Читать книгу Червонец - - Страница 4

Апрель

Сугробы окончательно растаяли, высвободив на волю чернозем. Метель и мокрый снег не заглядывали в эти края достаточно долго, чтобы теперь решительно признать – зима отступила. Воздух в оранжерее был таким густым от влаги и спертым, тяжелым, чуть гнилостным. Ясна, засучив рукава красивого, но отныне рабочего платья, оглянулась. Когда-то здесь выращивали цветы и кустарники, целебные травы, но сейчас лишь сухие стебли торчали из забытых клумб. Какие-то полки обвалились, инвентарь разбросан по углам, многие горшки разломаны и безнадежно испорчены. Что ж, глаза боятся, а руки делают. Пора вернуть это место к жизни.

Пока она с наслаждением марала пальцы в землистой пыли, пытаясь сдвинуть с места огромный пустой и ужасно грязный горшок, за спиной раздался незнакомый бархатный мужской голос:

– Так-так! Неужто наш грозный хозяин решил завести себе новенькую цветочницу? Или это он так лестно заботится обо мне, раз уж прислал подмогу? А то я в этом саду один как перст. Наконец хоть такая душенька появилась. Ну-ка, цветочница, расскажи, только честно, надолго ты здесь?

В дверном проёме оранжереи стоял молодой крепкий мужчина. Он прислонился к косяку, скрестив на груди загорелые сильные руки. Его смуглое лицо озаряла непринуждённая, чуть самодовольная улыбка. Он был вполне хорош собой: чёрные, как смоль, волосы, густые брови, живые карие глаза, внимательно изучающие Ясну с головы до пят.

– В этих местах я, пожалуй, могу зваться и цветочницей. Но я не из прислуги. Так, скорее… гостья. На какое-то время. – Ясна спокойно отряхнула руки о передник и удивленно взглянула на незнакомца. Вот уже полмесяца ни слышать, ни видеть людей так близко в этом замке ей не доводилось.

– Временно, значит… Для наших мест это не редкость, – мужчина приподнял бровь, его губы растянулись в широкой улыбке. Он неторопливо шагнул к ней ближе. – Здесь надолго только самые смелые оседают. Я – Гордей, садовник. А ты, я погляжу, гостья с хорошим вкусом! Выбрать оранжерею для уединения от нашего хозяина – изящный ход, знаешь ли.

– Да, здесь очень… красиво, – она вновь осмотрела разваленный, разоренный вид всех грядок, затем взглянула на Гордея. – А как закончу, здесь правда так и будет, – она слегка смущенно улыбнулась, отводя глаза к своему пыльному горшку. – Меня Ясна зовут, к слову. Гордей, а за инструменты и саженцы вы отвечаете, получается, да? Сможете помочь отыскать кое-что?

– Увы, голубушка, я лишь беру, что дают. Если тебе надобно для оранжереи купить что-то, придется идти к зверю, – Гордей подошел ближе, осматривая груду сухих листьев и старой битой керамики на земле. – Вижу, ты девчонка не из робких, замараться не боишься. Неужто ты и есть та самая дочка купца, о которой все наши шепчутся? Умеет наш хозяин диковинки находить, конечно.

– Это вы сейчас говорите такой комплимент или проявляете ко мне жалость? – спросила Ясна, настороженно приподняв брови.

– Да что ж ты всё на «вы» да на «вы»? Оставь это, будь проще, Яснушка, – он вновь внимательно осмотрел ее, задержав взгляд на седой пряди. – Хотя о какой простоте может идти речь с той, у кого в волосах серебрится самая настоящая дорожка из лунного света… Она напоминает мне листву одного здешнего кустарника, дерена белого «Элегантиссима». Сама природа проводит своей кистью белую линию по каждому-каждому листочку, чтобы подчеркнуть его уникальность и приковать взгляды прохожих.

Такой прямолинейный комплимент вогнал Ясну в краску. Казалось, он и правда был весьма любезен с ней, вовсю проявлял свое дружелюбие. Она смутилась, по щекам пробежал румянец, который она тут же списала на духоту в оранжерее. Но затем опомнилась. Где она, с кем она – уточнение ведь важное. В этот момент Ясна твердо решила, что не станет раскрывать доверчиво душу для совершенно незнакомого человека, а продолжит наблюдать за ним дальше. Кто знает, вдруг сложится завести в нем толкового собеседника до конца срока. Это всяко приятнее будет, чем просто уши развешивать.

– «Лунная дорожка», «уникальные листочки»… Знаешь, Гордей, таких версий я пока не встречала. Спасибо. Мне куда чаще говорят, что это отметка ведьмы и я скоро всех заколдую, приворожу и съем.

– Да брось! Деревенщина пихает суеверия всюду, чего не может понять умом. В этих стенах точно будет побольше настоящего чародейства, чем в твоих косичках, но если захочешь попрактиковаться в приворожении… – Он подошел еще ближе, оперся о соседний стеллаж и с любопытством продолжил: – Так что же, Яснушка, когда кончается твое «временно»? Сколько нам здесь вместе грядки полоть, а?

– Через год, – пожимая плечами и слегка отмахиваясь, словно говорит о каком-то пустяке, а не о заточении в каменной темнице, ответила она. – Этого как раз должно хватить, чтобы привести оранжерею в порядок. Или же придется тебе взять всю эту красоту в свои руки, если продолжишь отвлекать меня от дела, – она вновь отвернулась от садовника, возвращаясь к работе, явно давая понять, что разговор теперь-то будет окончен. Но из-за спины раздался тихий смешок.

– Что ж, раз так, позволь хоть сегодня помочь тебе немного, – он поклонился с чуть наигранной вежливостью и с ухмылкой принялся поднимать осколки керамики с земли. – Да и вообще, голубушка, если будет тебе одиноко в светлицах нашего зверя, помни, что я всегда где-то здесь, в саду. Одинокий, скучающий и жаждущий разделить беседу с какой-нибудь диковинной цветочницей.

Они проработали бок о бок еще чуть больше часа. Гордей был знатоком своего дела – с этим не поспоришь. Но еще оказался вполне приятным в общении. Шутил, рассказывал потешные истории из прошлой жизни этого сада, льстил ей с обезоруживающей прямотой. И Ясна ловила себя на том, что взаправду улыбается его шуткам, вот таким медовым и восхваляющим, а ее плечи понемногу расслабляются. В груди шевельнулось непривычное чувство, словно она и впрямь лишь гостья дворянина, а не заложница Чудовища, проданная отцом за долги. Казалось, с Гордеем можно без конца вот так просто болтать о том, о сем, передвигать горшочки и спокойно улыбаться в свое удовольствие.

Мысль сладка, да только гнетущее напряжение, увы, никуда надолго не исчезает…

Лишь когда темнота настигла сад, Ясна ощутила приятную боль в пальцах, утомленных трудом и земельным морозцем. Гордей вернулся к работам в саду еще до обеда, чему она была несказанно рада. Пока ни одна беседа не смогла подарить ей такого же наслаждения, как полное одиночество вблизи трав и земли. Но руки переставали слушаться, так что пришлось возвращаться в замок. На этот раз она входила в каменные коридоры не с чувством страха, а наполненной сладким изнеможением и удовлетворенностью.

В одном из залов ее взгляд тут же выхватил знакомую массивную фигуру. Чудовище стоял неподвижно у высокого окна, спиной к ней, наблюдая, как последние лучи солнца тонут в вершинах сосен. Он не повернулся, но по напряжению широкой спины, по тому, как поднялись его плечи, Ясна поняла – он уже знает о ее присутствии.

– Добрый вечер, – робко произнесла она, замирая на почтительном расстоянии.

Он медленно повернул голову. Янтарные глаза скользнули по ее перепачканному переднику, по земле на ладонях и уперлись куда-то вниз, словно изучая тени, отбрасываемые ее сапожками. Во взгляде не было ни ярости, ни интереса – лишь тяжелая, ледяная отстраненность.

– Ну да. Добрый, – откликнулся он глухо, скорее из вежливости, нежели от личного желания.

Он развернулся и молча ушел вглубь замка, не оглядываясь. Его отрешенность отчего-то казалась сейчас гуще и страшнее любой возможной колкости или грубости. Ясна почувствовала себя не просто неуместной гостьей, а совершенно точно обременяющей, нарушающей чужое уединение, ко всему прочему, еще и не по собственной воле. Вся ее уверенность и мнимый покой мгновенно растворились.

Вечером ужин проходил в тишине. Чудовище не поднимал на нее взгляд. Он орудовал своими странными большими приборами, нарезая тушеное мясо с какой-то задумчивой методичностью.

– Я… Я начала работу. В оранжерее, – наконец, не выдержав давящего молчания, произнесла Ясна. Ее голос прозвучал непривычно громко в этом широком трапезном зале. – Мне нужны будут саженцы, семена и так кое-что… по мелочам.

Он медленно поднял на нее взгляд. Мысленно Ясна готовилась спорить, доказывать важность и необходимость каждой тяпки, как делала это дома с отцом. Потому ожидала увидеть, как минимум, гнев и раздражение зверя. Но вместо этого в его янтарных глазах ощущалась скорее усталость, холод.

– Надеюсь, твои садоводческие эксперименты не сведут на нет все труды предыдущего садовника. Он, хоть и болтун, но знал в растениях толк.

Ясна вздрогнула. Укол был неожиданным и болезненным.

– Я не экспериментирую, – возразила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – После вашего болтуна ничего толкового там не осталось, одни сорняки и разруха. Я приведу дела в порядок…

– Порядок? – он сказал с сухой усмешкой. – Засаживать всем подряд, без разбора – это не порядок. А варварство.

Он говорил неискренне, и она понимала это. Он бы не давал ей в распоряжение свою оранжерею без доверия к выбору растений, очевидно. И сейчас он лишь искал повод для ссоры и расчетливого укола в душу. Иначе это не объяснишь.

– Лучше уж варварство, чем полное запустение, – парировала она, задирая подбородок. – Или вам милее видеть как все чахнет в паутине и пыли?

Чудовище медленно повернул к ней голову. В полумраке его глаза словно светились леденящим, недобрым огнем.

– Мне милее видеть вещи на своих местах. Без непрошеных вмешательств и перемен.

Что-то в ней оборвалось. Непрошенные вмешательства? Обида на его несправедливость, страх, усталость от постоянного напряжения, липкое воспоминание о том, как Гордей восхищался ею всего несколько часов назад, – всё это вырвалось наружу.

– А мне, знаете ли, тоже милее чувствовать всё на своих местах! Вот я, к примеру. Где мое место? Разве здесь, где на меня рычат и косятся как на прокаженную? Или, может, места и вовсе нет? – выпалила она, сама испугавшись резкости собственных слов. – Может, вам и нравится быть отвратительным Чудовищем, но это не повод так безобразно и неблагодарно относиться ко всем вокруг!

Лишь замолчав, до нее дошло. Она назвала его так вслух… Тяжелая, мерзкая и пугающая фраза вырвалась из ее уст в адрес того, кто по каким-то неизвестным обстоятельствам, вероятно, и не по собственной воле, однажды стал таким зверем. Ясна испуганно ахнула, судорожно вцепившись пальцами в юбку. Хозяин замка замер. Затем с оглушительным грохотом опрокинул свой кубок, поднимаясь во весь свой исполинский рост. Шерсть на загривке топорщилась, из груди вырвался низкий, яростный рык, от которого задрожали стеклянные дверцы комодов.

– Вон! – прохрипел он так, что у Ясны похолодели ступни. – Вон из моей трапезной!

Он не двинулся с места, но казалось, мгновенно заполнил собой всю комнату. Ясна, не помня себя от страха, вскочила со стула и вылетела в коридор, не разбирая дороги, заливаясь краской стыда и ужаса. Его последний рык, гулкий и глубинный, догнал ее уже у самой белоснежной двери в личные покои.

Захлопнув дверь, она спиной прислонилась к наличнику, сердце колотилось, тошнотворно выпрыгивая из груди. «Отвратительное Чудовище». Она это сказала. Выкрикнула ему в лицо такое страшное, такое очевидное… И теперь ей было до боли стыдно. Не за себя – за него. За ту боль, что, ей почудилось, мелькнула в его глазах еще до того, как те залил гнев. Н-да, и разве она сейчас хоть чем-то лучше Алеся и прочих дураков из деревни?

Минувшие недели одиночества казались ей теперь сущим пустяком в сравнении с той тяжестью, что сдавливала грудь сейчас. Она променяла молчаливое, безопасное заточение на грубую ссору с хозяином замка. Снаружи, за дверью, висела мертвая тишина. Казалось, сами стены затаили дыхание, ожидая, чем закончится эта ночь и что же с девицой будет дальше.

Ясна не зажигала свечу, прохаживаясь по светлице в полумраке, прислушиваясь к малейшим шорохам из-за двери. Стыд и страх сменяли друг друга по очереди, оставляя на душе кислый, гнетущий осадок. Она уже представляла, как проведет здесь, в затворничестве, остаток года, не смея высунуться наружу, разве что изредка за едой.

Но тут – шаги. Они приближались по коридору, не таясь, и остановились прямо у ее покоев. Сердце Ясны замерло. Она впилась взглядом в щель под дверью, ожидая увидеть, как громадный зверь выламывает дверь одним рывком и разрывает ее в клочья, сжирая за дерзость и грубость.

Последовала тишина, такая плотная, что в ушах начинало звенеть. Затем раздался негромкий, но четкий стук костяшками по дереву. Ясна стиснула крепко челюсть, не решаясь пошевелиться.

– Ты не спишь, – прозвучал за дверью голос. Его низкий бас, спокойный, казался теперь еще более глубоким в ночи, но от этого не менее опасным. – Я это чувствую.

Она молчала.

– Я пришел… извиниться, – произнес он после паузы. Было слышно, что слова давались ему с трудом, будто он каждый раз отрывал от себя что-то ценное. – За то, что напугал. Рыком. И выгнал… Это было… лишнее.

Ясна оторопела. Она ожидала чего угодно: лютого рева, приказа, угрозы, но только не этого. Не тихих, вымученных извинений, сказанных сквозь закрытую дверь.

– Но это же я… – собственный голос прозвучал сипло, дрожа. – Я первая… Я не должна была называть вас…

– Назвать чудовище чудовищем? – он закончил за нее с горькой, ироничной интонацией. – Нет, это было как раз вполне точное определение. Но я не должен был реагировать столь… буйно. В конце концов, не с гостьей.

Его слова не несли злобы. В них чувствовалась лишь привычная, усталая горечь. И от этого её сожаление о содеянном вспыхнуло с новой силой.

– Мне жаль, – тихо сказала она. – Это было жестоко.

– Со стороны той, что сидит здесь не по собственной воле, жестокость вполне объяснима и даже ожидаема, – иронично ответил он. А за словами последовал тихий шорох – казалось, он прислонился к косяку затылком или оперся плечом. – Ты правда весь день… провела в оранжерее?

Вопрос застал ее врасплох.

– Да… Почти весь.

– Перед ужином я заглядывал туда. – Он говорил медленно, делая паузы, подбирая слова. – Удивительно, как быстро ты взяла дело в свои руки. Земля рыхлая, пожухлых сорняков нет, хлам сложен в углу. Это… впечатляет.

– Спасибо, – выдавила Ясна, не зная, что еще сказать.

– Тут не за что благодарить. Это факт, – парировал он, но без прежней колкости. – Что ты собираешься выращивать? Какие саженцы тебе нужны?

Она растерялась от этого неожиданного поворота беседы.

– Я… Я не знаю. Что-то, что есть в ваших запасах?

– В запасах – труха и отсыревшие зерна, которые никто не трогал лет сто, – фыркнул он. – Если готова браться за оранжерею, давай делать всё как следует. Составь список. Семян, саженцев, инструментов – всего, что тебе нужно. И оставь его завтра утром на полке в каминном зале. С левой стороны, под вазой с нелепыми синими птицами.

Ясна широко раскрыла глаза в темноте. Это было больше, чем просто перемирие. Доверие, признание ее права что-то здесь по-настоящему менять.

– Хорошо, – тихо согласилась она. – Я составлю.

За дверью послышалось движение, он отошел.

– Спокойной ночи, Ясна, – произнес он, и его голос вдруг смягчился. В нем не было ни хрипотцы, ни рычания – только низкий, глубокий тембр, от которого волоски встали дыбом.

И прежде чем она успела что-то ответить, звуки шагов погасли в коридорах, растворяясь в молчании спящего замка.

Ясна сидела у двери еще долго, не шевелясь, вслушиваясь в стук собственного сердца. Страх и стыд постепенно отступали, сменяясь сложным, новым чувством. В его голосе, в его неуклюжих попытках загладить вину сквозь образ Чудовища проглядывалось что-то иное. Что-то уставшее и одинокое.

Она надела сорочку, умылась прохладной водой из медного таза и спокойно легла на перину, натягивая одеяло до подбородка. Впервые здесь она смогла почувствовать себя значимой. У нее появилось свое ценное дело, собеседник. И, что еще важнее, – робкая надежда, что жизнь в этих стенах окажется не такой уж жестокой и мучительной. Она может быть иной.