Читать книгу Византийский мир: Жизнь и смерть Византии. 1946. Том 1 - - Страница 4

Сведенная в результате территориальных отчуждений, сопровождавших падение династии Ираклидов, к географическому ареалу Константинополя, Восточная империя, тем не менее, сохранила свои традиции и юридически оставалась вселенской Римской империей, предназначенной для управления всеми народами, однако это великолепное представление, которого ещё придерживается Константин Багрянородный, опровергается фактами. К моменту воцарения Льва Исавра последняя связь, ещё соединявшая Константинополь с Западом, Италией, была на грани разрыва, и, главное, Восток был утерян для неё навсегда. На месте феодального государства персов перед Византией встала молодая и могущественная империя, которая, с большим успехом, чем она, черпала свои средства воздействия из религиозной пропаганды. Арабская империя сосредоточила в себе все силы древнего Востока, враждебного эллинизму, христианству, европейской культуре. Мусульманская цивилизация была лишь расцветом этого возрождения ориентализма, первые следы которого улавливаются в III веке и которое в конечном счете разрушило дело Александра, продолженное его преемниками и римскими цезарями.

Но, если территориальное владение Восточной империи отныне ограничено, оно стало более сплоченным и приобрело то, чего не хватало Римской империи, – единство территории, языка, религии. Константинополь является его органическим центром, истинным очагом. С военной точки зрения его положение облегчает оборону, позволяя осуществлять маневры по внутренним линиям. В экономической сфере он долгое время оставался важнейшим городом христианского мира. Наконец, он выступает в качестве интеллектуальной, художественной, религиозной столицы, и его цивилизация, пробуждая к духовной жизни новые народы, излучает свет на всю Европу. Империя стремится превратиться в нацию, Романию, и именно в этот период термин «Византийская империя» наиболее оправдан, однако в течение пяти столетий, которые он охватывает, прослеживаются три этапа: с начала VIII до середины X века – сопротивление силам распада и иконоборческий кризис, период организации; расширение византийской власти при Македонской династии до середины XI века; упадок этой власти, вызванный подъемом новых народов, но надолго задержанный Комнинами, чьи преемники (династия Ангелов) бессильны предотвратить новый коллапс Империи.

1. Деятельность Исавров. Лев III (717-741 гг.)

Деятельность исаврских императоров и, после них, армянской и аморийской династий заключалась в том, чтобы остановить расчленение Империи и защитить её от вторжений, однако эта задача была затруднена и осталась неполной из-за внутренних волнений, вызванных иконоборческим движением, которое повлекло за собой отпадение Италии и Запада.

Инициаторами новой политики стали первые два исавра, Лев III и Константин V, чьи правления имеют капитальное значение, но которые целесообразно изучать отдельно из-за различия их темпераментов, отражающихся на их политике.

Лев III, исаврского происхождения согласно Феофану, сирийского – согласно другим источникам [375], но, несомненно, из восточной семьи, переселившейся во Фракию, начал свою военную карьеру при Юстиниане II [376] и, после успешного выполнения важной миссии на Кавказе, получил от Анастасия II должность стратига Анатолика [377]. Именно своему союзу со стратигом Армениаков, Артавасдом, за которого он выдал свою дочь, он был обязан короной. Таким образом, его власть имеет чисто военное происхождение, и его политика, как и политика его преемников, этим отмечена: армия будет их главной опорой.

При своем воцарении Лев III имеет две основные заботы: спасти Константинополь от арабской хватки, навести порядок в государстве.

Спустя пять месяцев после коронации Льва армия Масламы, выступив из Галатии, соединилась с арабским флотом из 1800 судов, сосредоточенных в Абидосе, и переправила свои войска на европейский берег. Осада длилась год (15 августа 717 – 15 августа 718). Несмотря на свою численность и прибытие подкреплений флота, арабы не смогли ни прорвать цепь, перекрывавшую гавань, ни проломить Великую Стену. Несколько раз их флоты подвергались воздействию греческого огня; более того, Льву III удалось перерезать их пути снабжения. В их лагере начались голод и чума. Их отступление было катастрофическим; часть их флота была уничтожена бурей, а армия Масламы, переправившаяся обратно в Азию, была атакована близ Тианы и перебита [378]. После этой неудачи между Львом III и халифом Омаром было, по всей видимости, заключено перемирие [379]. Фактически, между 718 и 726 годами не было арабских атак на Малую Азию. Успешная оборона Константинополя означала, как и битва при Пуатье, произошедшая четырнадцатью годами позже, непреодолимый предел, достигнутый арабским нашествием.

Атаки на Малую Азию, возобновившиеся в 726 году, были отныне лишь набегами и грабительскими рейдами, тяжкими для населения [380], но простыми наскоками без постоянных поселений. Против арабов Лев III заключил союз с хазарами, и в 733 году его сын Константин, сопричисленный к короне, женился на дочери их кагана [381]. Вероятно, благодаря его дипломатии хазары вторглись в Азербайджан в 731 году и вынудили халифа уступить им главный кавказский путь, Дербентский проход [382]. Наконец, в 740 году, когда Сулейман перешел в наступление в Малой Азии, Лев III и Константин нанесли его войскам крупное поражение на плато Акроинон во Фригии (Афьон-Кара-Хисар), которое заставило арабов эвакуировать западную часть Малой Азии [383].

Не только остановил Лев III арабское завоевание, но он и положил конец анархии, царившей в Империи, подавив попытки мятежей, последовавшие за его воцарением, – стратига Сицилии и бывшего императора Анастасия II [384], – и стремясь основать династию через сопричисление своего сына к короне сразу после его рождения [385]. Он старался восстановить процветание в провинциях, обезлюдевших от нашествий и эпидемий, равно как и в Константинополе, население которого было уничтожено чумой 718 года и который он вновь заселил, переселив туда добровольно или насильно выходцев с Востока [386]. Он создал хорошую армию и увеличил количество фем [387], но, чтобы осуществить это дело возрождения, ему пришлось ввести новые налоги и тем вызвать большое недовольство [388]. Наконец, если, как уже говорилось, он и не является автором Земледельческого закона, он, тем не менее, опубликовал важное законодательное произведение, «Выбор законов», извлеченных из Свода Юстиниана, сделанных более ясными, адаптированными к социальному состоянию времени и доступными для всех благодаря исключительному использованию греческого языка [389].

Лев III особенно знаменит своей религиозной политикой. Мало что известно об эдикте, которым он обязывал иудеев и монтанистов принять крещение (722) [390], но, напротив, его имя неотделимо от иконоборческого движения, инициатором которого он был и которое, после завершения догматических споров и казавшегося обеспеченным религиозного мира, тем не менее, должно было тревожить Церковь и Империю более столетия.

Вследствие скудости современных свидетельств и уничтожения большинства иконоборческих сочинений, истоки движения туманны и загромождены апокрифическими и противоречивыми фактами. Предвзятость историков, видевших в Льве III нечто вроде просвещенного деспота вроде Иосифа II, лишь затемнила вопрос [391].

Следует, прежде всего, различать священные изображения, настенные росписи, мозаики, имевшие назидательную ценность, и собственно иконы Христа, Богородицы и святых, переносные картины и предметы, которым приписывали чудодейственный характер, многие из которых почитались как нерукотворные (ахейропоэйтос) и которые были объектом ferventного культа [392]. Неоднократно, начиная с V века, идолопоклоннические формы, которые принимал этот культ, шокировали некоторые умы и побуждали нескольких епископов запрещать его, но речь шла об изолированных фактах [393], и даже сами еретические секты, манихеи, ариане, яковиты, допускали сакральную иконографию.

Первая иконоборческая мера исходила от арабов, хотя Коран и не запрещает фигурные изображения, а лишь идолов: это был эдикт халифа Йезида, приказавшего в 723 году уничтожить образы в христианских церквях и домах [394]. В то же время несколько епископов Малой Азии запретили изображения в своих епархиях, и двое из них, Константин Накольский и Фома Клавдиопольский, прибыли в Константинополь, чтобы попытаться склонить к своим доктринам патриарха Германа, который с негодованием их отверг [395]. Разделял ли уже Лев III эти доктрины или был к ним привлечен в это время? Вопрос остается неясным [396]. Как бы то ни было, ему ошибочно приписывали издание эдикта, запрещающего культ изображений в 726 году [397]. Вместо того чтобы так открыто сталкиваться с сокровенными чувствами своих подданных, он начал сам вести в народных собраниях коварную пропаганду против изображений [398] и, согласно хронике Никифора, эта кампания началась после ужасного подводного извержения, которое породило новый остров между Ферой (Санторином) и Терасией, летом 726 года, и в котором он усмотрел следствие божественного гнева против идолопоклоннического культа [399].

Только в следующем году начались иконоборческие меры и последовали первые беспорядки: насильственное уничтожение иконы Христа, венчавшей бронзовые ворота Великого Дворца, посреди народных протестов [400]; пропаганда в армиях, которая вызвала мятеж фемы Элладиков и провозглашение императора, чей флот был уничтожен перед Константинополем (18 апреля 727) [401]; попытки заставить патриарха Германа и папу Григория II осудить культ изображений [402]. Ультиматум, адресованный папе, спровоцировал восстание итальянских ополчений [403]. Лев III тогда совершил решительный акт: на силенции, проведенном в Триклинии Девятнадцати лож 17 января 730 года, он низложил патриарха Германа и заменил его своим синкеллом, Анастасием, который поспешил составить синодальный эдикт, соответствующий желаниям василевса [404]. Отныне иконоборческая доктрина опиралась на канонический акт, и началось запрещение изображений, вызвавшее эмиграцию многих жителей Константинополя и волнение, перешагнувшее границы Империи и побудившее Мансура (Иоанна Дамаскина), арабского чиновника, но христианина, написать свои апологические трактаты в защиту культа изображений [405].

Главный протест исходил от папы Григория III (посвящен в марте 731), чьи письма к императору были перехвачены и который провел в Риме собор, где иконоборческие доктрины были осуждены [406]. В ответ Лев III удвоил налоги в Калабрии и Сицилии и конфисковал владения (патримонии Святого Петра), находившиеся в этих областях [407]. Он бы в то же время, хотя современные источники об этом не упоминают, расчленил юрисдикцию папы, присоединив церкви Иллирика, Сицилии и Крита к Константинопольскому патриархату [408].

2. Константин V (741-775) и Лев IV (775-780)

Константин V [409] успешно продолжил во внешней политике оборонительное дело Льва III, а во внутренней – усилил его иконоборческую политику, внося в неё яростную страсть, которая контрастирует с дипломатической мудростью его отца. Однако его 34-летнее правление далеко не однородно, и обстоятельства сначала вынудили его к определенной умеренности. В начале ему пришлось завоевать свой трон и подавить грозный мятеж своего шурина Артавасда, который, похоже, был надеждой сторонников изображений. Пока Константин организовывал в Азии экспедицию против арабов, Артавасд, провозглашенный императором войсками Опсикия, чьим комитом он был, рассеял императорскую армию под командованием Бесера и двинулся на Константинополь, где у него были сторонники, и, войдя туда без сопротивления, получил корону из рук патриарха Анастасия (июль 743) [410]. Его первой заботой было разрешить культ изображений и сопричислить своего старшего сына к трону.

Артавасд осуществлял власть год, но его попытка покончить с Константином, поддержанным восточными фемами, полностью провалилась. Разбитый под Сардами, он укрылся в Константинополе, который Константин взял штурмом (2 ноября 742) [411]. Артавасд и его сыновья, ослепленные, предстали на триумфе, который победитель отпраздновал на Ипподроме, в то время как патриарх Анастасий, битый розгами, сохранил свои функции [412].

Результатом этой победы стало новое запрещение культа изображений и уничтожение всех росписей на священные сюжеты, украшавших церкви, и всех предметов культа, украшенных иконографическими сюжетами [413]. Однако, похоже, Константин V, чувствуя почву непрочной, проявил определенную умеренность. Отдаленные от Константинополя регионы ещё не были затронуты иконоборческим движением, и монахи, ставшие главными защитниками изображений, в большом числе укрывались там [414]. Более того, в отличие от Льва III, Константин имел превосходные отношения с папой Захарием, который всегда служил посредником между Империей и лангобардами [415].

Только двенадцать лет спустя после падения Артавасда Константин счел момент подходящим, чтобы получить от Церкви оружие, которое позволило бы ему относиться к иконопочитателям как к еретикам и мятежникам. Опираясь на подлинную иконоборческую партию, главную силу которой составляли армия азиатских фем, происходившая из регионов, где культ изображений был неизвестен [416], и высшее духовенство, после проведения, как некогда Лев III, активной пропаганды против культа изображений в народных собраниях или силенциях [417], Константин созвал собор, в котором участвовали 338 епископов, собравшихся в императорском дворце в Иерии (10 февраля 754) [418]. Принимая сам участие в богословских дебатах, император составил книгу, в которой, дабы показать еретический характер изображений Христа, использовал термины, осужденные соборами, заходя даже до отрицания догмата о заступничестве Богородицы и святых, равно как и культа реликвий [419]. От собора, объявившего себя вселенским и чьи заседания длились семь месяцев, известен лишь его заключительный догмат (Орос), который под самыми суровыми наказаниями осуждал изготовление, владение и почитание икон, но тщательность, с которой собор утвердил силу заступничества Богородицы и святых, показывает, что он отверг еретические доктрины императора [420].

Тот, таким образом, обладал грозным оружием, которое позволило бы ему полностью уничтожить изображения и покарать их защитников. Однако иконоборческий террор начался не сразу после собора. Константин сначала попытался привлечь на свою сторону самых выдающихся защитников запрещенного культа, о чем свидетельствуют его шаги в отношении Стефана Нового, монаха на горе Святого Авксентия близ Халкидона, чье влияние на монашеский мир он знал [421]. Он придавал столь большое значение присоединению Стефана к иконоборческому собору, что затянул дело на десять лет, пробуя попеременно насилие и мягкость, не поколебав твёрдости Стефана, который, после суда комиссией епископов, был сослан в Проконнес и принял мученическую смерть 20 ноября 764 года [422]. Тем временем декреты собора относительно уничтожения икон и религиозного декора начали применяться, эпизоды охот заменяли в церквях священные сюжеты [423], и Константин преследовал с особой ненавистью монахов, большое число которых было сослано, заключено в тюрьму, изувечено [424].

Но именно после казни святого Стефана действительно открылась эра мучеников. Раздраженный сопротивлением, император заставил всех своих подданных принести клятву, что они не почитают изображений, и патриарх Константин должен был принести клятву первым на амвоне Святой Софии (765) [425]. Затем последовали позорные выставления иконопочитающих сановников, шествия монахов на Ипподроме под оскорбления толпы [426] (766). Обвиненный в заговоре, патриарх Константин был низложен, выставлен на Ипподроме, подвергнут пыткам и, наконец, обезглавлен 15 августа 768 года [427]. В провинциях наместники превосходили в жестокостях самого господина. Михаил Лаханодракон, стратиг Фракисийский, грабил монастыри своими солдатами и, собрав однажды монахов и монахинь на площади в Эфесе, дал им выбор между браком и потерей глаз [428].

Следствием этой политики стало крушение императорской власти в Италии, чьи связи с Империей становились всё слабее и которая с начала иконоборческого движения стала убежищем для всех гонимых [429]. Однако, несмотря на взаимную враждебность в религиозной сфере, папы и императоры придерживались режима компромисса, вытекавшего из их солидарности перед лангобардской угрозой. Константин V, не имея возможности послать армию в Италию, использовал, как мы видели, престиж папы среди лангобардов, и переговоры между Захарием и Лиутпрандом в 741-742 годах увенчались полным успехом (742-743) [430].

Иначе обстояло дело, когда в 751 году лангобардский король Айстульф, захватив Равенну и объявив о намерении двинуться на Рим, оказался глух ко всем попыткам переговоров [431]. То ли по собственной инициативе, то ли, что более вероятно, по приказу Константина V, который направил к нему силенциария Иоанна, папа Стефан II отправился в Галлию просить помощи у франкского короля Пипина, всецело преданного Святому Престолу, которому он способствовал в восшествии на престол [432]. 6 января 754 года в дворце в Понтионе Пипин пообещал папе взять в свои руки «дело блаженного Петра и республики римлян» и возвратить папе «всеми средствами Равеннский экзархат, права и владения республики» [433]. Несомненно, термин «республика» в языке той эпохи эквивалентен «Римской империи». Но Пипин связывает себя обязательством перед святым Петром, а не перед императором, который не назван, и последующие события – дарование папой Пипину необычного титула «патриция римлян» [434], отказ Пипина, занятого своей первой экспедицией, обещать послам Константина V возвращение Экзархата Империи [435], и, наконец, после окончательной победы, передача святому Петру всех отвоеванных городов (756) [436] – со всей очевидностью показывают, что новое право родилось на встрече в Понтионе – право суверенитета Святого Престола, независимого в праве и на деле от власти императора.

Не заметно, чтобы Константин предпринял военную попытку вернуть Экзархат или даже заявил протест, но, далеко не смирившись с этим новым территориальным отчуждением, он стремился действовать своей дипломатией.

С 756 по 769 год происходила очень напряженная борьба между имперской и папской дипломатиями, которые стремились оказать воздействие одновременно на франков и на лангобардов. Пипин принял три последовательных посольства, и император предпринял попытку заставить его осудить культ изображений: собор с иконоборческими тенденциями был проведен в Жантильи в 767 году [437]. Все эти усилия провалились, и воцарение Стефана III, который провел в 769 году собор, где была провозглашена законность культа изображений, ознаменовало конец подчинения, в котором папа находился по отношению к императору [438]. Отныне император больше не утверждает папские выборы, и новоизбранный сообщает о своем восшествии королю франков [439]. Империя сохраняет в Италии ещё некоторые территории – Калабрию, землю Отранто, Неаполитанское побережье [440], – но её престиж был серьезно подорван.

Продолжая, по крайней мере, военное дело Льва III, Константин V обеспечил безопасность границ Империи, и именно забота о том, чтобы посвятить все имеющиеся силы защите Константинополя, объясняет его политику выжидания на Западе.

Он использовал в своих интересах гражданские войны в халифате, которые привели к падению династии Омейядов и воцарению Аббасидов в 750 году [441], чтобы перейти в наступление, дать Империи прочные границы и восстановить её престиж среди армян, восставших против арабов (749-750).

Этот результат был достигнут взятием Германикии (Мараша) в 745 году, Феодосиополя и Мелитены в 751 году [442], разрушением их стен и переселением их жителей в Империю. Эта политика колонизации внутри страны, последовавшая за политикой Льва III, была связана с его оборонительным планом, облегчая комплектование армии, и с его борьбой против изображений, почитание которых осуждалось многими из этих выходцев с Востока [443]. Восстановление имперского престижа в Азии проявляется в том, что одного лишь приближения Константина было достаточно, чтобы заставить арабов, вторгшихся в Каппадокию в 756 году, отступить [444], и что отныне армии фем достаточны для сдерживания их набегов.

Эти результаты позволили Константину посвятить большую часть своих сил болгарскому фронту, против которого ему пришлось бороться всё свое правление, но который он сумел сдержать. Хан Тервел помог Льву III отбить арабов от Константинополя и оставался верен договору, который он заключил в 716 году с Феодосием III [445], но в 755 году заселение фракийских крепостей выходцами с Востока послужило предлогом для нового хана потребовать дани. Константин, отвергнув это притязание, болгары перешли Балканы и разорили страну вплоть до Длинных Стен [446], и после 39 лет спокойствия началась серия периодических набегов, которые каждый раз ставили судьбу Константинополя под угрозу, без всякого внимания к перемириям, заключенным в промежутках между экспедициями [447].

Константин V не ограничился отражением вторжений [448], но неоднократно предпринимал энергичные наступления и наносил болгарам суровые уроки. К тому же он имел над своими врагами два преимущества: с одной стороны, возможность вводить имперский флот в Дунай, чтобы брать болгар с тыла, в то время как армия атаковала их с фронта; с другой стороны, гражданские войны между знатью, оспаривавшими власть, позволили императору выступить арбитром между претендентами и содержать в Болгарии шпионов, которые доносили ему о планах его противников [449]. Именно это позволило ему нанести хану Телецу, вторгшемуся во Фракию, одно из самых тяжелых поражений, которые болгары когда-либо терпели, на равнине Анхиала (нынешний Сизебол) на Бургасском заливе. Толпы пленных фигурировали на триумфе Константина на Ипподроме и были жестоко умерщвлены (10 июня 762) [450]. Десять лет спустя, предупрежденный своими шпионами о скором разрыве мира, подписанного в 765 году, Константину удалось обмануть послов хана, прибывших для переговоров, притворными приготовлениями против арабов и, достигнув Балкан форсированными маршами с отборными войсками, напасть на болгарскую армию у Литосории и, почти полностью уничтожив её, вернуться с триумфом в Константинополь с внушительным обозом пленных и огромной добычей, будучи так доволен этой экспедицией, что назвал её «благородной войной» [451]. Новый рейд в 773 году заставил болгар просить мира, гарантированного гарнизонами, размещенными в фортах на границе [452]; Константин V не мог помышлять о завоевании Болгарии, но он достаточно ослабил её, чтобы обеспечить своему императорскому городу безопасность, длившуюся двадцать лет [453].

Лев IV, которого Константин V имел от своей первой жены, дочери хазарского хана, во всем продолжал в течение своего очень короткого правления (775-780) политику своего отца, чьей свирепой энергии он был далек, но сохранил все её результаты. С династической точки зрения, женившись на безвестной провинциалке, приверженной культу изображений, афинянке Ирине [454], он отстранил от трона двух старших сыновей от третьей жены Константина V, которые получили титул кесарей, и, прежде чем короновать августом своего пятилетнего сына Константина, заставил его принести торжественную присягу на Ипподроме всеми классами населения [455].

Во внешней политике мир с Болгарией не был нарушен, и арабы, возобновившие наступление на Малую Азию, потерпели два крупных поражения: одно в Киликии близ Германикии в 778 году [456], другое во феме Армениаков в 780 году [457]. Из своей экспедиции против Германикии печально известный Михаил Лаханодракон привел сирийцев-яковитов, которые пополнили колонии, основанные во Фракии в предыдущее царствование.

В религиозных вопросах Лев исповедовал взгляды, довольно отличные от взглядов его отца. Феофан восхваляет его благочестие, его почитание Богородицы, его дружбу с монахами, которых он назначал на епископские кафедры [458], но, если и было некоторое смягчение в преследованиях, Лев отнюдь не помышлял об отмене иконоборческих законов. После смерти патриарха Никиты в 780 году его преемник Павел должен был, хотя и нехотя, принести клятву отречения от изображений [459], и вскоре после этого император приговорил к бичеванию пятерых сановников дворца, обвиненных в тайном внесении икон в покои императрицы [460]. Таким образом, ситуация вновь обострилась, когда Лев IV внезапно умер от сибирской язвы в возрасте тридцати лет [461]. Эта непредвиденная случайность должна была вызвать полный поворот в имперской политике.

3. Восстановление Православия (784-813)

Наследник престола, Константин VI, был в возрасте 10 лет, но его мать, с неожиданной решимостью, захватила власть [462], сорвала военный заговор, направленный на коронацию императором одного из двух кесарей, сыновей Константина V, Никифора, который должен был, как и его братья, принять церковный сан и раздавать причастие народу в Святой Софии в день Рождества 780 года [463].

Таким образом, рухнула надежда иконоборческой партии, которая рассчитывала с помощью Никифора сохранить управление Империей, но положение Ирины, которую все знали как сторонницу иконопочитателей, было от этого не менее опасным: все должности при дворе, все управления фемами занимали известные иконоборцы, и все епископы принесли клятву против изображений. После заговора своих шурьев Ирине пришлось подавить восстание Элпидия, стратига Сицилии, против которого пришлось послать экспедицию [464]. Поощряя иконопочитателей и позволяя возвращаться изгнанникам, она должна была проявлять большую осторожность, тем более необходимую, что она внезапно столкнулась с новой арабской агрессией в момент, когда большая часть армии была в Сицилии. В 782 году арабские отряды, под командованием будущего халифа Харуна, достигли Хрисополя: Ирина подписала с ним трехлетнее перемирие при условии выплаты тяжелой дани, отказавшись, таким образом, от всех преимуществ, полученных благодаря победам предыдущих царствований [465].

Только в 784 году, после переговоров со всеми епископами, Ирина написала папе Адриану с просьбой о созыве вселенского собора, который восстановил бы культ изображений [466]. Письмо должно было достигнуть папы только в октябре 785 года, а в промежутке патриарх Павел, мучимый угрызениями совести из-за иконоборческой клятвы, которую он принес, отрекся и был заменен мирянином, секретисом Тарасием [467]. Папа, которому он послал свое синодическое послание [468], высказал серьезные оговорки относительно законности его избрания. Таким образом, возникло первоначальное недоразумение между Римом и Константинополем.

Однако, когда Вселенский собор открылся в церкви Святых Апостолов 1 августа 786 года, два корпуса гвардии, схоларии и экскувиты, ворвались в церковь и разогнали епископов [469]. Это был результат заговора между военачальниками и некоторыми епископами. Ирина перевела мятежников в Азию и заняла Константинополь фракийскими войсками, которые разоружили гвардейские корпуса [470]. Новый собор был созван в Никее (май 787), но открылся только 24 сентября. В него входило от 330 до 367 епископов, два легата папы, большое число игуменов и монахов. Его работы, завершившиеся 23 октября того же года, имели целью осуждение декретов иконоборческого собора и создание апологии изображений и их культа, основанной на библейских и патристических авторитетах, а также на реформе Церкви, порядок в которой был нарушен иконоборческим спором [471]. Влияние монахов, которые порицали принятие собором раскаявшихся иконоборческих епископов, проявляется в дисциплинарных канонах, запрещающих вмешательство светских князей в епископские выборы [472]. Именно в Никейском соборе следует искать отправную точку реформы Церкви и общества, которая была предпринята студитами [473]. С другой стороны, декреты собора были встречены без особого энтузиазма за пределами Империи и даже встретили сильное противодействие во франкской церкви, которое проявилось в «Капитулярии об изображениях» и в канонах Франкфуртского собора (794) [474].

Никейский собор, приведший к отмене иконоборческих законов, был, тем не менее, триумфом для Ирины, но внутреннее спокойствие вскоре было нарушено непримиримостью монахов, которые отказывали патриарху Тарасию в праве допускать к покаянию и примирять иконоборческих или симонийских епископов [475], и, главным образом, раздорами, которые возникли между Ириной и её сыном и вызвали серию дворцовых переворотов и интриг, которые подорвали престиж Империи.

Истинной причиной конфликта между молодым императором и его матерью была тесная опека, в которой она, с поддержкой своего главного министра, евнуха Ставракия, держала его, когда он достиг совершеннолетия [476]. Не советуясь с ним и по политическим причинам, она расторгла его помолвку, которая существовала с начала его правления, с дочерью Карла Великого [477] и заставила его против воли жениться на безвестной провинциалке, Марии Армянской, выбранной Ставракием в результате одного из тех странных конкурсов красоты, которые служили для выбора императриц [478]. Взбешенный, Константин предпринял попытку свергнуть Ставракия и сослать Ирину, но министр проведал о заговоре, велел арестовать и высечь заговорщиков, и сам император был бит розгами (сентябрь 790). Ирина потребовала от войск присяги не признавать её сына императором, пока она жива. Немедленно фема Армениаков восстала и увлекла за собой другие фемы, которые провозгласили Константина единственным императором. Ставракий был высечен и заключен в тюрьму, Ирина сослана во дворец Элевтерии [479].

Став, таким образом, хозяином власти, Константин VI не сумел её удержать и совершил ошибку за ошибкой. Первой было возвращение Ирины во дворец, не обезоружив её месть, возвращение ей титула Августы (15 января 792) и согласие на возвращение Ставракия; Армениаки выразили свое недовольство: они были отправлены в Понт, а их стратиг Алексий Мосел был заключен в тюрьму [480]. Кровавый разгром, нанесенный болгарами Константину, который атаковал их, поверив астрологу (июль), дискредитировал его в глазах его армии, и заговор, организованный с целью провозгласить императором его дядю, бывшего кесаря Никифора, был раскрыт, Константин приказал вырезать языки четырем его единокровным братьям и ослепить старшего, Никифора, а также Алексия Мосела [481]. Немедленно Армениаки восстали, и шестимесячная гражданская война (ноябрь 792 – май 793) опустошила Малую Азию. Василевс должен был лично возглавить экспедицию против повстанцев, которые были побеждены предательством и жестоко наказаны [482].

Но что довело его непопулярность до предела, так это его развод с Марией Армянской, обвиненной бездоказательно в заговоре, и его второй брак, на совершение которого он нашел священника из Святой Софии, с одной из придворных его матери, которая, чтобы его погубить, способствовала их связи [483]. Этот союз вызвал единодушные протесты, и лидеры реформы, Платон, игумен Савкудиона, и его племянник Феодор, отделились от общения с патриархом, обвиненным в соучастии в прелюбодеянии. Платон был заключен в тюрьму, а другие монахи сосланы [484], но почти все монастыри Империи выразили такое же негодование [485]. Ирина дождалась своей мести, но потратила два года на обеспечение её успеха, воспользовавшись поездкой на воды в Бруссу, чтобы привлечь на свою сторону императорскую гвардию (октябрь 796) и дойдя до того, что заставила предать её сына его же войсками во время экспедиции против арабов (март 797) [486]. Первая попытка захватить его самого (июнь) провалилась, и он смог добраться до восточных фем, но, преданный своим окружением и захваченный, он был доставлен обратно в Константинополь и ослеплен в Порфире, где он родился [487]. Ирина стала единственной василисой римлян и единолично занимала трон в течение пяти лет.

Эта ситуация не имела прецедента. Несколько принцесс, наследниц трона, как Пульхерия или Ариадна, приносили власть своим супругам: ни одна ещё не осуществляла её единолично, ни одна не титуловалась в протоколах «верный император» (νικηφόρος Βασιλεύς) [488]. Ирина велела изобразить себя на консульских диптихах в костюме василевса [489] и, чтобы сделать природу своей власти зримой для всех, появилась в триумфальной процессии на колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадьми, чьи поводья держали четверо патрикиев высшего ранга [490].

В то же время Ирина стремилась снискать популярность, как если бы она хотела, чтобы забыли её отвратительное преступление. Она вернула из изгнания монахов, сосланных Константином, и в этот момент Феодор и его спутники поселились в монастыре Студиос [491]. Священник Иосиф, который благословил второй брак Константина, был отлучен и низложен патриаршим синодом [492]. С поистине беззаботностью она обеднила казну, отменив городские налоги и уменьшив пошлины, взимаемые на таможне в Абидосе [493], что принесло ей поздравительное письмо от Феодора Студита [494]. Она проявила такую же легкомысленность в своих отношениях с арабами, чьи набеги в Малую Азию были периодическими; она позволила халифу Харуну ар-Рашиду создать вокруг Тарса, между Сирией и Киликией, военную марку, заселенную жителями Хорасана, которая стала постоянной угрозой для Империи, чьи границы больше не защищались [495], и, чтобы купить себе спокойствие, она подписала с халифом договор, по которому обязалась вновь выплачивать тяжелую дань, согласованную в 781 году [496].

Эти безрассудные действия вызвали против неё сильную оппозицию. В начале своего правления она должна была сослать в Афины сыновей Константина V, которых иконоборцы хотели провозгласить императорами, и, узнав, что славянские вожди Эллады волнуются в их пользу, приказала ослепить их и их сообщников [497]. Её двор стал ареной ожесточенной борьбы между двумя её главными министрами, Аэтием и Ставракием, оба евнухи, которые стремились обеспечить наследование Империи одному из своих родственников. Обвиненный своим соперником в желании узурпировать Империю, Ставракий сумел оправдаться, затем, некоторое время спустя, он попытался привлечь на свою сторону гвардейские корпуса и устроил с целью свержения Ирины настоящий заговор, который был раскрыт и легко сорван. Ставракий, якобы, умер от ярости [498] (801).

Хозяин положения, Аэтий работал над тем, чтобы обеспечить Империю своему брату [499], но в то же время в Константинополь прибыло посольство от Карла Великого, желавшего добиться признания Византией своего императорского титула и, согласно слуху, записанному одним лишь Феофаном, предлагавшего Ирине вступить с ним в брак, чтобы объединить Восток и Запад в одном государстве [500]. Но если этот химерический проект когда-либо имел реальную основу, было уже слишком поздно для его осуществления. Возмущенные произволом правительства Аэтия, униженные видом Империи, попавшей в руки женщины, чье преступление вызывало ужас и чья безумная политика вела государство к гибели, некоторое число высоких сановников сговорилось и 31 октября 802 года положило конец одновременно власти Аэтия и власти Ирины [501]. Провозглашенный императором, логофет казны Никифор сослал Ирину на Принцевы острова, затем на Лесбос [502].

Ирина оставила Империю взволнованной и обедневшей внутри, ослабленной и без престижа вовне. Пожертвовав всем ради восстановления изображений, она дезорганизовала азиатские фемы и, мстя Армениакам, уничтожила одну из главных сил, защищавших границы от арабов. Результаты этой политики не заставили себя ждать: Малая Азия была открыта для предприятий врага, чьи набеги достигли Босфора в 781 году, Эфеса в 795 году, Амория в 796 году, вновь Босфора в 798 году, – рейд, который позволил арабам угнать лошадей из императорских конюшен в Малагине [503]. Личные инициативы Константина VI не были более удачливыми. Экспедиция, которую он предпринял в 791 году через Малую Азию и которая привела его до Тарса, без встречи с врагом, не произвела никакого результата [504].

Единственным военным успехом этого правления была экспедиция Ставракия против славян Греции в 783 году [505]. Болгары, усмиренные уроками, преподанными им Константином V, сохраняли спокойствие: Константин II, желая приобрести военный престиж, неуместно атаковал их в 791 году и был позорно разбит, и новая попытка, которую он предпринял в 796 году, чтобы вторгнуться в Болгарию, не была более успешной [506].

На Западе политика Ирины была непоследовательной и лишь компрометировала престиж Империи. Желая вернуть Италию, она не могла договориться с папой Адрианом и колебалась между франкским союзом (помолвка Ротруды с Константином VI в 781 году) и союзом с лангобардским герцогом Беневенто, Арехисом (787), а затем его сыном Гримоальдом, но последний должен был подчиниться франкам, и экспедиция, посланная в 788 году, чтобы вернуть на лангобардский престол Адельхиса, сына Дезидерия, полностью провалилась [507]. Но самым крупным поражением, которое Византия потерпела на Западе, стала коронация Карла Великого как «императора Августа» 25 декабря 800 года – настоящее узурпация с точки зрения имперского права, рассматриваемая впоследствии по праву как начало схизмы, но которая дала правителю Запада престиж, равный престижу византийского василевса, и чью значимость показывают отношения Карла Великого с халифом Харуном ар-Рашидом [508].

Но из зол, от которых страдала Империя, самыми угрожающими были недисциплинированность армий и непримиримые религиозные раздоры. Три партии, одинаково сильные, оспаривали власть: иконоборцы, ещё очень многочисленные, опирающиеся на восточные фемы, на некоторых епископов и распространенные даже в некоторых монастырях [509]; напротив, партия моральной реформы Церкви и Государства, главными защитниками которой были студиты, непримиримые защитники культа икон и строгого соблюдения церковных канонов всеми, клириками или мирянами, и особенно василевсом; наконец, третья партия, партия порядка в Церкви и Государстве, приверженная православию и изображениям, но озабоченная прежде всего религиозным миром и подавлением смут и всех отклонений, даже монахов, набранная главным образом из высшего духовенства и высоких чиновников: патриархи Тарасий и Никифор, сам император Никифор являются её наиболее квалифицированными представителями.

С 802 по 842 год каждая из этих партий последовательно осуществляла власть, и прежде всего третья партия с Никифором (802-811), одним из многочисленных эллинизированных выходцев с Востока, иммигрировавших в Константинополь [510], ревностным чиновником, достигшим ранга логофета «ту генику», как таковой, глава казны и, несомненно, решивший, принимая власть, восстановить ресурсы государства, растраченные щедротами Ирины, водворить мир внутри и восстановить престиж Империи вовне.

Но необходимые сокращения, которые пришлось заменить режимом поблажек, губивших государство, объясняют обиды, которые он накопил против себя и которым хронист Феофан, почти его единственный свидетель, дал голос, перечисляя его одиннадцать предполагаемых «притеснений» [511], которые являются не чем иным, как мерами, вызванными обеднением казны, для отмены налоговых льгот, предоставленных Ириной коллективам и владельцам имуществ мертвой руки, для увеличения доходов государства путем пересмотра кадастра и переписи состояний, для обеспечения местного комплектования армии, возложив на богатых снаряжение и налоги бедных (аллеленгион) [512].

Более того, гражданский чиновник, каким был Никифор, так и не сумел приобрести достаточный престиж у стратигов фем, и ему пришлось бороться с военными мятежами, иногда в разгар войны или перед лицом врага, как, например, мятеж Вардана Турка, которому он доверил командование пятью азиатскими фемами для наступления против арабов и который, продвинувшись до Хрисополя, был выдан Никифору его помощниками (июль 803) [513]. И когда ему пришлось защищать Константинополь от болгар, непрерывные заговоры и мятежи парализовали его операции и способствовали его трагическому концу [514].

Другой грозной оппозицией была оппозиция студитов, которая вспыхнула после смерти патриарха Тарасия (25 февраля 806 г.) и замены его Никифором, возведенным непосредственно, как и его предшественник, из должности асекрета в епископат [515]. Никифор, который составил апологические книги против иконоборцев, проявил свои склонности к аскетизму основанием монастыря и принял монашеский постриг перед хиротонией, представлял, таким образом, достаточные гарантии для управления Церковью, но в глазах реформистов, в этом согласных с папами, он был лишь неофитом, чужаком, избранным вопреки канонам [516]. Напрасно новый патриарх делал подходы к студитам: они оставались в своей оппозиции [517], которую новый инцидент обострил. С целью умиротворить Церковь император заставил патриарха снять отлучение со священника Иосифа [518]. Немедленно Феодор и студиты отделились от патриаршего общения, и непримиримый конфликт разделил партию иконопочитателей. Император созвал синод, который приговорил к ссылке Феодора, его брата Иосифа, архиепископа Фессалоникийского, и игумена Платона, в то время как несколько монахов были заключены в тюрьму [519]. Напрасно они апеллировали к папе Льву III, с которым император из-за конфликта с Карлом Великим больше не имел никаких отношений.

Во внешней политике, как и во внутренней, Никифор был полон решимости порвать с заблуждениями предыдущего правления и денонсировать унизительные и обременительные пакты, ценой которых Ирина купила свое спокойствие. Его ошибкой было недооценить силы своих противников и действовать по отношению к ним с той же надменной небрежностью, как если бы он мог противопоставить им сильные и дисциплинированные армии. Отсюда неудачи, которые привели его к гибели.

Так, он отказался вести переговоры с франкскими послами, находившимися в Византии в момент его восшествия, и отослал их во Францию с тремя своими посланниками. Карл Великий, которого они встретили в Саксонии, сделал предложения, на которые Никифор не соблаговолил даже ответить [520]. Конфликт касался императорского титула, который Никифор абсолютно отказывался признавать, и владения Венецией, где франкская и византийская партии оспаривали выбор дожа, бывшего византийского герцога, ставшего хозяином островов Риальто. В 807 г. Никифор посылает в Адриатику экспедицию, которая возвращает Венецию и Далмацию под зависимость Константинополя [521], но в 809-810 гг. Пипин, сын Карла Великого, назначенный своим отцом королем лангобардов [522], завоевывает всю Венецию [523]. Никифор, наконец, встревожился и послал посольство, которое после смерти Пипина направилось в Аахен. Кажется, что для получения признания своего титула императора Карл Великий отказался от Венеции, поскольку весной 811 г. происходит избрание дожа Аньелло Партечипацио, благосклонного Византии [524], но когда византийское посольство, сопровождаемое франкскими посланниками, вернулось в Константинополь, оно застало на троне Михаила I [525].

Политика сопротивления арабам привела лишь к новым неудачам. После отказа от дани, согласованной при Ирине, посредством оскорбительного письма, которое, если оно подлинное, является чистой хвастливостью [526], Никифор не смог избежать репрессалий халифа Харуна ар-Рашида, который организовал, без встречи сопротивления, частые и успешные вторжения в Малую Азию. Его укрепление в Тиане (806), расположенной на пути в Кесарию, где он построил мечеть, стало новой базой вторжения [527]. Дважды Никифор должен был подчиниться уплате дани (803 и 806 гг.) [528]; дважды он нарушал свои обещания и навлекал на Малую Азию новые опустошения [529].

Наконец, наступление, которое он предпринял против болгар, после катастрофического договора, подписанного с халифом в 806 г., и без возможности понять его мотивы, имело еще более пагубные результаты. В то время как с этой стороны царил мир с 797 г., Никифор выбрал для атаки момент, когда болгарское государство удваивает свою мощь благодаря объединению под властью честолюбивого и предприимчивого вождя, Крума [530], паннонских болгар, которые помогли Карлу Великому в 796 г. разрушить Аварский каганат, и мезийских болгар, среди которых преобладала славянская аристократия. Первая попытка экспедиции в 807 г. была остановлена заговором, вспыхнувшим в Адрианополе [531]; в 809 г. Крум атаковал Империю в свою очередь, захватил военную казну и достиг Софии, которую Никифор не смог освободить из-за мятежа командиров его армии [532]. Наконец, в 811 г. император сделал огромные приготовления, увеличил налоги, чтобы иметь средства, и вторгся в Болгарию во главе армии, состоявшей из фем Европы и Азии. Крум, испуганный, попросил о переговорах и получил лишь отказ. Перейдя через Мезию, Никифор достиг резиденции болгарского хана, сжег его дворец, разграбил его богатства, но, заведя свою армию в болотистую равнину, позволил болгарам окружить себя, которые перекрыли все выходы, нагромоздив завалы из деревьев над глубоким рвом. Окруженная таким образом, имперская армия стала легкой добычей для врага, который перебил большую её часть: Никифор был убит в схватке, а его сын Ставракий, раненый, бежал в Константинополь [533].

Ему по праву переходило наследство Никифора, который, желая основать династию, сопричислил его к короне (декабрь 803 г.) [534] и женил на родственнице Ирины Афинянки, Феофано [535]. Но Ставракий считался неспособным: более того, тяжело раненый, он чувствовал близость своего конца и стремился обеспечить власть своей супруге, в ущерб своему шурину, Михаилу Рангаве, женатому на Прокопии, дочери Никифора; но сенаторы поставили его перед свершившимся фактом, провозгласив Михаила, и Ставракий отрекся без сопротивления (2 октября 811 г.) [536].

С Михаилом Рангаве, происходившим из семьи высоких сановников [537], к власти пришла реформистская партия. Не только он вернул из ссылки сосланных студитов, но и примирил их с патриархом Никифором, что стоило священнику Иосифу нового отлучения [538], и призвал их заседать в своих советах наряду с епископами. В течение своего непродолжительного правления в 22 месяца (2 октября 811 – 10 июля 813) он полностью перевернул политику своего предшественника и начал с того, что растратил на щедроты всякого рода казну, которую тот накопил [539]. В соответствии с доктринами реформистов, он возобновил отношения с Западом, оказал наилучший прием послам, которых Карл Великий направил к Никифору, сам отправил посольство в Аахен, чтобы просить руки франкской принцессы для своего старшего сына Феофилакта, сопричисленного к трону [540], предоставив франкскому королю желанный титул василевса, что равносильно легитимизации существования Западной Империи и восстановлению политического единства христианского мира [541]. В свою очередь, Карл Великий оставлял Византии Венецию и города далматинского побережья, но при условии выплаты крупной дани (812) [542]. В то же время патриарх вступил в связь с Львом III и направил ему синодическое послание, отправление которого предыдущий император запретил [543]. Мечта студитов об установлении вселенского авторитета христианской морали, казалось, была близка к осуществлению.

Однако иконоборцы не сложили оружия. Они всё ещё строили заговоры, чтобы возвести на трон несчастных сыновей Константина V, которых пришлось сменить место жительства [544], или стремились подстрекать толпу к выступлениям с предполагаемыми чудесами у гробницы их любимого государя [545]. Восточные иммигранты Фракии и Македонии, последователи древних ересей, павликиане, афингане, манихеи, которых до сих пор не беспокоили в их верованиях, стали объектом драконовских мер, потребованных патриархом Никифором, тогда как студиты советовали применять мягкость для их обращения [546]. Таким образом, о религиозном мире не могло быть и речи, когда Михаилу Рангаве пришлось столкнуться с болгарской угрозой.

Вместо того чтобы двинуться на Константинополь после своей победы над Никифором, Крум атаковал порты Черного моря, захватил Девельт в глубине Бургасского залива, разрушил город и переселил его жителей в другое место. Когда Михаил захотел выступить против болгар, среди его войск началось недовольство, и враг воспользовался этим, чтобы вторгнуться во Фракию. Охваченные паникой, жители городов покидали свои жилища, а восточные иммигранты стремились вернуться на родину (июнь-август 812) [547]. Не имея возможности сражаться, Михаил принял мирные предложения хана, но тот требовал взаимной выдачи перебежчиков, находившихся в обеих армиях. Хотя это была обычная практика, настоящий совет совести, собранный василевсом, отверг предложения Крума под влиянием студитов и против мнения патриарха и митрополитов, распространяя впервые соблюдение христианской морали на международные отношения [548]. Крум отомстил, захватив Месемврию, благодаря знаниям перебежчика-инженера [549]. Новый совет совести (ноябрь) остался при предыдущих выводах, и Михаил провел зиму, формируя большую армию, состоявшую из азиатских и европейских фем, с которой выступил в поход (май 813), с большим трудом борясь с недисциплинированностью своих войск. Битва, произошедшая близ Адрианополя (22 июня), стала для имперской армии еще более позорным разгромом, чем в 811 г. Преданный стратигами азиатских фем, Михаил Рангаве в панике бежал в направлении Константинополя, в то время как его армия провозгласила императором стратига Анатолика, Льва Армянина, который без сопротивления вошел в город (10 июля), где был принят Сенатом [550]. Михаил, после отречения, позволил поселить себя на острове Плати, где постригся в монахи [551].

4. Второй иконоборческий период (813-842)

С Львом Армянином к власти пришли армии азиатских фем, приверженные иконоборческим доктринам. Новый император был солдатом удачи: принадлежа к семье месопотамского происхождения, бежавшей в Малую Азию, простой знаменоносец гвардии Вардана Турка, которого он предал во время его мятежа против Никифора, вознагражденный назначением стратигом Армениаков, затем впавший в немилость в 811 г. за то, что позволил арабам захватить свою военную казну, возвращенный из ссылки Михаилом Рангаве, который назначил его стратигом Анатолика, он, якобы, был ответственным за катастрофу под Адрианополем, покинув поле битвы в момент, когда болгары начали бежать [552].

Правление Льва V (813-820) знаменует начало периода, в течение которого порядок был восстановлен в Империи, не без трудностей, путем подавления последних военных мятежей; и ценой больших жертв, как отказ от Запада, были устранены опасности, угрожавшие Константинополю.

Первой задачей Льва было привести в оборонительное состояние стены Константинополя, о которые разбился натиск победоносных болгар. Крум тщетно пытался устрашить население, совершая человеческие жертвоприношения под стенами города; в конце концов, он отступил, опустошив богатые предместья Константинополя и угнав стадо пленных [553]. Он готовил новую атаку, когда внезапно умер (14 апреля 814) [554], и трудности, с которыми столкнулся его сын, Омуртаг, при наследовании, побудили его заключить с Львом перемирие на тридцать лет [555]. Константинополь не должен был более подвергаться болгарским атакам до 894 года.

Этот успех дал императору достаточно престижа, чтобы позволить ему вновь запретить культ изображений. С самого своего восшествия он короновал своего сына, дав ему знаменательное имя Константин [556], и распространял мнение, что несчастья Империи были вызваны возвратом к почитанию изображений [557], но он не осмелился столкнуть народное мнение, действуя резко. Только в октябре 814 года, после того как были собраны акты иконоборческого собора 754 года [558], он поставил патриарха Никифора перед необходимостью запретить культ, который возмущал народ, или доказать его законность [559]. После видимости обсуждений, во время которых солдаты уничтожили распятие, которое Ирина велела вернуть на ворота Халки [560], патриарх был посажен в лодку, отвезен в Хрисополь и заменен мирянином Феодотом [561]. Собор, проведенный в Святой Софии в апреле 815 года, подтвердил иконоборческий синод 754 года, отверг Никейский и запретил культ изображений, но с большей умеренностью, чем собор Константина V [562].

Это иконоборческое движение, впрочем, было менее жестоким, чем в VIII веке, и сопротивление было более эффективным, потому что оно нашло свою опору у студитов, которые открыто бросали вызов императорской воле [563]. Феодор Студит был сослан в Вифинию и помещен в секретную крепость [564]. Далекий от того, чтобы преследовать монахов, Лев сумел привлечь некоторых из них на свою сторону, но из своей тюрьмы (он был переведен в Смирну в 819 году) Феодор поощрял сопротивление и писал папе и трем восточным патриархам [565]. Большое число противников, епископов и монахов, – среди которых хронист Феофан и Михаил, синкелл Иерусалимский, посланный к Льву Армянину патриархом Фомой, – были заключены в тюрьму и подвергнуты дурному обращению [566].

Коронуя своего сына василевсом, Лев, конечно, думал основать династию, но его соратники, которые помогли ему захватить власть, Михаил Травл, Фома Славянин, были движимы тайными амбициями, и в своем поведении и речи не проявляли никакого уважения к бывшему товарищу, достигшему трона. Новая военная мятеж всегда угрожала. Михаил, уличенный в организации заговора с целью свержения Льва Армянина, был приговорен к смерти, но, так как его казнь была отложена из-за праздника Рождества, его друзья ворвались в Большой дворец и убили василевса, когда он пел утреню со клириками своей часовни [567].

Михаил, всё ещё в цепях, был вознесен на трон и провозглашен императором, затем коронован патриархом без какого-либо сопротивления [568]. Уроженец Амория во Фригии, он сделал всю свою карьеру в армии. Лишенный образования, грубый, он имел манеры солдафона. Его семья исповедовала доктрины еретической секты, сохранившей иудейские обычаи [569]. Он был осторожен, хитёр, суеверен и верил в свою звезду [570]. Его довольно короткое правление (820-829) имело, тем не менее, чрезвычайную важность. Он положил конец эре мятежей и основал династию, которая подняла положение Империи. Едва взойдя на трон, он короновал императором своего сына Феофила, который в тот же день женился на девушке, выбранной в результате конкурса красоты [571], и опубликовал указ, запрещающий любые дискуссии о культе изображений [572]; но, прежде чем его власть упрочилась, ему пришлось преодолеть ужасный мятеж, который длился два года и по своему размаху превзошел простое военное движение.

Фома Славянин, чье происхождение и приключения довольно загадочны [573], был, как и Лев Армянин и Михаил Травл, на службе у Вардана Турка [574]. Бежав к арабам, чтобы избежать наказания, которое он заслужил за свое недостойное поведение, он притязал тоже достичь трона, вытеснив своих бывших соратников [575]. Поддерживаемый халифом аль-Мамуном, он собрал разнородную армию, состоявшую из арабов, армян, иранцев, иберов, славян, поселившихся в Малой Азии, объявил себя защитником культа изображений, даже выдавал себя за несчастного Константина VI, сына Ирины, сумел привлечь на свою сторону все азиатские фемы, кроме Армениаков и Опсикия, и поднял население Анатолии, обремененное налогами: за ним пошли все недовольные [576].

Мятеж вспыхнул сразу после восшествия Михаила. Отпадение морских фем дало Фоме флот, который сумел проникнуть в Золотой Рог, в то время как он сам переправился через Геллеспонт, поднял города Фракии и дважды осаждал Константинополь (декабрь 821, весна 822). Но вмешательство болгар заставило его отступить до Аркадиополя, где он был осажден, выдан Михаилу жителями и казнен (весна 823) [577]. Самые богатые провинции Империи были разорены, и западные арабы воспользовались этой гражданской войной, чтобы обосноваться на Крите и в Сицилии и перерезать пути в Средиземном море.

Поражение Фомы, который выдавал себя за защитника изображений, могло вызвать новую религиозную войну, но в этих вопросах политика Михаила Травла была очень осторожной. В начале мятежа он отозвал в Константинополь Феодора Студита и сосланных в Анатолию иконопочитателей [578] и, далекий от того, чтобы их беспокоить, искал почву для примирения между двумя доктринами [579]. Но Феодор Студит отказался от конференции с патриархом Антонием и заявил, что апеллирует к папе [580]. Михаил, в конце концов, принял его точку зрения, думая, что решение папы положит конец оппозиции иконопочитателей. Отсюда его письма к Людовику Благочестивому и Пасхалию I, в которых он показывал злоупотребления, к которым приводил культ изображений, и призывал к арбитражу как франкской Церкви, так и папы [581]. Собор, проведенный в Париже в 825 году, удовлетворил его, но натолкнулся на оппозицию Рима [582]; Михаил умер до того, как вопрос был решен, первый василевс, умерший в своей постели со времен Льва IV (1 октября 829).

Эта особенность и легкость, с которой уже коронованный Феофил принял наследие своего отца, показывают изменение, произошедшее в умах после поражения Фомы. Личность государя вновь стала неприкосновенной, и одним из первых актов Феофила, нелогичным, без сомнения, но имевшим большое значение, было предание смерти убийц Льва Армянина за то, что они подняли руку на помазанника Господня, χρίστου Κυρίου [583]. Наказание цареубийцы укрепляло доктрину легитимности императорской власти.

Очень отличавшийся от своего отца, Феофил получил изысканное образование и имел учителем Иоанна Грамматика (Гилиаса), которого он сделал патриархом в 832 году [584] и который привил ему вкус к теологии и очень большую приверженность иконоборческим догматам. Хронисты, писавшие во времена Македонской династии, вероятно, оклеветали его, изображая его как человека с причудами и приписывая ему крайности маньяка [585]. Он оставил о себе память как о беспощадном судье, желавшем самому разбирать дела, позволявшем всем жертвам несправедливости обращаться непосредственно к нему, когда он каждую неделю верхом отправлялся во Влахерны, и краткие наказания, которые он налагал на правонарушителей, затрагивали самых высокопоставленных [586]. Его репутация справедливого судьи была ещё жива в эпоху, когда роман о Тимирионе присоединил его к Судьям Ада [587].

Правление Феофила было в действительности очень блистательным и может рассматриваться как начало возрождения Империи. Военный человек, сам командовавший своими армиями, превосходный финансист (он оставил после своей смерти сумму в 970 кентинариев в своей казне) [588], и, что не видели давно, великий строитель, одаренный художественными и интеллектуальными вкусами, он украсил Большой дворец роскошными постройками, которые составляли новую резиденцию, достойную соперничать изобилием драгоценных мраморов, мозаик, шедевров ювелирного искусства с дворцом багдадских халифов, который его архитектор, Патрикий, взял за образец [589]. Другая новинка: именно Феофил восстановил государственные школы и поручил обучение, предназначенное для подготовки администраторов и епископов, Льву Математику, считавшемуся самым знаменитым ученым своей эпохи; он разместил его во дворце Магнавры и сумел оспорить его у халифа, который стремился привлечь его в Багдад [590].

К несчастью, тот же человек, столь либеральный во всем, что касалось литературы и искусств, проявил большую узость в религиозной сфере и, побуждаемый, как говорят, патриархом Иоанном [591], предпринял возрождение иконоборческого режима, который его отец сделал менее суровым.

Кажется, что сначала он стремился привлечь сторонников изображений к своей доктрине частыми беседами, которые он любил вести с монахами. Глава сопротивления, Феодор Студит, умер в 826 году [592], и момент казался благоприятным. Собор, проведенный во Влахернах в 832 году, возобновил иконоборческие декреты [593], но, далекие от уступок, иконопочитатели, напротив, попытались доказать императору законность культа изображений, о чем свидетельствует письмо, настоящий апологический трактат, направленный восточными патриархами Феофилу [594]. Это сопротивление, в конце концов, разозлило его. Как некогда Константин V, он велел заменить религиозные росписи церквей светскими картинами и уничтожить или сжечь большое количество икон, в то время как он наполнял тюрьмы епископами, непокорными монахами, иконописцами [595]. Сама императрица Феодора, тайно почитавшая изображения, не была защищена от этого преследования [596], жертвами которого стали самые знаменитые два монаха из Иерусалима, Феодор и Феофан, пришедшие в Константинополь при Льве Армянине с Михаилом Синкеллом, прозванные Начертанными (Грапти), потому что после дискуссии, в которой Феофан убедил императора, что он использовал искаженный текст Писания, Феофил с жестокостью велел выжечь им на лбу оскорбительные стихи [597]. На самом деле преследование ограничилось Константинополем и его окрестностями и оказалось совершенно неэффективным. Только воля императора поддерживала угасающее иконоборчество.

Внешнее положение. – Во внешней политике этот период был отмечен сопротивлением Империи последнему натиску халифата, сопротивление, облегченное сохранением мира, заключенного с болгарами в 825 году, но купленное ценой отказа от большинства владений, оставшихся у Империи на Западе [598]. Первая половина IX века была, действительно, катастрофической для христианского мира, атакуемого пиратствами скандинавов на севере, сарацин в Средиземном море, неретвлян иллирийского архипелага в Адриатике. Не только мореплавание и морская торговля были прерваны, но пираты основали постоянные поселения на всех берегах [599].

Непрерывные смуты в кордовском халифате Омейядов [600], анархия, царившая в Магрибе вследствие распространения ереси хариджитов, объясняют расцвет пиратства, вызванный изгнанием или добровольной эмиграцией недовольных, арабов из Испании или берберов, объединенных под именем сарацин. За несколько лет они сумели овладеть Средиземным морем, и плохо защищенные византийские владения стали жертвами их грабежей.

В 816 году арабы из Андалусии, восставшие против халифа аль-Хакама, будучи побежденными, погрузились на корабли со своими семьями и, грабя побережья на своем пути, достигли Египта, где, воспользовавшись смутами, захватили Александрию врасплох, но не смогли там удержаться. Изгнанные из Египта после экспедиции, посланной из Багдада (827), они высадились на Крите и завоевали остров без сопротивления [601]. Это было на следующий день после гражданской войны, развязанной Фомой Славянином, и попытки, которые предпринял Михаил Травл, чтобы вернуть Крит, провалились из-за недостатка сил [602]. В течение 133 лет (828-961) этот остров будет недоступным притоном пиратов, чьи периодические экспедиции опустошали берега восточного Средиземноморья [603].

В том же 827 году африканские арабы начали завоевание Сицилии, где командующий имперским флотом, Евфимий, восстал и попросил помощи у аглабидского эмира Африки, ставшего независимым от аббасидского халифа [604]. Арабы воспользовались этим случаем, чтобы атаковать Сицилию, но потерпели неудачу под Сиракузами, которые они долго осаждали (828) [605]. Затем в 830 году остров был захвачен одновременно двумя армиями, пришедшими одна из Испании, другая из Африки. Важным событием этой кампании стал захват Палермо африканцами (сентябрь 831). Таким образом, арабы получили на Сицилии постоянное владение, которое стало ядром их колонизации [606]. Феофил отреагировал только в 835 году, но флот, который он послал против Сиракуз, был уничтожен [607], и арабы начали завоевание внутренних областей. К 841 году они владели почти всей западной частью острова [608].

Сицилия, как и Крит, уже стала важным центром корсаров, которые начали опустошать берега Италии, иногда вступая в союз с враждующими лангобардскими князьями, и прочно обосновались на берегах Ионического моря и Адриатики: в 838 году в Бриндизи, в 839-840 годах в Таранто, в 841 году в Бари [609]. В том же году они потопили венецианские корабли в глубине Адриатики в ответ на помощь, оказанную Венецией Феофилу [610] в попытке вернуть Таранто, высадились в устье По, сожгли далматинский город и разграбили Анкону [611].

В то же время византийское господство исчезло в Далмации и Иллирии [612]. По Аахенскому договору (812) эти регионы были разделены между Франкской империей и Византией, которая получила свою долю – Венецию, города и острова далматинского побережья [613]. Франки не смогли удержать Хорватию, которая восстала (810-823) и перешла под влияние болгар. Византия, лишенная своих военно-морских сил, была столь же бессильна управлять славянскими племенами Адриатики, образовавшими независимые государства, как, например, республика корсаров неретвлян, которые заняли далматинский архипелаг [614]. Обращение хорватов в христианство франкскими миссионерами, посланными патриархом Аквилеи (805-811) [615], также было серьезным ударом по византийскому престижу. Наконец, это время, когда Венеция, считавшаяся до сих пор неотъемлемой частью Восточной Империи, начинает утверждать свою независимость. Не только Венеция своими силами ведет войну против славянских и сарацинских пиратов Адриатики, но в 840 году она подписывает договор о союзе с франкским императором Лотарем I, который гарантирует ей все её владения [616]. Это было первым ослаблением связей, соединявших Республику Святого Марка с Византией, все западные владения которой отпали последовательно менее чем за полвека.

В невозможности располагать достаточными силами, чтобы положить конец всё более дерзкой экспансии пиратства, Феофил прибег к классическому средству византийских традиций – дипломатии. Дважды он посылал послов к франкским императорам: в 839 году к Людовику Благочестивому в Ингельхайм [617], в 842 году к Лотарю, который принял его посланцев в Трире [618], – с просьбой изгнать арабов из Сицилии и Италии; он получил хорошие слова, но, если бы он был лучше осведомлен о внутреннем положении Каролингской империи, он, без сомнения, воздержался бы от этих шагов. Посольство, отправленное в Кордову (839-840), в самый критический момент войны с багдадским халифатом, имело еще более химерический характер. Феофил призывал Абд ар-Рахмана II потребовать восточные страны, которых Аббасиды лишили его предков, и изгнать с Крита испанских сарацин. Халиф ответил категорическим отказом. Этот пышный обмен посольствами имел интересные результаты, но только в интеллектуальной сфере [619].

Однако, будучи слишком ослабленной, чтобы защищать свои западные владения, Империя смогла противостоять последнему крупному военному усилию, которое аббасидский халифат направил против Константинополя. Халиф аль-Мамун, поддержавший мятеж Фомы, намеревался воспользоваться затруднениями Империи, чтобы предпринять решительное наступление; поэтому он отверг все мирные предложения, как те, которые ему делал Михаил II в 825 году [620], так и подходы Феофила, который под предлогом уведомления о своем восшествии направил в Багдад блестящее посольство во главе со своим наставником Иоанном Грамматиком [621].

Вместо ответа на эти мирные намерения аль-Мамун организовал периодические вторжения в фемы Малой Азии, ещё не оправившиеся от смутного положения, оставленного мятежом Фомы [622]; он сам руководил самыми важными из них, на которые отвечали контратаки Феофила, который, перейдя Тавр в 831 году, привез с территории Тарса добычу и пленных и отпраздновал блестящий триумф по возвращении [623]. Война была лишь серией набегов до смерти аль-Мамуна в 833 году [624]. Затем наступил период мира (833-837), в течение которого Феофил дал убежище персидским беженцам из коммунистической секты хуррамитов, чье восстание было подавлено новым халифом Мутасимом, и сформировал из них персидский легион под командованием некоего Феофоба, считавшегося потомком древних царей [625].

Война возобновилась в 837 году на более обширном театре. Феофил проник в Верхнюю Месопотамию, которая не видела имперской армии с давних пор, и захватил крепости Запетру и Мелитену, но не использовал свой успех и вернулся, чтобы отпраздновать новый триумф в Константинополе [626]. В ответ в 838 году Мутасим выставил две армии, одна из которых вторглась на север во фему Армениаков, в то время как вторая, под его личным командованием, выступила из Тарса и двинулась на Аморий, откуда происходила династия. Пытаясь противостоять вторжению во фему Армениаков, Феофил потерпел крупное поражение за Галисом и отступил towards Константинополь. После соединения у Анкиры две арабские армии пошли осаждать Аморий, который был взят предательством через 12 дней (12 августа 838) [627]. Победоносный халиф отверг мирные предложения Феофила и даже помышлял о походе на Константинополь, когда был отозван в Сирию восстанием [628]. Действительно, вскоре после смерти Феофила арабский флот направлялся к Императорскому Городу, когда был уничтожен бурей у мыса Хелидония во феме Кивирреотов [629].

Эти непрерывные войны с территориальной точки зрения принесли лишь незначительные результаты и привели к ослаблению воюющих сторон, но, несмотря на победы, более громкие, чем реальные, настоящими побеждёнными в борьбе оказались арабы, которые отвергли повторные предложения согласия Феофила [630] и не смогли проникнуть на имперскую территорию [631].

С другой стороны, Феофил поднял престиж Империи, проникнув в Месопотамию, хотя и столкнулся там с враждебностью армян [632], и особенно в регионе Кавказа и Чёрного моря [633], возобновив союз Империи с хазарами, у которых были те же враги, что и у Византии: Арабский халифат, туранские народы степей и русы, к которым Феофил направил посольство и которые начинали продвигать свои предприятия на юг [634]. В 833 году, по просьбе кагана, Феофил послал в Хазарию спафарокандидата Петронаса с инженерами и рабочими, чтобы построить крепость Саркел в устье Дона, передовой оплот против народов Севера, который также защищал Херсон, превращённый Феофилом по докладу Петронаса, назначенного его стратигом, в столицу фемы [635].

5. Упрочение Империи (842–886)

Дело восстановления, осуществлённое Феофилом, продолжилось при его двух первых преемниках: последнем представителе аморийской семьи Михаиле III и другом, Василии, основателе Македонской династии. Несмотря на внутренние волнения и трагические события, происходившие главным образом в Константинополе и императорском дворце, период, соответствующий этим двум правлениям, обязан своим единством укреплению императорской власти, которая позволила вернуть некоторые из потерянных позиций и подготовить будущее, вновь сделавшись главной военной силой христианского мира, самым блестящим центром христианской цивилизации.

При своей смерти 20 января 842 года [636] Феофил оставил пять дочерей, одна из которых была замужем за Алексеем Мусселем [637], и сына, Михаила, в возрасте шести лет [638], которого он назначил своим преемником, поручив его охрану императрице Феодоре, возложив на неё управление Империей с помощью совета, самым влиятельным членом которого был логофет дрома Феоктист [639].

Первым актом нового правительства логически должно было стать восстановление Православия, поскольку Феодора и её советники были глубоко привержены почитанию икон; но лишь спустя год императрица, озабоченная тем, чтобы щадить память Феофила и добиться его отпущения грехов от православных епископов, созвала для этой цели собор [640]. Патриарх Иоанн отказался на нём присутствовать, был низложен и заменён монахом Мефодием, чью иконопочитательность Феофил, очень ценивший его беседы, терпел (4 марта 843) [641]. После формального отпущения грехов Феофила и проведения собора, восстановившего в силе каноны Никейского собора [642], в первое воскресенье Великого поста (11 марта 843) восстановление Православия было торжественно провозглашено в Святой Софии чтением синодального эдикта (синодика), который осуждал не только иконоборцев, но и всех предшествовавших им еретиков [643]; затем во дворце был устроен пир, в котором приняли участие те, кто пострадал за дело икон [644]. В следующем году было решено перечитывать синодик ежегодно, в годовщину восстановления Православия [645].

Власть Феодоры и Феоктиста длилась 14 лет (842–856). Последний, обязанный своим влиянием важной роли, которую он сыграл при воцарении Михаила II [646], вскоре столкнулся с враждебностью родственников императрицы, вошедших в Регентский совет, и в частности её брата, честолюбивого Варды [647]. Юный император, чьи порочные инстинкты тревожили его мать и который был женат в 855 году, после конкурса красоты, на ничем не примечательной женщине [648], встал на сторону Варды и возглавил заговор, который сверг Феоктиста; тот был вероломно арестован во дворце и убит в своей тюрьме (начало 856 года) [649]. Феодора добровольно отказалась от власти и, спустя два года, была помещена в монастырь вместе со своими дочерьми [650].

Свободный, таким образом, от всяких ограничений, Михаил III всецело предался своим удовольствиям и порокам: возможно, хронисты Македонской династии с удовольствием сгущали краски, описывая его фигуру, дабы оправдать убийство, передавшее власть Василию [651], но позорное поведение Михаила и его безумные растраты государственной казны от этого не становились менее реальными [652]: достоверно то, что, если он и участвовал в походах, то управление Империей полностью предоставил Варде, который, постепенно поднимаясь по иерархии, был провозглашён кесарем 26 апреля 862 года, что делало его наследником своего племянника [653].

Хозяин власти, Варда посвятил себя управлению Империей [654]. Человек довольно лёгких нравов и лишённый scrupules, он проявил себя как подлинный государственный деятель, и даже его враги, такие как Никита Давид, отдали должное его качествам [655]. Мы увидим, как он поднял престиж Империи на внешней арене. Продолжая политику Феофила, он завершил восстановление морских стен Константинополя [656] и уделял большое внимание отправлению правосудия [657], но его важнейшим делом стала реорганизация Императорского университета, начатая Феофилом: в 863 году он разместил его в Магнаврском дворце под руководством Льва Математика, ставшего архиепископом Фессалоник, с преподавателями грамматики, геометрии, астрономии [658]. Он, кроме того, был дружен с асекретисом Фотием, настоящей живой энциклопедией, глубоко знавшим классическую древность [659], но именно эта дружба и вызвала главную трудность в его правлении.

Новое религиозное волнение. – Восстановление икон не принесло мира Церкви. Бесспорно, православие больше не ставилось под сомнение: иконоборцы примирились или скрылись [660], но глубокие разногласия разделяли православных; около 842 года, как и в 787 году, обнаруживались две противоборствующие партии: с одной стороны – реформисты, ригористы, чьими champion были студиты, с другой – умеренные, монахи Олимпа, высшее духовенство, уважающее права государства. Ожесточённая борьба этих партий тревожила византийскую Церковь в течение 70 лет (842–912), и они проявляются со всей своей страстью в конфликте между Мефодием и студитами, в схизме между Игнатием и Фотием, в деле о тетрагамии. Между ними не было догматических разногласий, но существовало разное понимание взаимоотношений между Церковью и Государством [661].

Бывший монах с Олимпа [662], патриарх Мефодий проявил своё стремление к примирению, распорядившись о переносе мощей святого Феодора в Студийский монастырь [663], но монахи, уже огорчённые тем, что их кандидат был отстранён от патриаршества [664], принялись критиковать назначения в епископат, производимые Мефодием, который выбирал преимущественно жертв иконоборческих гонений, не принимая во внимание их образованность и опыт [665]. На эти упрёки Мефодий ответил неудачной контратакой: он потребовал от монахов отречься от сочинений Феодора против Тарасия и Никифора [666]. Те не сделали этого и были преданы анафеме [667], но в своём завещании он рекомендовал вновь принять их в общение [668].

Волнения, вспыхнувшие в период патриаршества Игнатия, имели куда более серьёзные последствия. Второй сын Михаила Рангаве, постриженный в монахи в возрасте 14 лет (813), он провёл жизнь в монастыре, не получив светского образования, к которому питал отвращение. Строгостью своих принципов он был близок к студитам, но никогда не проявлял оппозиции к Мефодию, и, возможно, именно по этой причине был избран ему преемником в 847 году по воле Феодоры, как способный примирить две церковные партии [669]. Но, став патриархом, Игнатий наделал много промахов [670], осуждая и низлагая епископов, которые не одобряли его избрания, в частности Григория Асвесту, архиепископа Сиракузского, нашедшего refuge в Константинополе, который подал апелляцию папе [671]. После убийства Феоктиста и удаления Феодоры, Игнатий, без малейшего расследования, отказал Варде, обвиняемому общественным мнением в кровосмесительной связи со своей невесткой, в причастии в день Богоявления 858 года [672]. Несколькими месяцами позже он отказался, впрочем, мужественно, постричь Феодору, и Варда сослал его на остров Теребинф (23 ноября 858) [673].

Твёрдо решив заменить Игнатия на патриаршем престоле, Варда в конце концов добился от него акта добровольного отречения, но с оговоркой, что его преемником не будет отлучённый епископ – ясный намёк на Григория Асвесту [674]. И если последний не был избран патриархом, то им стал, по крайней мере, один из его друзей, протоасекретис Фотий (25 декабря 858), простой мирянин, который обязался перед синодом почитать Игнатия как отца, но был рукоположён Григорием Асвестой [675]. Это стало сигналом к схизме, которой суждено было так долго терзать греческую Церковь. С одной стороны, епископы партии Игнатия, собравшись в Святой Ирине, объявили избрание Фотия недействительным [676]; с другой – на синоде из 170 епископов, проведённом Фотием у Святых Апостолов (март 859), была провозглашена низложение Игнатия [677], за которым последовало низложение двух игнатианских епископов [678].

Фотию оставалось добиться признания своих полномочий вселенской Церковью. Поэтому он разослал свой синодикон восточным патриархам [679], и он был доставлен в Рим посольством, которому было поручено вручить папе Николаю I письма императора и патриарха [680]. Вопреки ожиданиям в Константинополе, папа осудил низложение Игнатия, произведённое без его участия, оставил за собой право окончательного суда, возразил против назначения мирянина в епископы и послал легатов, которым, кроме того, было поручено требовать возвращения Святому Престолу юрисдикции над Иллириком [681].

Эти инструкции, доставленные в Константинополь епископами Ананьи и Порто, повергли Фотия и его сторонников в смятение и раздражение, но то ли запугав, то ли иными средствами, легатов убедили принять все решения второго собора, состоявшегося у Святых Апостолов в апреле 861 года: явка Игнатия, вынужденного признать, что он стал патриархом без выборов, ἀπρόσφορος, его низложение, его оскорбительное разжалование и, дабы успокоить папу, запрет впредь возводить мирян в епископский сан [682].

Дело, которое до сих пор было лишь внутренним кризисом греческой Церкви, приняло тогда характер конфликта между Римом и Константинополем. Не только Николай I, по их возвращении, полностью отрёкся от двух легатов, виновных в том, что не приняли во внимание свои инструкции [683], но он принял апелляцию, составленную от имени Игнатия [684], и провёл в Латеране собор, который низложил Фотия и восстановил Игнатия и низложенных епископов в их должностях (апрель 863) [685].

Это был сигнал к войне, которая сначала имела вид обмена язвительными письмами между Михаилом III, Николаем I и Фотием [686], с попытками сближения, всегда отвергавшимися [687], и которая осложнилась борьбой за влияние между двумя престолами у болгар, недавно обращённых в христианство византийскими миссионерами [688]; но Борис, принявший крещение в 864 году и у которого Михаил III был крёстным отцом, желал иметь архиепископа, наделённого полномочиями, необходимыми для его коронации [689]. Получив отказ со стороны Фотия [690], он обратился к папе, который, не удовлетворив его в этом пункте, послал ему двух епископов, tasked with organizing the Болгарскую Церковь, а также послание о церковной дисциплине в ответ на его вопросы [691] (866–867), что повлекло за собой изгнание всех византийских священников.

Но Фотий решился на разрыв и, через переговоры с императором Людовиком II, предпринял попытку добиться низложения Николая I [692] и на соборе под председательством Михаила III отлучил его от церкви, затем в Окружном послании, обращённом к восточным патриархам, с горечью обвинил латинских священников в том, что они «разорвали эту нежную лозу», коей была молодая Болгарская Церковь, передав ей свои обычаи, отвергаемые православными, такие как пост в субботу, безбрачие священников и, особенно, их нечестивый догмат об исхождении Святого Духа «и от Сына». Он просил патриархов прислать представителей для пресечения этих отклонений [693].

Схизма отныне была полной, но в тот момент, когда курьеры, разосланные во все стороны, готовились повсюду распространить текст Окружного послания, произошёл поворотный момент: 24 сентября 867 года Михаил III был убит, Василий сменил его на троне и начал своё правление с изгнания Фотия и восстановления Игнатия на патриаршестве [694].

Василий Македонянин. – История возвышения и прихода к власти Василия напоминает настоящий приключенческий роман, даже если очистить её от легендарных черт, предсказаний, генеалогических притязаний, вставленных в его официальную биографию [695]. Родившийся около 827 года [696] в бедной семье ремесленников из окрестностей Адрианополя, возможно, армянского происхождения [697], он последовательно служил стратигу Македонии, затем двоюродному брату Михаила III, Феофилицу, который сделал его своим оруженосцем и взял с собой на Пелопоннес, где тот, заболев, был приютён богатой вдовой Данилидой, которая его обогатила [698]. Одарённый геркулесовой силой, он привлёк к себе внимание, поборов великана-болгарина на пиру, данном сыном Варды [699], и укротив строптивого коня, принадлежавшего Михаилу III, который забрал его у Феофилица, дал ему должность конюшего, подружился с ним и возвёл в ранг протостратора [700]. Его благосклонность росла с каждым днём, и в 865 году Михаил доверил ему один из важнейших постов во дворце, паракимомена [701], против воли Варды, который видел в этом повышении угрозу для будущего. Между ними начинается беспощадная война, завершившаяся 21 апреля 866 года убийством Варды во время похода и в результате заговора, поддержанного императором [702].

С Вардой рухнул режим, который не был лишён славы: власть оказалась в руках безумца и авантюриста, который не постыдился развестись со своей законной женой, чтобы жениться на любовнице императора, Евдокии Ингерине, двух сыновей от которой ему пришлось признать своими [703]. В награду Михаил усыновил Василия как своего наследника и короновал его императором 26 мая 866 года [704]. Это возвышение вызвало зависть, и Василию пришлось подавить заговор, возглавляемый зятем Варды, Симватием, который участвовал в убийстве своего тестя и требовал награды за своё предательство [705]. Затем случилось так, что Михаил III, который прежде боготворил своего фаворита, возненавидел его и попытался погубить. Василий почувствовал опасность и предупредил её, сам приказав убить императора после одной из пьяных сцен в дворце Святого Мамаса, 23 сентября 867 года [706].

Этим убийством сын македонских крестьян, проведший большую часть своей карьеры в конюшнях, оказался единоличным обладателем верховной власти, без того чтобы какой-либо мститель за Михаила III попытался оспорить у него корону [707], и, что кажется ещё более удивительным, с самого начала оказался на высоте той тяжкой задачи, которая ему предстояла. Ему предстояло восстановить ресурсы государства, безумно растраченные его предшественником [708], навести порядок внутри страны, обеспечить оборону Империи и придать своей власти достаточный престиж, чтобы позволить передать свою власть сыну и основать династию.

В течение 19 лет, что он находился у власти (867–886), Василий превосходно справился с этими разнообразными задачами и был одним из лучших государственных деятелей, управлявших Византией. Изучение институтов покажет важное место, которое он занял как организатор и реформатор в финансовой, судебной, законодательной сферах. Озабоченный отменой законодательства иконоборческих императоров, он работал над пересмотром старых законов, приспосабливая их к потребностям своего времени, и таким образом заложил основы законодательной реформы, которая была завершена его сыном. Хороший солдат, он, по примеру своих предшественников, сам командовал своими армиями, и мы увидим, с каким успехом он охранял границы Империи и подготовил возвращение утраченных территорий. Главные трудности, с которыми он столкнулся, были вызваны его семейными делами и религиозным вопросом, поднятым при его предшественнике.

При своём воцарении Василий имел двух сыновей, старший из которых, Константин, пользовавшийся его особым расположением, которого он сделал соправителем в 870 году, которого брал с собой в походы, был, вероятно, рождён от его первой жены [709]. Когда тот умер в 879 году, Василий был безутешен. Младший же, Лев, напротив, был сыном Евдокии Ингерины и Михаила III, как утверждают все хроники, за исключением «Жития Василия» [710]. Василий, вынужденный признать его своим сыном, по-видимому, стремился лишить его наследства, сделав своим соправителем своего третьего сына, Александра, родившегося после его воцарения [711]. Для соблюдения приличий он даровал ту же честь и Льву, но никогда не проявлял к нему ни малейшей нежности и женил его, не посоветовавшись и против его воли, на девушке из сенаторской знати, Феофано [712]. При дворе, впрочем, сформировалась фракция, которая пыталась отстранить Льва от трона, и считалось, что её вдохновлял Фотий. Некий некромант, пользовавшийся благосклонностью Василия [713], Феодор Сантаварин, обвинил Льва в желании убить императора, который, без малейшего расследования, заключил его в тюрьму вместе с женой и хотел выжечь ему глаза: ему помешали Фотий и его доверенное лицо Стилиан, которые добились его освобождения [714], но после смерти Василия первым действием Льва VI стало перенесение тела Михаила III из Хрисополя и погребение его в храме Святых Апостолов [715] – яркое признание скрытой драмы.

В наследство, которое Василий получил от своего предшественника, входила двойная схизма, раскалывавшая византийскую Церковь на две непримиримые партии и, с другой стороны, отделявшая её от Рима. Василий, как мы видели, разрешил вопрос, сослав Фотия и восстановив Игнатия на патриаршестве [716]. Тот поспешил запретить Фотию и всем клирикам, которых он рукоположил или которые причащались с ним, совершение богослужения, что было вернейшим способом продлить раскол византийской Церкви [717]. Василий же, напротив, искал примирения, но видел лишь авторитет Рима и собора как способные его навязать. Уже 11 декабря 867 года он отправил посольство к папе, прося его арбитража, в то время как Игнатий присоединил к посольству двух епископов для защиты своего дела [718]. Николай I умер 13 ноября 867 года; сменивший его Адриан II обязался следовать его линии поведения [719], созвал синод, который осудил Фотия, не выслушав его, и послал трёх легатов в Константинополь [720].

С самого открытия Вселенского собора, 27 сентября 869 года, возникло настоящее недоразумение между императором и Святым Престолом. Легаты имели инструкции добиться утверждения декретов римского собора и допускать к примирению только тех епископов, которые были рукоположены до 858 года и которые отрекутся, подписав libellus satisfactionis [721]. Василий же, напротив, шокированный тем, что папа осудил Фотия, не выслушав его, хотел начать всё судебное разбирательство против него заново, дабы получить регулярный приговор, который положил бы конец всякой полемике. Две точки зрения столкнулись уже на первых заседаниях, где императорскую точку зрения защищал патрикий Баан [722]. Василий в конце концов добился явки Фотия перед собором, но тот не ответил ни на один вопрос, и легаты протестовали, что его дело уже решено и ему остаётся только подчиниться; поскольку он этого не сделал, анафема была провозглашена против него на восьмом заседании (5 октября 869) [723]. Когда собор распустился 26 февраля 870 года, провозгласив единение двух Церквей, между императором и тремя легатами оставалось непримиримое разногласие: Василий даже не принял никаких мер для облегчения их обратного пути, который длился девять месяцев [724].

Особенно серьёзным был новый конфликт между двумя Церквами по поводу Болгарии. Недовольный тем, что не смог получить от пап Николая и Адриана II обещанного ему архиепископа, Борис отправил посольство на собор, чтобы добиться удовлетворения и узнать, под чьей юрисдикцией окажется Болгарская Церковь. На внесоборном собрании борьба между Игнатием и легатами была жаркой, но делегаты восточных патриархов, взятые в качестве арбитров, высказались за юрисдикцию Константинополя [725]. После отъезда легатов Игнаций рукоположил одного архиепископа и десять епископов, которые отправились занять Болгарскую Церковь [726]. Иоанн VIII, преемник Адриана II (декабрь 872), тщетно пытался склонить Бориса к переходу под римскую юрисдикцию [727], он безуспешно требовал от Игнатия явиться в Рим [728]. Наконец, в 878 году он послал двух легатов в Константинополь с миссией принудить Игнатия к повиновению, угрожая ему низложением, но по прибытии они узнали, что Игнатий умер (23 октября 877) и что Фотий вновь занимает патриарший престол [729].

Согласно «Житию Игнатия», Фотий вернул себе благосклонность Василия, сочинив ему генеалогию, возводившую его к царям Армении [730]. Достоверна ли эта история или нет, более вероятно, что, возвращая Фотия, Василий надеялся положить конец раздорам в византийской Церкви. Доказательством этому служит то, что, будучи восстановленным, Фотий воздержался от репрессий против своих вчерашних врагов [731] и что он написал Иоанну VIII примирительное письмо после прибытия двух легатов, посланных к Игнатию [732]. Иоанн VIII, которому в тот момент была нужна помощь императорского флота против сарацин, принял предложения Фотия, поставив определённые условия для его примирения [733]. Зимой 879–880 годов, перед диаконом Петром, принесшим папское письмо, и двумя другими легатами, собор из 383 епископов, считаемый греками Вселенским, торжественно реабилитировал Фотий [734].

До недавнего времени считалось, что Фотий не выполнил условий, поставленных Иоанном VIII, и тот вновь отлучил его от церкви, равно как и своих легатов, и что за этим последовала вторая схизма [735]. Благодаря трудам Ф. Дворника и отца В. Грюмеля [736] теперь известно, что эти утверждения основываются на подложных документах, сфабрикованных клириками партии Игнатия при папе Формозе (891–896) [737], и опровергаются всем, что известно об отношениях между Иоанном VIII и Фотием, которые оставались сердечными [738]. Также не видно, чтобы преемники Иоанна VIII порывали с Фотием до его второго низложения Львом VI [739], но игнатиане не сложили оружия, и Василий умер, так и не сумев восстановить мир внутри византийской Церкви.

Внешние дела. – С внешней точки зрения, Византия продолжала организовывать оборону на своих границах, но начала возвращать некоторые из утраченных позиций и расширять своё влияние в Европе, благодаря христианским миссиям греческой Церкви и обращению в христианство славянских народов: таковы важные результаты этого периода.

За исключением похода стратига Пелопоннеса Феоктиста Вриения, который около 847–848 годов подавил восстание славянских племён Ахайи и Элиды [740], и угрозы со стороны молодого болгарского хана Бориса, ещё язычника, которую дипломатия Феодоры сумела устранить [741], главные фронты войны находились в Средиземноморье, где свирепствовали сарацины Крита, Африки и Испании, и на границах Малой Азии, которым угрожали павликиане и арабы, и где оборона была сильно укреплена при Феофиле [742].

Перед лицом бессилия императорского правительства, сарацины продолжили завоевание Сицилии, захватили Мессину (конец 842) [743] и высадились в Италии, где разграбили базилику Святого Петра в Риме (846) [744]. Чтобы предотвратить новое нападение, папа Лев IV окружил правый берег Тибра укреплениями [745], и оборона Италии была направлена, впрочем, посредственно, Людовиком II, сыном Лотаря, коронованным императором в Риме в 850 году [746]: сарацины занимали Апулию, где независимый эмир превратил Бари в неприступную крепость, откуда он совершал набеги на Кампанию [747]. На Сицилии сарацины покоряли внутренние области острова и захватили мощную центральную крепость Кастроджованни [748], а флоты, которые византийское правительство время от времени посылало, почти регулярно уничтожались [749].

На восточном фронте границы Империи оказались под угрозой со стороны нового врага, павликиан, манихейской секты [750], распространившейся в VIII веке по всей Малой Азии [751], а затем, из-за преследований, которым она подвергалась со времён правления Михаила I до Феофила, нашедшей убежище на арабской территории, где эмир Мелитены взял её под свою защиту [752]. Под предводительством своего вождя, Карбеаса, павликиане образовали небольшое государство и основали города, главный из которых, Тефрика, располагался на границе фемы Колония [753]. Союзные арабам, они помогали им в их набегах на имперскую территорию и, вероятно, находились в войсках эмира Мелитены, который атаковал Империю в 844 году и нанёс кровавое поражение министру Феодоры, Феоктисту [754].

До 859 года военные действия между Империей и халифатом состояли из экспедиций византийского флота против Дамьетты, которая была разграблена и сожжена в 853–854 годах [755], с целью отрезать Египет от Крита, бывшего его арсеналом, и периодических набегов арабов в Малую Азию [756], за которыми следовали византийские репрессалии [757] и которые прерывались короткими перемириями, во время которых стороны производили обмен военнопленными в районе Тарса [758]. В 859 года, напротив, Михаил III и Варда перешли в наступление и предприняли экспедицию против Самосаты, которая, согласно арабским историкам, была успешной, тогда как греческие источники македонской эпохи превращают их успех в неудачу: надписи на цитадели Анкиры с именем Михаила III и датированные тем же годом, показывают, что укрепления этого города были усилены с целью обеспечения прочной базы для экспедиции [759]. После подписания перемирия и обмена пленными, Михаил III вновь отправился в Малую Азию весной 860 года, но был внезапно отозван в Константинополь, который собирался атаковать русский флот из 200 кораблей [760].

Русские, о которых впервые упоминается в византийских хрониках при Феофиле, основали своё древнейшее государство в Новгороде и стремились приблизиться к Чёрному морю, куда их влекли одновременно торговые цели и страсть к грабежу.

Два сподвижника Рюрика, Аскольд и Дир, захватили Киев около 842 года. Именно оттуда они отправились в 860 году и, спустившись по Днепру на своих однодревках, проникли в Босфор, грабя загородные дома и монастыри, и 18 июня штурмовали Константинополь, в то время как император, вернувшийся в большой спешке, и патриарх Фотий вывесили на стенах мафорий Богородицы, хранившийся в церкви Влахерн [762]. Потерпев неудачу в своей попытке, русские отступили, и Фотий произнёс благодарственную проповедь [763]. Несколько лет спустя русские, наученные примером болгар, попросили обратиться в христианство, и Фотий послал им епископа [764].

Именно в это время Борис, который также помышлял о крещении, заключил союз с Людовиком Немецким, вполне готовым послать в Болгарию латинских миссионеров. Об этой опасности, донесённой в Константинополь князем Великой Моравии Растиславом, Михаил III вторгся в Болгарию, и этой демонстрации оказалось достаточно, чтобы добиться подчинения Бориса, который отказался от своего союза и принял посылку в Болгарию византийских миссионеров (863) [765].

Вскоре после этого Омар, эмир Мелитены, вторгся во фему Армениаков и захватил порт Амисос (Самсун); армия под командованием Петроны, брата Варды, нанесла арабам крупное поражение у Посона, на границе фем Пафлагонии и Армениаков (3 сентября 863). Эмир был убит в этой решающей битве, память о которой сохранилась в народной легенде и эпосе [766].

Весной 866 года армия под командованием Варды и Михаила III была направлена против сарацин Крита, чьи разбои только что опустошили Архипелаг, но флот сделал остановку в устье Меандра, и именно там Варда был убит в тот момент, когда собирался возвеличить Империю: экспедиция вернулась в Константинополь [767].

Василий, став единоличным хозяином трона, сумел, по крайней мере, развить преимущества, приобретённые при его предшественнике, и именно в его правление Империя начала переходить в наступление против своих противников.

К сожалению, Василий не располагал достаточными силами, чтобы вести борьбу одновременно против халифата, против арабов Крита, против тех, что были в западном бассейне Средиземного моря. Как раз в момент его прихода к власти наступление сарацин на Италию достигло своей высшей точки, распространилось даже на Адриатику и угрожало городам далматского побережья. Не будучи способным эффективно вмешаться, Василий, тем не менее, не дал правам Византии утратить силу.

Так, около 868 года он принял просьбу о помощи от жителей Рагусы, осаждённых сарацинами в течение 15 месяцев, и послал им флот, который заставил врага снять осаду [768], и он утвердил подчинённость Венеции Империи, пожаловав дожу Урсу Партечипацию придворный титул протоспафария [769], и, не будучи в состоянии взять на себя оборону Италии, заключил союз с Людовиком II и послал ему флот, который помог ему отбить Бари в 871 году [770]. Но это согласие между двумя половинами христианского мира оказалось лишь кратковременным: два союзника взаимно упрекали друг друга и наносили удары по самолюбию. Василий оспаривал у Людовика право носить императорский титул, а тот жаловался на малую помощь, оказанную ему византийским флотом [771]. Союз был расторгнут, и усилия Людовика II по освобождению Италии были сорваны лангобардским герцогом Беневенто, который некоторое время держал короля в плену [772] и отверг его сюзеренитет, чтобы перейти под власть Византии (873) [773]. Людовик II, вынужденный отступить, умер в Брешии в 875 году [774]. В следующем году жители Бари, которым угрожала новая осада со стороны сарацин, обратились к византийскому правителю Отранто, который занял город в день Рождества от имени василевса и основал там свою резиденцию [775].

Это было событием огромной важности: Византия вновь ступала на землю Италии и представала как держава-защитница. Папа Иоанн VIII, организовавший оборону Папской области, отчаявшись получить эффективную помощь от Карла Лысого, преемника Людовика II на Империи, заключил политический союз с Василием [776].

Но эти успехи были омрачены потерей тех немногих позиций, которые Империя ещё сохраняла на Сицилии. Около 869–870 годов африканские сарацины захватили остров Мальту [777], а самой жестокой потерей была потеря Сиракуз, взятых штурмом после 10-месячной осады 21 мая 878 года объединёнными действиями арабов Сицилии и Африки [778]. Империя сохраняла на Сицилии лишь Таормину и несколько второстепенных пунктов.

По крайней мере, в течение последних восьми лет своего правления Василию удалось упрочить и значительно расширить византийское господство в Южной Италии. После взятия Сиракуз флот из 140 кораблей под командованием сирийца Насра выбил африканских сарацин с Ионических островов, пришёл атаковать северное побережье Сицилии, где захватил Термини и Чефалу, уничтожил сарацинский флот у Липарских островов и вернулся в Константинополь с огромной добычей (879–880) [779]. В следующей кампании (880) впервые сильная византийская армия, составленная из фем Европы, высадилась в Италии и объединила свои операции с флотом Неаполя, чтобы захватить Таранто [780]. Но решающей стала деятельность одного из самых выдающихся военачальников того времени, Никифора Фоки, направленного исправить поражение, понесённое в Калабрии в 883 году стратигом Стефаном Максентием [781]. Во главе войск, которые Василий смог выделить из восточных фем, Никифор Фока захватил все пункты Калабрии, занятые сарацинами, и, благодаря умелой дипломатии и бережному отношению, с которым он обходился с местным населением, добился подчинения гастальдов или правителей лангобардов, и его популярность была такова, что позже в его честь была воздвигнута церковь: ему удалось соединить города Калабрии с византийскими владениями в Апулии и он действовал как колонизатор не меньше, чем как стратиг [782]. Результатом этой политики стало расширение византийского влияния на правителей Южной и Центральной Италии, несколько из которых, как князь Салерно, епископ Неаполя, герцог Беневенто, стали вассалами Империи [783].

Подобно тому, как в Италии исчезновение каролингских императоров оставляло поле свободным для Византии, так и на Востоке политика Василия выиграла от разложения Аббасидского халифата, находившегося под властью тюркской гвардии и неспособного поддерживать свою власть над провинциальными эмирами [784]. На победную оборону Амория он заменил методичное наступление, предназначенное для занятия путей вторжения, которые пересекали Тавр и Антитавр, и для отбрасывания арабов на Восток [785]. В то же время его эскадры курсировали в Архипелаге и, не будучи в состоянии вступить в решительный бой, сдерживали арабов Крита, которые опустошали побережья Греции и Адриатики [786], нанося им иногда суровые уроки, в частности в 872 году, когда Никита Орифа, перетащив свои корабли через Коринфский перешеек, внезапно напал на сарацинский флот, грабивший города побережья, и полностью уничтожил его [787]. В течение нескольких лет Василию даже удалось оккупировать остров Кипр (около 874–881), и он уже учредил его как фему, когда столкнулся с сопротивлением населения, которое способствовало возвращению арабов [788].

Но главное усилие Василия было направлено на разблокирование сухопутных границ Малой Азии, где укрылось сборище авантюристов, славян Киликии, армян Тавра и, особенно, павликиан Тефрики, непримиримых врагов Византии и отличных помощников арабов [789], но часто восстававших против них.

Василий сначала попытался привлечь павликиан и сделать их своими союзниками, но его посол, Пётр Сицилийский, столкнулся с чрезмерными притязаниями их вождя, Хрисохира, который требовал всю Малую Азию (869–870) [790]. Тогда в двух кампаниях, из которых первая провалилась (871), Василий, пользуясь смутами в халифате, поручил армию своему зятю, Христофору, доместику схол, который захватил Тефрику, уничтожил Павликианское государство и послал императору голову Хрисохира: Василий отпраздновал этот успех торжественным триумфом (872) [791].

Остатки павликианской армии укрылись в Мелитене, очень сильной крепости, расположенной в излучине Евфрата, постоянной угрозе для византийской границы. Захват этой позиции стал отныне целью Василия, но, прежде чем атаковать её в лоб, он хотел сначала изолировать её, заняв мелкие арабские укрепления, расположенные вдоль границы, от Себастии до северного Евфрата, до Тефрики и Мелитены [792], но он не смог осадить Мелитену и, после поражения, вернулся в Константинополь (873) [793].

После трёхлетнего периода затишья, в течение которого он занимал остров Кипр (874–877) [794], не упорствуя в атаках на Мелитену, Василий продолжал занимать горные проходы, которые контролировали пути вторжения. Важным успехом стал захват крепости Лулуа на дороге из Тарса в Константинополь, при содействии славян, которые её занимали (877) [795]. Арабские эмиры попытались, конечно, реагировать, но однажды вступив на имперскую территорию, им было трудно из неё выйти, как показала катастрофа, постигшая в 878 году Абдаллаха ибн-Рашида, который после разорения юга Каппадокии был застигнут врасплох у Киликийских Ворот армией фем региона: его армия была уничтожена, а сам он взят в плен [796]. Воодушевлённые этим успехом, пять стратигов атаковали территорию Аданы, и Василий присоединился к ним со своим сыном Константином: сирийская граница была пересечена, и несколько укреплений были взяты или разрушены [797]. Мы знаем, что после смерти его любимого сына Константина в том же году, Василий пережил депрессию, которая повлияла на его политическую активность. Лишь в 882 году он возобновил свои проекты против Мелитены, которую безуспешно осаждал из-за помощи, полученной городом от Мараша и Хадата. Вторая кампания, отправленная в том же году из Кесарии, чтобы захватить эти два города, не имела большего успеха [798]. В следующем году атака на Тарс, возглавляемая Кестой Стипиотом, закончилась крупным поражением византийской армии, которая была полностью уничтожена 14 сентября 883 года [799].

С тех пор Василий больше не предпринимал никаких попыток на восточной границе, которую, несмотря на эти последние поражения, он оставил сильно укреплённой, превратив против арабов крепости, расположенные в стратегических пунктах, которые благоприятствовали их наступлениям [800]. Победа Василия была бы более полной, если бы его военные действия были поддержаны восстанием армян против арабов. Царь Великой Армении, Ашот Багратуни, сохранял, по крайней мере, нейтралитет, но Василий, узнав, что тот получил от халифа корону и царский титул, поспешил послать ему золотую корону и подписать с ним союзный договор, называя его возлюбленным сыном [801], тем самым напоминая о фикции, которая делала римского императора сюзереном Армении, и обеспечивая будущее.

Христианские миссии. – Мы видели на примере Юстиниана, что покровительство, оказываемое миссионерам, было одним из самых эффективных средств внешней политики Византии. Прозелитизм греческой Церкви, переживший затмение со времён иконоборчества, вновь ярко проявился после восстановления Православия во второй половине IX века и немало способствовал проникновению в остававшиеся варварскими страны престижа Византии и христианской цивилизации. Всякая религиозная миссия сопровождалась дипломатическим действием, которое стремилось сделать обращённые народы союзниками или даже вассалами Империи, в то время как Константинопольский патриархат расширял свою область, стараясь поставить новые христианские общины под свою юрисдикцию [802]. Средства пропаганды варьировались в зависимости от того, имели ли дело с мусульманами, иудеями, павликианами или язычниками [803], но пропаганда всегда начиналась с диспутов, которые предполагали у миссионеров знание языка страны [804].

С подлинной гибкостью миссионеры приспосабливались ко всем привычкам стран, которые предстояло обратить, переводили Евангелия и литургические книги на их национальный язык и готовили местное духовенство. Уже с конца IV века Вульфила создал литургию на готском языке, которая сохранилась у крымских готов, и этот пример был взят за образец большинством миссионеров [805]. В IX веке, несмотря на некоторые предубеждения, как показывает любопытное приключение святого Илариона Грузина в одном из монастырей Олимпа [806], греческая Церковь допускала разнообразие литургических языков [807]. Так, потомки тюркского племени, поселенного Феофилом на Вардаре, ещё служили литургию на тюркском диалекте в начале XIX века [808].

Именно благодаря этим методам произошло в IX веке одно из величайших событий в истории Европы: обращение славянских народов византийскими миссионерами, главные из которых, Кирилл и Мефодий, по праву получили титул апостолов славян [809].

Константин (он взял имя Кирилл лишь позже) и Мефодий были сыновьями друнгария фемы Фессалоники. Мефодий был правителем славянской колонии в Македонии [810]. Константин отправился завершать своё образование в Константинополь, где был учеником Льва Математика и протеже министра Феоктиста [811], затем сам стал профессором [812], принял церковный сан, был направлен с дипломатической миссией к арабам [813], но, увлечённый монашеской жизнью, удалился на Олимп Вифинский, где встретил Мефодия [814]. Затем, после русского нападения 860 года, императорское правительство поручило ему миссию одновременно политическую и религиозную к хазарам, где, в сопровождении Мефодия, он вёл дискуссии с иудейскими раввинами, выучил еврейский язык и во время пребывания в Херсоне обнаружил мощи папы святого Климента [815].

Именно после возвращения двух братьев в Константинополь Растислав, князь Великой Моравии, желая избежать посягательств Людовика Немецкого, отправил посольство в Византию, с которой Моравия уже имела торговые связи, с просьбой к василевсу прислать миссионеров, «способных, говорилось в его послании, научить нас истинной вере на нашем языке» [816]. Великая Моравия, простиравшаяся на юге в части современной Словакии до Грона, притока Дуная, рассматривалась восточными маркграфами как вассальное государство, а епископы Пассау считали её подвластной своей юрисдикции. Мораване в значительной степени оставались язычниками, и германские клирики, посещавшие их страну, мало занимались прозелитизмом. Экспедиция, которую Людовик Немецкий предпринял против Моравии в 855 году, позорно провалилась, и Растислав, союзник Карломана, восставшего против своего отца, расширил своё господство до Тисы, то есть до болгарской границы. С подлинным политическим чутьём он понял, что единственным средством избежать германского натиска было поставить себя под защиту Византии и прибегнуть к её миссионерам [817].

Миссия, порученная Константину и Мефодию, вероятно, по совету Фотия, имела, таким образом, несмотря на свой религиозный характер, политический интерес, и фактически, как уже было сказано, вмешательство Михаила III против болгар, союзников Людовика Немецкого, помешало им атаковать Моравию [818].

Весной 863 года два брата, носители императорского письма, прибыли в Моравию [819]. Осыпанные почестями Растиславом, они немедленно приступили к работе. Князь моравский просил, чтобы его народ был наставлен в своей вере на его языке. Согласно их житиям, апостолы принесли с собой новый алфавит, приспособленный к славянским звукам, которому они обучили своих первых учеников, а также перевод на славянский язык избранных евангельских чтений [820].

Создание этого алфавита было единственным средством для миссионеров привлечь славянский мир к христианству, и, хотя его легенда наивно приписывает изобретение Константину сразу после посольства Растислава, можно полагать, что он был создан задолго до этого [821]. Именно благодаря этому совершенному инструменту два брата смогли снабдить новую Церковь переводами на славянский язык литургических книг греческой Церкви и Священного Писания. Они таким образом возвели славянские диалекты в достоинство литературного языка, которому обязаны своими первыми памятниками [822]. Это, впрочем, не обошлось без критики со стороны германских клириков, которые служили религиозные службы на национальном языке моравов [823].

Затем, пробыв 40 месяцев в Моравии чтобы создать местное духовенство, они отправились в Венецию в 867 году, возможно, с намерением отплыть оттуда в Константинополь с учениками, которых они привели, чтобы рукоположить их в священники епископом [824]. В Венеции у них были дискуссии с латинским духовенством по поводу литургии на славянском языке [825], и они получили письмо от папы Николая I, который вызывал их в Рим [826]. Когда они прибыли туда в начале 868 года, Николай I уже умер (23 ноября 867). Его преемник, Адриан II, принял их с величайшими почестями [827], получил от них мощи святого Климента и велел рукоположить их учеников в священники. Относительно славянской литургии папа проявил большую уступчивость, несмотря на противодействие римского духовенства, и назначил три базилики, в которых Константин мог её совершать [828]. Именно тогда, истощённый трудами, Константин умер 14 февраля 869 года в возрасте 42 лет и был погребён в базилике Святого Климента: перед смертью он принял имя Кирилл, символ православия и религиозного единства [829].

Вскоре после этого, по просьбе моравского правителя Коцеля, обращённого в христианство немецкими миссионерами, но примкнувшего к моравской Церкви при проходе двух братьев через его владения [830], Адриан II назначил Мефодия архиепископом Сирмия и легатом Святого Престола при славянских народах [831]. Но в момент, когда Мефодий возвращался в Моравию, Святослав, преданный своим племянником Святополком, был выдан Карломану, который велел выколоть ему глаза, и Моравия вновь попала под власть германцев [832]. По прибытии Мефодий, обвинённый перед судом епископов в узурпации епископских функций, был заключён в тюрьму в Баварии (870); но, несмотря на восстание моравов, изгнавших германцев из своей страны, он был освобождён лишь в 873 году, благодаря вмешательству Иоанна VIII, только что сменившего Адриана II; новый папа, впрочем, приказал своему легату запретить Мефодию совершение литургии на славянском языке, которую он допускал только для проповеди [833].

Мефодий возобновил таким образом своё апостольское дело в трудных условиях: Святополк, став князем Моравии, покровительствовал немецкому духовенству, и в 879 году Мефодий, обвинённый перед папой в том, что он поёт Символ веры без добавления Filioque и продолжает служить литургию на славянском, должен был вернуться в Рим, где ему не составило труда доказать своё православие [834]. Более того, Мефодий в конечном счёте получил от Иоанна VIII разрешение служить литургию на славянском и одобрение своего перевода Писаний. Папа написал Святополку письмо, в котором провозглашал православие Мефодия, которого он называл архиепископом Моравии, с Вигингом, епископом Нитры, в качестве суффрагана [835]. Но враги апостола бдили. Опередив Мефодия, Вигинг, тайный агент Арнульфа, сына Карломана, отправился представить Святополку поддельную буллу, осуждавшую Мефодия как еретика [836]. Тот апеллировал к папе, который заявил, что ничего не писал Вигингу, и подтвердил полномочия апостола [837]. Наконец, последним триумфом, император Василий пригласил Мефодия приехать в Константинополь, где он был принят с почётом государем и патриархом Фотием, который, как теперь известно [838], примирился со Святым Престолом.

Спрашивали, по каким мотивам Василий вызвал Мефодия к себе. Можно видеть в этом шаге, прежде всего, доказательство политического интереса, который императорское правительство придавало миссиям, в славянских странах в частности. Житие Мефодия, единственный источник, упоминающий это путешествие [839], сообщает эту важную информацию, что император «восхвалял его учение и оставил при себе священника и диакона, учеников Мефодия, снабжённых их книгами». Ясно, что, будучи осведомлённым об успехах миссии в Моравии, Василий помышлял организовать по той же модели другие миссии среди славян, либо в России, куда, как мы видели, Фотий послал епископа [840], либо, особенно, в Болгарии, где Церковь находилась в процессе организации и где ученики Мефодия могли оказать огромные услуги, либо в Хорватии, куда только что послали миссионеров [841].

Это, впрочем, не простое предположение. После смерти Мефодия (6 апреля 885 года) в Моравии произошла ожесточённая германская реакция. Папа Стефан V, обманутый Вигингом, назначил его архиепископом Моравии и осудил дело Мефодия [842]. Горазд, которого Мефодий назначил как своего преемника, и его ученики нашли убежище в Болгарии, где они были приняты наилучшим образом Борисом, который послал одного из них, Климента, в Македонию, где он основал монастырь в Охриде. При своём воцарении Симеон назначил его епископом Велики, и он, вероятно, был первым славянским епископом в Болгарии [843].

Таким образом, Болгария унаследовала дело Мефодия и спасла его апостольскую работу.

Благодаря его ученикам Болгария стала полностью славянской страной в религиозном отношении, получая в то же время из Византии в форме переводов элементы своей древнейшей литературы [844]. Хотя окончательно связанная с Римом, Хорватия adopted славянскую литургию, которую передали ей ученики Мефодия [845] и которая сохранилась также в Моравии и Богемии, где папы в конце концов её toler [846]. Эти результаты показывают, чем славянские nations обязаны Византии, чьи миссионеры ввели их в круг стран христианской цивилизации.

6. Сопротивление Империи (886–919)

Период, последовавший за укреплением Империи, отмечен новыми внутренними трудностями, новыми наступлениями её врасков и грозным кризисом престолонаследия. Византийское государство не только противостояло этим агентам распада и причинам разрушения, но во многих отношениях оно продолжило политику экспансии предыдущего периода.

Престолонаследие Василия. – Тяжело раненный во время большой охоты, Василий Македонянин умер 29 августа 886 года, назначив своими преемниками двух сыновей, Льва и Александра; третий же, Стефан, был патриархом [847]. Таким образом он обеспечил будущее своей династии. Лев и Александр, которые должны были править совместно, уже были соправителями при жизни их отца [848], но Лев, которому Василий, по остатку неприязни, навязал своего брата как соправителя, полностью его отстранил и дошёл даже до того, что перестал упоминать его в своих конституциях.

Александр, который, согласно хроникам, имел легкомысленный характер, нисколько не стремился требовать свою долю власти [849].

Император Лев VI. – Личность нового василевса представляла разительный контраст с личностью Василия. Слабого здоровья, оседлого нрава, он не имел никакого вкуса к лагерной жизни, которую довольствовался изучать как теоретик [850], и жил во дворце, поглощённый вопросами этикета и церемониала. Очень образованный, ученик Фотия, он получил энциклопедическое образование и считал себя логиком, моралистом, метафизиком, богословом, юристом, тактиком, поэтом [851] и имел даже пристрастие к оккультным наукам и пророчествам [852]. Его универсальная учёность принесла ему титул философа, который был высшей степенью в Императорском университете [853]. Очень религиозный, он произносил проповеди в главные праздники [854], допускал монахов в свою близость, в частности своего духовника Евфимия [855], и проявлял в своих новеллах строгость нравов, которая не всегда соответствовала его частному поведению [856].

В течение царствования Льва VI дворец был ареной постоянных интриг и заговоров, вызванных фаворитами, которым василевс предоставлял руководство делами. Первым был Стилиан Заутца [857], армянского происхождения, уже близкий ко двору при Василии, который был обязан благосклонностью Льва тем, что принял его сторону в его ссоре с отцом, и тем, что имел дочь Зою, в которую василевс был влюблён до своего насильственного брака с Феофано [858]. Назначенный логофетом дрома [859], Стилиан обладал властью первого министра, и его авторитет явствует из большого числа новелл, к нему обращённых [860]. Его влияние уравновешивалось влиянием монаха Евфимия, который тщетно пытался отвратить Льва VI от него, но, как искусный придворный, после проявления своей враждебности к монаху, Стилиан сделал вид, что примирился с ним [861].

Но Стилиан умер в 896 году после опалы, и его благосклонность перешла к молодому евнуху, обращённому арабу, Самонасу, который завоевал расположение Льва, раскрыв ему заговор, в котором он притворно участвовал [862]. Осыпанный титулами и богатствами, патрикий, паракимомен, Самонас в течение пятнадцати лет (896–911) был абсолютным хозяином Империи, и Лев VI был так привязан к нему, что фаворит, попытавшийся бежать в арабские земли со своими богатствами и арестованный, отделался лишь несколькими месяцами опалы (904) и вновь стал могущественнее, чем когда-либо [863]. Мстительный, он оклеветал одного из лучших генералов Империи, Андроника Дуку, которого довёл до бегства к арабам [864]. Но и он в конце концов познал несчастье: уличённый в написании пасквиля на Льва VI, он был заточён в монастырь и лишён своего имущества. В довершение унижения, он увидел себя заменённым в милости господина евнухом-пафлагонцем из его же дома, Константином [865].

Не следует, впрочем, судить о Льве VI исключительно по этим мерзостям. Юрист первого разряда, обладавший чувством реальности и стремившийся приспособить к ней законы, он был величайшим законодателем, которого знала Византия со времён Юстиниана, всё произведение которого он переиздал в греческом переводе в 60 книгах «Василик», но чьё законодательство его 113 новеллы преобразовали, отменяя устаревшие конституции и исправляя другие согласно потребностям своего времени [866].

Религиозные дела. – При смерти Василия Фотий всё ещё был патриархом, и мир царил между Римом и Константинополем, но новый василевс, увлечённый своей страстью мести против Фотия и Сантаварина, велел низложить патриарха бесчестно и выжечь глаза епископу Неокесарии. Фотий, сосланный в монастырь, где умер в 891 году, был заменён на патриаршестве младшим братом Льва, Стефаном, предназначенным для духовенства с самого рождения [867]. Этот насильственный акт усугубил разделения греческой Церкви, всё ещё разделённой между фотианистами и игнатианами. Фотий почитался своими сторонниками как святой [868], и Евфимий энергично протестовал против репрессий, применённых против его семьи Стилианом [869].

Но вскоре между этими двумя персонажами возникла причина конфликта куда более серьёзная. Женатый против воли на Феофано, которая вела во дворце жизнь религиозную [870] и родила ему лишь дочь, умершую в младенчестве, Лев VI хотел развестись с ней, чтобы жениться на дочери Стилиана, выдвигая на первый план будущее династии. Императрица, чья жизнь была постоянным страданием, была склонна удалиться в монастырь, когда Евфимий воспрепятствовал этому и пошёл сделать строгое внушение василевсу [871]. Но Лев VI не принял их во внимание, и вскоре после этого Феофано удалилась в монастырь Богородицы во Влахернах, где умерла 10 ноября 893 года, почитаемая как святая на следующий же день после своей смерти [872]. Несколькими неделями позже муж Зои также умер: василевс не видел больше никаких препятствий своим замыслам, но когда он захотел получить одобрение Евфимия, он столкнулся с формальным отказом и, подстрекаемый Стилианом, дошёл до того, что сослал своего духовного отца [873]. Патриарх Стефан умер ещё 17 мая 893 года [874], и своими интригами Стилиан воспрепятствовал избранию Евфимия его преемником [875]. Не смея обратиться к новому патриарху, Лев VI велел благословить свой брак с Зоей священником дворца, который позже был низложен Синодом по этой причине [876], и Лев создал для Стилиана достоинство василеопатора, которое помещало его на вершине иерархии [877]. Но Зоя не была императрицей и года и восьми месяцев [878], и её смерть последовала вскоре после смерти Стилиана в опале.

Патриарху Стефану наследовал в 893 году монах с Олимпа, Антоний Кавлеас, имевший горячее желание положить конец схизме между двумя церковными партиями [879]. После низложения Фотия игнатиане, возвращённые из ссылки, попытались заставить Святой Престол отменить реабилитацию этого патриарха. Меморандум Стилиана, епископа Неокесарийского, написанный в этом смысле, был принят папой Формозом (891), чьё посольство, отправленное в Константинополь, не смогло убедить игнатиан причащаться с патриархом и с клириками, рукоположёнными Фотием [880]. Чтобы положить конец этой непримиримости, потребовалось второе римское посольство, отправленное около 898 года папой Иоанном IX [881]. Была провозглашена общая амнистия. Игнатиане примирились, с одной стороны, с патриархом Антонием, с другой – с Римом, от которого они были отделены со времени реабилитации Фотия [882].

Антоний Кавлеас умер вскоре после провозглашения Унии в 903 году [883] и имел своим преемником родственника Фотия, Николая, который был воспитан вместе со Львом VI и стал его интимным секретарём (мистиком) [884]. Однако, в момент, когда мир, казалось, был восстановлен в Церкви, поведение василевса породило новые смуты. Зоя родила ему лишь дочь, обручённую с каролингским принцем. Но Лев желал наследника, и церемонии двора требовали присутствия императрицы [885]. Вопреки своей новелле 89 [886], василевс заключил третий брак с Евдокией, родом из Вифинии, которая умерла спустя год, в пасхальное воскресенье, 20 апреля 900 года, родив сына, который не выжил [887].

Этот союз вызвал скандал в Церкви, которая осуждала третьи браки, как показывает строгое отношение Евфимия к его императорскому кающемуся и отказ одного игумена принять тело умершей в своём монастыре [888]. Тем более четвёртый брак казался невозможным, но Лев всё ещё желал иметь сына и принял решение поселить во дворце фаворитку, Зою Карбонопсину (Черноокую), с тайным намерением жениться на ней, если она родит ему сына [889]. Если василевс рассчитывал на снисходительность своего бывшего сокурсника патриарха Николая для продвижения своего замысла, он был разубеждён при первых намёках, которые он ему сделал на этот счёт, и за этим последовала напряжённость в их отношениях, проявившаяся при покушении на императора в церкви Святого Мокия 11 мая 903 года: Лев обвинил Николая и его духовенство в том, что они ничего не сделали для его защиты [890].

Но непредвиденное обстоятельство положило конец сопротивлению патриарха. Очень честолюбивый, одновременно властный и уступчивый при случае, попавший в Церковь против воли, нетерпеливый играть роль в Государстве и чувствуя себя накануне опалы [891], Николай поощрял мятеж Андроника Дуки, который, обманутый клеветническим письмом фаворита Самоны, совершил дезертирство в момент экспедиции против арабов и в конце концов нашёл убежище у них, с намерением получить от них помощь для свержения Льва VI. Компрометирующее письмо патриарха к мятежнику, доставленное дезертиром из армии Андроника, попало в руки императора (до декабря 905 года) [892].

Ничего не говоря Николаю, Лев показал это письмо своим приближённым, но, из-за неосмотрительности, патриарх был извещён об этом, и его отношение по отношению к императору полностью изменилось [893]. Не только он стал чаще приходить во дворец и благословил чрево Зои, которое должно было вскоре родить, но он вёл переговоры с митрополитами синода, чтобы получить от них согласие на то, чтобы сын, которого она родит, был легитимизирован и крещён как порфирородный принц [894]. Те в конце концов согласились при условии, что Лев не женится на Зое, но три дня после крещения Константина, которое состоялось 6 января 906 года, василевс, нарушив своё обещание, велел совершить свой брак с Зоей священником дворца [895]. Немедленно синод наложил на него интердикт, но Лев, чтобы выйти из этого положения, велел запросить консультацию у папы и восточных патриархов о законности своего брака [896].

Патриарх согласился на это решение лишь с неохотой, что ранило его самолюбие, и, чтобы показать свою добрую волю, он принял Льва VI в церкви, несмотря на интердикт [897]. Но василевс, чья злоба против Николая не ослабела, объявил своим приближённым о своём намерении явиться в церковь в день Рождества и изгнать оттуда патриарха, после того как упрекнёт его в предательстве. «Это было, – говорит биограф Евфимия, – началом пожара, который опустошил Церковь [898]». Патриарх, предупреждённый, собрал синод, который дал ему своё одобрение, и когда василевс в сопровождении Сената предстал у врат Святой Софии, он отказал ему во входе [899]. Тогда события ускорились. Вторая попытка Льва войти в церковь в день Богоявления имела тот же неуспех [900]. С тех пор между двумя противниками началась война на всех фронтах, которая длилась месяц. Резкий выпад Льва против Николая в присутствии всех епископов на императорском пиру Богоявления, соглашение, подписанное между патриархом и митрополитами, о сопротивлении василевсу до смерти [901], возвестили развязку. Лев VI, получив от своих послов известие, что его прошение получило благоприятный приём как в Риме, так и на Востоке, потребовал от патриарха и митрополитов допустить его в церковь хотя бы как кающегося и, на их отказ, отправил их в ссылку [902], затем 6 февраля, созвав митрополитов, которые проявили желание к компромиссу, он представил им формальные доказательства перед свидетелями сговора Николая с Андроником и потребовал его удаления с патриаршества [903].

Оставалось получить отречение патриарха и заменить его. После некоторых проволочек и под угрозой процесса за государственную измену, Николай в конце концов отправил своё отречение от патриаршества, но сохранив своё достоинство епископа [904]. Затем, по приглашению василевса, синод назначил Евфимия, удалившегося в монастырь Псамафии, преемником Николая, но суровый аскет первоначально оказал самое энергичное сопротивление всем уговорам [905]. Потребовалось, чтобы решиться принять, прибытие в Константинополь римских легатов и апокрисиариев восточных патриархов, принесших письма о разрешении для четвёртого брака, допуская василевса к покаянию [906]. Эти меры были далеки от того, чтобы вернуть религиозный мир: духовенство и верующие разделились между Евфимием, на которого обрушились в яростных памфлетах [907], и Николаем, который почитался как мученик. Начиналась новая схизма.

Однако, далеко не имея снисходительности по отношению ко Льву, Евфимий действовал в его отношении с величайшей строгостью. Он низложил священника Фому, который благословил четвёртый брак василевса [908]. Он противостоял всеми силами, поддерживаемый синодом, законопроекту Льва VI, делающему четвёртые браки законными [909]. Он проявил особую строгость к Зое, которой отказался принимать в церкви, угрожая оставить патриаршество перед её настойчивостью [910]. Его единственной уступкой было коронование юного Константина василевсом 9 июня 911 года [911]. Лев VI на своём смертном одре, якобы, отозвал Николая Мистика, и его восстановление на патриаршестве было, во всяком случае, первым действием его преемника [912], но схизма между сторонниками двух патриархов от этого не прекратилась.

Оборона Империи. – Во внешней политике царствование Льва VI было омрачено катастрофическими событиями, самым серьёзным для будущего из которых было возобновление болгарского наступления. Василевсу, однако, удалось сохранить и даже улучшить результаты, достигнутые при Михаиле III и Василии. Византийская оборона стала даже более активной, и важным фактом стало большее участие морских операций. Лев, впрочем, располагал выдающимися военачальниками, как Имерий, Никифор Фока, и отличным дипломатом, Львом Хиросфактом [913]. Результаты были бы более заметными, если бы не проступки внутренней политики и всемогущество фаворитов, как Самонас, который спровоцировал опалу лучших слуг Империи.

Со времени договора, подписанного Львом Армянином в 815 году, мир между Империей и болгарами почти не нарушался, и Византия могла располагать всеми своими силами против арабов. Но в течение этого длительного периода мира значительные события преобразовали ситуацию в дунайском регионе. Обращение болгар в христианство увеличило королевскую власть и сплочённость Болгарского государства. Борис присоединил к Болгарии обширные территории в западном регионе великих озёр [914]. После непродолжительного царствования Владимира, Борис, став монахом, посадил на болгарский престол своего младшего сына Симеона, который был воспитан в Константинополе и проявлял такую склонность к византийской цивилизации и эллинизму, что его прозвали полугреком [915]. Но, безгранично честолюбивый, ослеплённый блеском Священного дворца, он мечтал ни больше ни меньше как возложить на свою голову корону василевсов.

Провокация, однако, исходила от Византии и была результатом чрезмерной власти, предоставленной Стилиану Заутце. Болгария стала настоящим торговым складом между Византией и европейским континентом: корабли, отправлявшиеся из болгарских портов Чёрного моря, выгружали продукты Центральной Европы и русской равнины на причалах Константинополя [916]. Два греческих купца, связанные с одним рабом Стилиана, добились предоставления им монополии на торговлю с болгарами и, чтобы избежать конкуренции, велели перенести болгарские склады в Фессалонику, где их представители подвергались всякого рода придиркам и таможенным унижениям [917]. Лев VI, не принявший во внимание протестов Симеона, тот вторгся во Фракию и Македонию, разбил посланную против него имперскую армию и угрожал Константинополю (894) [918]. В этот момент силы Империи были заняты против арабов [919], но событие, которое должно было иметь большую важность, изменило стратегическую карту дунайских регионов. Финно-угорский народ, мадьяры (венгры), обозначаемый, однако, под именем тюрок греческими и арабскими хронистами, вытесненный из русских степей другими тюрками, печенегами, и попавший в вассальную зависимость от хазар, появился в устье Дуная около 880 года под командованием Арпада [920].

Лев VI не колеблясь заключил союз против болгар с этими пришельцами, которые переправились через Дунай на кораблях имперского флота под командованием Евстафия и опустошили Болгарию, в то время как Никифор Фока возвращал войска из Азии. Симеон быстро вернулся к Дунаю, но его армия не смогла устоять перед мадьярскими массами и была обращена в бегство. Он вскоре взял реванш. Узнав, что Лев VI отозвал свою армию и флот и подверг опале Никифора Фоку, оклеветанного Стилианом, он притворно попросил мира, заточил в крепость Льва Хиросфакта, приехавшего для переговоров, атаковал мадьяр и после ожесточённого боя заставил их переправиться обратно через Дунай, затем добился от имперского правительства выдачи всех болгарских пленных, которых мадьяры продали грекам, и, получив удовлетворение, внезапно двинулся на Константинополь и нанёс полное поражение посланной против него имперской армии у Булгарофигона (Эски-Баба) (895–896) [921].

Симеон был хозяином положения, но, озабоченный продвижением мадьяр, намеревался навязать Империи мир. Льву Хиросфакту и асекретису Симеону, однако, удалось добиться довольно умеренных условий [922], но, если мир с болгарским князем не был нарушен при жизни Льва VI, Симеон сохранил к нему глубокую злобу за разорение болгарской территории мадьярами и не упускал ни одной возможности вредить ему [923].

Несмотря на свои важные последствия, болгарская война была лишь эпизодом долгого царствования Льва VI, которому, напротив, с его восшествия на престол и до смерти пришлось противостоять мусульманскому наступлению: атакам халифата в Малой Азии, критских корсаров в Архипелаге, африканских сарацин в Италии и на Сицилии.

Со стороны халифата, с 886 по 900 год, война продолжалась без какого-либо общего плана и состояла лишь в набегах и грабительских рейдах в приграничные регионы, причём атаки всегда исходили от арабских наместников [924], прерываясь в 896 году обменом пленными [925], но возобновляясь в следующем году [926]. Новым фактом стала связь между этими сухопутными экспедициями и атаками мусульманского флота против побережья Малой Азии, например, в 891 году (атака порта Салинда, древнего Селинунта) и в 898 году (поражение византийского флота, защищавшего военно-морские базы Азии) [927]. Лишь в 900 году операции стали более важными. Арабская армия из Киликии, вторгшаяся во фему Анатолик, Никифор Фока, перейдя Тавр, пошёл атаковать Адану и вернулся с пленными и значительной добычей, которую смог доставить в Константинополь после искусного отступления, приведённого в пример в «Тактике» Льва [928]. Раздоры в халифате [929] позволили византийским армиям предпринять несколько успешных атак в последующие годы (901–904) [930], но эти попытки наступления были остановлены страшными ударами, которые корсары нанесли византийским силам.

С момента восшествия Льва VI острова Архипелага и побережья Греции подвергались постоянным атакам критских корсаров и портов Сирии, без того чтобы имперский флот мог защитить несчастное население, которое не было в безопасности даже в укреплённых городах [931]. В июле 904 года крупное наступление было организовано против морских городов Империи греком-ренегатом, Львом Триполийским [932], который внезапно захватил важный пункт Атталию (Адалия), уроженцем которой он был [933]. Воодушевлённый этим успехом, он объявил о намерении взять Константинополь [934] и сумел пройти Геллеспонт и проникнуть в Пропонтиду до Пария, но отступил перед имперской эскадрой под командованием Имерия, который преследовал его, не смог его настичь, и не смог воспрепятствовать ему направиться на Фессалонику, которую он знал плохо защищённой [935].

Второй город Империи был защищён со стороны моря лишь слишком низкими стенами, и его порт, где скапливались корабли всех стран, был слишком широко открыт [936]. Несмотря на импровизированную оборону, спешно организованную посланцами Льва VI, Фессалоника была взята штурмом после двухдневной осады (29–31 июля 904 года) и, после её разграбления в течение десяти дней, арабы удалились, уводя огромную добычу и толпы пленных, которые были выкуплены за большие деньги [937].

Это трагическое событие произвело глубокое впечатление на современников, как показывает речь, произнесённая патриархом Николаем Мистиком в Святой Софии [938], и немало способствовало ослаблению престижа Империи, в частности на Балканском полуострове, где Симеон, воспользовавшийся миром с Империей для организации своего государства, в какой-то момент подумывал заселить разорённую Фессалонику болгарами и отказался от этого лишь после получения в Македонии территории, которая отодвигала болгарскую границу на 21 километр от этого города [939].

И всего лишь три года спустя после disaster Фессалоники, в момент, когда Лев VI готовил свой реванш против арабов, новая атака русских под предводительством Олега, брата и преемника Рюрика, пришла угрожать Константинополю. После разорения окрестностей города Олег заставил Льва VI предоставить ему аудиенцию и заключить договор, который был возобновлён в 911 году и содержал выгодные торговые clauses для колонии русских купцов, обосновавшихся в предместье Святого Мамаса [940]. В знак мира Олег прикрепил свой щит на Золотых Воротах [941].

Реальность этой экспедиции, которую византийские хронисты замалчивают и которая известна лишь по русской летописи, так называемой Нестора, ставилась под сомнение, и Грегуар считает её мифом, обусловленным путаницей между Олегом и одним болгарским визирем, Олгутрой Кану, чьё имя фигурирует на пограничном камне [942]; но, как было замечено, даты договоров, данные русской летописью, отличаются точностью, которая указывает на знакомство с греческими источниками, и тот факт, что отряд из 700 русских участвовал в экспедиции Имерия в 910 году, указывает на то, что соглашение было заключено недавно между русскими и Империей [943].

Однако Лев VI, наученный своими недавними несчастьями, принял необходимые меры для организации эффективной обороны против арабов, но все его усилия были направлены на увеличение флота [944], так что борьба на сухопутной границе сохранила характер бессвязных операций, внезапных нападений, обменов пленными без заметных результатов [945]. Перестройка флота была завершена в 905 году, экспедиция под командованием Имерия в Архипелаге одержала крупную победу над арабами [946], но, как уже было сказано, именно в этот момент командующий малоазийской границей, Андроник Дука, получивший приказ присоединиться к флоту, обманутый ложным письмом фаворита Самоны, совершил дезертирство и перешёл к арабам [947]. В конце 906 года попытка мира, инициатива которой исходила от халифа, потребовала отправки в Багдад Льва Хиросфакта и закончилась обменом пленными [948].

Именно Лев VI разорвал это перемирие, вероятно, в конце своего царствования и несомненно после экспедиции Олега [949], организовав настоящую армаду под командованием Имерия, предназначенную для высадки войск в портах Сирии, главных убежищах пиратства после Крита [950]. Экспедиция была предварена переговорами, предназначенными оторвать африканских и критских эмиров от их союза с Багдадом: имперское посольство, отправленное в Кайруан, добилось нейтралитета наместника Африки [951], в то время как эмир Крита оказался непримиримым и остался враждебным Империи [952]. Летом 910 года Имерий высадился на острове Кипр после тяжёлого боя и основал там военно-морские базы, которые позволили ему атаковать побережье Сирии и занять там несколько крепостей, включая Лаодикею (Латакию) [953]. Но в это время арабы под командованием ренегата Дамиана вновь завладели Кипром и наказали христианские деревни, которые подчинились Имерию [954]. Тот отступил на север, преследуемый мусульманской эскадрой, которая настигла его у Самоса и нанесла ему огромное поражение (октябрь 911) [955]. Когда Имерий, едва избежавший плена, вернулся в Константинополь, Лев VI был мёртв, и Александр велел заточить его в монастырь, где он умер от горя [956]. Несмотря на свою неудачу, экспедиция Имерия отвлекла внимание арабов от Малой Азии, чья граница, где византийская оккупация была усилена, осталась нетронутой и лучше защищённой, чем когда-либо [957].

Трудности, с которыми столкнулся Лев VI в его борьбе против болгар и восточных арабов, были обусловлены, без сомнения, в большой степени ошибками, которые он совершил в своей внутренней политике, но также распылением сил Империи на слишком обширном театре для ресурсов, которыми он располагал. Вынужденный обеспечивать оборону Константинополя против болгар и арабов, Лев VI в то же время продолжал политику проникновения в Армению и Италию, завещанную ему Василием.

Со стороны Армении и правителей Кавказа его действия были в основном дипломатическими. Ашот Багратуни, царь Великой Армении, который, как уже говорилось, видел свой царский титул признанным одновременно Василием и халифом, приехал в Константинополь в 888 году и заключил торговый и политический договор со Львом VI [958]. Этот договор был возобновлён его сыном и преемником, Смбатом, признанным царём василевсом и халифом (893) [959]. Лев VI, чья армянская политика была очень активной, принял почтение нескольких армянских феодалов, в частности Григория, князя Тарона [960], и, узнав, что арабы превращают церкви региона Фасиса в крепости, не колеблясь вмешаться военным путём и велел разрушить арабские крепости и даже занять Феодосиополь [961]. К несчастью, арабские наместники Азербайджана, Афшин (896-898) и после него его брат, Юсуф, встревожились хорошими отношениями Смбата с Византией и неоднократно разоряли его государство. В 909 году, преданный своим племянником Какиком, которого арабы признали царём, Смбат, разбитый Юсуфом к востоку от озера Севан, бежал в крепость, где был осаждён и взят в плен. Под угрозой отречься от христианства, он претерпел мученичество с мужеством (914) [962].

Накануне своей смерти Лев VI собрал войска, чтобы прийти ему на помощь, но его преемник оставил это предприятие [963]. Это было крупным провалом для имперского престижа. Напротив, византийское влияние усилилось в районе Кавказа, где крещение предводителя алан около 902 года, благодаря рвению Баграта, князя Абхазии, стало подлинным успехом политики Льва VI и вызвало оживлённую переписку между патриархом Николаем, князем Багратом и новым архиепископом Алании [964].

В Италии византийское господство, организованное Никифором Фокой, было поставлено под вопрос восстанием лангобардских вассалов и угрозами со стороны сарацин. В 887 году князь Беневента, Айон, изгнал византийский гарнизон из Бари, но осаждённый в следующем году армией, составленной из фем Запада, он был вынужден вернуть город [965]. В качестве расправы и чтобы подчинить лангобардов более тесно, стратиг Симбатикий захватил Беневент после смерти Айона в 891 году и обосновал там свою резиденцию. Князья Капуи и Салерно оказались под угрозой той же участи, но лангобарды плохо переносили византийское господство, и в 895 году Гвидо, герцог Сполето, придя к ним на помощь, вступил в Беневент благодаря соучастию епископа и жителей [966]. Так же как и папа Формоз, Лев VI боролся с попыткой дома Сполето восстановить королевство Италия, ища союза с германским королём Арнульфом (894-896) [967], а затем с Людовиком Прованским, коронованным императором в Риме в 901 году, за которого он подумывал выдать замуж свою дочь Анну [968].

Но главная опасность для византийских владений исходила от сарацин, обосновавшихся в Сицилии, Калабрии, Кампании. Византийские эскадры сумели отобрать у сицилийских арабов господство над Мессинским проливом и изгнать их из Калабрии (898-899) [969], но эмир Кайруана, Ибрагим-ибн-Ахмед, желая подавить восстание своих сицилийских вассалов, послал экспедицию под руководством своего сына Абдаллаха. Подчинив мятежников (август 900), Абдаллах атаковал византийскую территорию, разграбил Реджо и уничтожил имперскую эскадру (901) [970]. В следующем году Ибрагим лично возглавил священную войну, захватил Таормину, последний оплот Византии в Сицилии (3 сентября 902), вторгся в Калабрию, сея ужас на своём пути, но его смерть (октябрь 902) повлекла за собой отступление его армии [971].

Избавленные от африканской угрозы, византийские владения всё ещё были подвержены атакам сарацинской колонии в Кампании, расположенной в грозной позиции на высотах, господствующих над Гарильяно [972]. Из этого логова сарацины совершали набеги на соседние регионы, доходя своими атаками до Римской Кампании, обосновавшись на руинах аббатства Фарфа, оставленного в 898 году [973]. Избранный папой в марте 914 года, Иоанн X сумел организовать союз всех христианских держав: лангобардских князей, таких как маркграф Альберик Сполетский, ополчений Неаполя и Гаэты, отколовшихся от сарацинского союза, контингентов Тосканы. Сам папа лично командовал небольшой армией, и византийский стратиг Бари присоединился к лиге. В 915 году, пока византийский флот поднимался вверх по Гарильяно, союзники установили блокаду вражеского лагеря. После трёх месяцев осады сарацины попытались сделать вылазку, подожгли свой лагерь и рассеялись в горах, где были перебиты [974]. Эта победа, положившая конец небезопасности, в которой находилась византийская Италия, имела свой отголосок в Константинополе, как показывает поздравительное письмо патриарха Николая, осуществлявшего тогда власть, стратигу Николаю Пицингли [975].