскальзывал из пальцев, а винты входили в пазы под таким немыслимым углом, что вся конструкция напоминала Пизанскую башню на минималках. Весёлый человечек в инструкции продолжал глупо улыбаться.

– Да что тебе надо, кусок ты прессованных опилок! – в отчаянии прорычала я, обращаясь к недоделанному стеллажу. – Я с тобой по-хорошему пытаюсь!

Через два часа я сидела на полу посреди хаоса из досок, винтиков и пакетиков с фурнитурой. На глаза навернулись слёзы. Глупые, злые, беспомощные слёзы. В голове, как назойливая пластинка, зазвучал голос Игоря: «Да кому ты нужна? Ты же абсолютно не приспособлена к реальной жизни! Ничего не умеешь… Пустое место…».

И в этот момент что-то во мне сломалось. Или, наоборот, починилось. Слёзы мгновенно высохли, уступив место ледяной, всепоглощающей ярости. Я вскочила на ноги.

– Ах так?! Не приспособлена?! – крикнула я в пустоту квартиры, обращаясь к невидимому призраку бывшего мужа. – Пустое место, говоришь?! Да я сейчас из этого пустого места такую крепость построю, что твой пентхаус покажется картонной коробкой!

Я схватила инструкцию и впилась в неё взглядом, будто пыталась прожечь в ней дыру. Я разложила все винтики и шпунтики по кучкам, как генерал перед решающим сражением. Шестигранный ключ в моей руке превратился из орудия пыток в скипетр, в символ моей новообретённой власти над собственной жизнью.

Я работала со звериным упрямством. Я закручивала винты, игнорируя стонущие мышцы и ноющие пальцы. Я стучала кулаком по полкам, чтобы они встали в пазы, и в какой-то момент даже использовала тот самый каблук от туфель, о котором говорила Светка. Я ругалась такими словами, которых не слышали даже стены кабинета моего адвоката. Я не собирала стеллаж – я штурмовала Бастилию. Я покоряла свой личный Эверест из ДСП и шпона.

И вот, спустя ещё час, грязная, взлохмаченная, с сорванным ногтем, но с горящими глазами, я отступила на шаг назад. Посреди комнаты стоял он. Мой стеллаж. Немного кривоватый, с одной полкой, установленной вверх ногами, и с парой загадочных лишних деталей, оставшихся на полу, как павшие в бою воины. Он был несовершенен. Он был нелеп. Но он был моим. От первой до последней щепочки.

Я провела рукой по его шероховатой поверхности и рассмеялась. Впервые за последние дни – по-настоящему, от души. В огромном доме, обставленном лучшими дизайнерами, не было ни одной вещи, к которой я приложила бы руку. Всё было чужим, выбранным для статуса, для картинки. А этот кривобокий стеллаж был первым настоящим предметом в моей новой жизни. Мой первый трофей. Мой первый камень, заложенный в основание моей личной крепости. И глядя на него, я точно знала: я справлюсь. Со всем.

* * *

Мой кривобокий стеллаж «Билли» из ИКЕА гордо стоял посреди гостиной, словно памятник неизвестному солдату, павшему в неравной битве с инструкцией на шведском. Я победила его только с третьей попытки, вооружившись видеоуроком на YouTube и парой не самых цензурных выражений. Теперь он, единственный предмет мебели в комнате, не считая надувного матраса, который жалобно сдувался каждую ночь, вызывал у меня приступы иррациональной нежности. Эта маленькая мебельная победа придала мне сил. Я даже начала находить сомнительную прелесть в гулком эхе пустой квартиры и в том, как утреннее солнце рисует на голых стенах причудливые узоры. Но эйфория от завоёванной независимости, пахнущей лапшой быстрого приготовления, стремительно сменялась глухой, ноющей тревогой. У этой тревоги было имя, лицо и привычка сутулиться над клавиатурой. Егор.

Все эти дни я изображала из себя Наполеона в юбке. Вела войну на два фронта: с адвокатом обсуждала тактику и стратегию раздела совместно нажитого фарфора, и всего на что мой глаз должен упасть. Я была занята, собрана и на удивление эффективна для женщины, чей мир только что разлетелся на кусочки. Но стоило наступить тишине, как из самого тёмного угла моего сознания выползал главный страх. Разговор с сыном.

Я достала телефон и открыла его фотографию. Егор, щурясь от солнца, стоит на палубе яхты во время нашего прошлогоднего круиза по Греции. У него мои глаза и отцовская линия подбородка, но взгляд уже совсем свой – насмешливый, умный, проникающий в самую суть вещей. Он никогда не был обычным подростком. В то время как его сверстники гоняли мяч и впервые влюблялись, мой сын взламывал школьные серверы, чтобы «протестировать систему безопасности», и читал книги по квантовой физике, которые я не могла даже правильно произнести. Он был моим самым близким человеком, моим молчаливым союзником в этом холодном, выверенном до миллиметра мире Игоря. И теперь мне предстояло взять и собственноручно взорвать его мир.

Я закрыла глаза и, как режиссёр-неудачник, начала прокручивать в голове возможные сценарии разговора. Каждый был провальнее предыдущего.

Сценарий первый, мелодраматический: «Мать-наседка». Я приезжаю к нему в его элитную гимназию, отвожу в уютное кафе, заказываю его любимый тройной чизкейк и, глядя на него влажными от подступающих слёз глазами, начинаю лепетать: «Егорушка, солнышко моё… Понимаешь, в жизни взрослых людей иногда так бывает… Мы с папой больше не можем быть вместе. Но мы оба тебя очень-очень любим, и для тебя ровным счётом ничего не изменится…». Бр-р-р. От этой фальши у меня самой сводило зубы. Егор бы выслушал этот бред с вежливой скукой, доел бы десерт, а потом спросил что-нибудь вроде: «Мам, у тебя всё в порядке? Ты случайно не пересмотрела дешёвых сериалов? Пакетная передача данных с твоей стороны идёт с ошибками». Он ненавидел, когда с ним сюсюкали.

Сценарий второй, в стиле его отца: «Современная бизнес-мама». Я звоню ему по видеосвязи, на заднем фоне – мой новый, деловой интерьер (пока состоящий из того самого стеллажа и голых стен). Голос ровный, почти безэмоциональный. «Егор, привет. Нам нужно обсудить один организационный вопрос. Наша семейная структура претерпевает некоторые изменения. Мы с отцом приняли решение о прекращении партнёрских отношений. Это взвешенное и обоюдное решение двух взрослых людей, направленное на оптимизацию дальнейшего взаимодействия». Господи, это же лексикон Игоря! Так он обычно объявлял об увольнении очередного топ-менеджера. Егор бы решил, что меня похитили инопланетяне и заменили на не очень качественную копию.

Проблема была не в том, чтобы сказать ему правду. Я знала, что он её переварит. Проблема была в том, что я слишком хорошо изучила методы Игоря за двадцать лет. Он уже наверняка начал свою игру. Он не будет кричать и обвинять. Он будет действовать тоньше, подлее, как настоящий мастер манипуляций. Он представит всё так, будто это я, его неблагодарная, взбалмошная жена, впала в возрастной маразм и разрушила «идеальную семью».

Я почти слышала его вкрадчивый, убедительный баритон, разливающийся в его роскошном кабинете: «Сын, я до последнего пытался спасти наш брак. Твоя мать… она сейчас в трудном периоде. Кризис среднего возраста, понимаешь? Ей захотелось какой-то новой жизни, острых ощущений. Она просто ушла, хлопнув дверью. Оставила нас. Но мы с тобой мужчины, мы справимся. Я всегда буду рядом, сынок». Он выставит меня сумасшедшей, эгоисткой, предательницей. И самое страшное, что Егор мог ему поверить. Ведь со стороны всё выглядело именно так: у меня было всё – деньги, статус, роскошный дом. И я сама от всего этого отказалась. Как объяснить шестнадцатилетнему парню, пусть и гениальному, что можно задыхаться в золотой клетке, даже если в ней есть вай-фай и личный повар?

Я встала и прошлась по пустой комнате. Шаги гулко отдавались в тишине, подчёркивая моё одиночество. Я подошла к окну. Внизу текла обычная городская жизнь: спешили по делам люди, ползли в пробке машины, мама с коляской гуляла по скверу. Обычный мир, к которому я, по словам Игоря, была совершенно не приспособлена. «Ты без меня пропадёшь, Эля. Ты даже не знаешь, как платить за квартиру». Может, он и прав? Может, я и впрямь совершаю самую большую ошибку в своей жизни, втягивая в неё самого дорогого мне человека?

Но потом я снова вспомнила лицо Егора. Вспомнила, как он, будучи ещё совсем мальчишкой, находил меня плачущей на балконе после очередной ссоры с Игорем. Он не задавал вопросов, просто подходил, молча обнимал за колени и сидел так, пока я не успокоюсь. Его маленькая макушка утыкалась мне в бок, и это было лучше любых слов. Вспомнила, как в прошлом году, когда Игорь накричал на меня за какую-то мелочь при гостях – кажется, я купила не то оливковое масло, – Егор демонстративно встал из-за стола и сказал: «Пап, ты не прав. Извинись перед мамой». В тот вечер Игорь с ним неделю не разговаривал, но я поняла – мой сын видит и понимает гораздо больше, чем мы думаем. Он не был слепым обожателем своего всемогущего отца. Он был наблюдателем. Умным, ироничным и очень проницательным.

И в этот момент я поняла, как именно нужно с ним говорить. Не как с ребёнком, которого нужно оберегать от страшной правды. И не как с деловым партнёром, которому докладывают о реструктуризации. А как с единственным настоящим другом, который у меня остался. Как с равным.

Нужно просто рассказать всё, как есть. Без истерик и без попыток выставить себя жертвой. Рассказать про любовницу, про слова Игоря о «фасаде», про своё решение уйти не «от хорошей жизни», а для того, чтобы сохранить остатки самоуважения. Не обвиняя его отца, а просто констатируя факты. Он заслуживал правды. Какой бы уродливой она ни была.

Страх никуда не делся. Он всё так же холодным комком лежал где-то в районе солнечного сплетения. Я боялась его реакции, боялась осуждения, боялась сделать ему больно. Но решимость была сильнее. Хватит прятаться.

Я снова взяла в руки телефон. Он казался тяжёлым, как кирпич. Пальцы нащупали зелёную иконку вызова рядом с его именем. Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук слышен даже соседям снизу. Я сделала глубокий вдох, выдохнула и нажала на экран. Длинные, мучительные гудки полетели на другой конец провода, отсчитывая последние секунды моей прошлой жизни.