Читать книгу Черный престол: философский хоррор - - Страница 3

Рассвет в Шварцгальме не наступал – он пробивался сквозь туман, как утопленник сквозь толщу воды. Серый, бестелесный свет лился из щелей в ставнях, не отбрасывая теней, не меняя очертаний мира. Ульрих провел ночь без сна, неподвижно лежа на кровати, слушая звуки аббатства. Скрипы, шорохи, отдаленные, приглушенные шаги. Он не верил в призраков; он составлял карту акустических аномалий старого здания.

С первыми проблесками света он поднялся, умылся ледяной водой из кувшина и облачился в свежую сутану. Каждое движение было выверенным, ритуальным. Он не молился. Его утренней молитвой была подготовка разума. Сегодня он начнет работу.

В трапезной его ждал тот же гнетущий покой, что и везде. Горстка монахов сидела за длинными дубовыми столами, не поднимая глаз от своих мисок с овсяной похлебкой. Они ели молча, механически, словно исполняя неприятную обязанность. Брат Герман кивком указал ему на место. Никаких приветствий.

Ульрих сел. Его завтрак остался нетронутым. Он наблюдал. Он видел, как пальцы одного из молодых монахов судорожно сжимают ложку, как другой беспрестанно шепчет что-то под нос, повторяя один и тот же фрагмент молитвы, как третий смотрит в пространство расширенными зрачками, в которых читался животный ужас.

Коллективный невроз. Симптомы: кататония, компульсивные действия, параноидальные тенденции. Причина – внешняя. Они чего-то ждут. Или кого-то.

Его размышления прервал брат Герман.

–Аббат Иоганн будет рад принять вас после утрени, – произнес келарь, его каменное лицо не выражало ничего, кроме усталости.

–Нет, – мягко, но твердо возразил Ульрих. – Я приму его сейчас. В его покоях. И вы проведете меня.

В глазах Германа мелькнуло что-то – испуг? раздражение? – но он лишь кивнул и поднялся.

Покои аббата находились в восточном крыле, куда, казалось, не проникал даже этот жалкий предрассветный свет. Воздух здесь был спертым, пах лекарственными травами и чем-то кислым, болезненным. Герман постучал в тяжелую дубовую дверь, и из-за нее послышался слабый голос: «Войдите».

Аббат Иоганн полулежал в огромной кровати, заваленный одеялами, хотя в комнате было душно. Он был бледен, как его простыни, с восковым, осунувшимся лицом. Но Ульрих, чей взгляд был настроен на малейшие детали, сразу отметил отсутствие классических признаков лихорадки: не было испарины на лбу, губы не были пересохшими, дыхание было ровным, хоть и нарочито тяжелым.

Симуляция. Но зачем? Страх передо мной? Или страх перед тем, что произойдет, когда я начну действовать?

– Брат Ульрих… – прошептал аббат, делая слабый жест рукой. – Простите мое немощное состояние… наша суровая зима…

–Зима еще не наступила, отец-настоятель, – невозмутимо ответил Ульрих, подходя ближе. – А болезнь духа не знает сезонов. Я здесь по прямому указанию Епископа Валентина. И я начну сегодня.

Он не стал спрашивать разрешения. Он констатировал факт.

Аббат проглотил слюну, его глаза забегали.

–Конечно… конечно… Мы все здесь молимся о торжестве истинной веры…

–Молитвы – это хорошо. Но вера требует действий. Мне нужны все судебные записи за последний год. Все сообщения о ереси, колдовстве, богохульстве. И я хочу видеть первую обвиняемую. Старуху-знахарку. Марту.

Он выучил имя еще до приезда. Епископ Валентин прислал ему краткое досье. Марта. Лечила травами, принимала роды, снимала порчу. Идеальная отправная точка.

Аббат Иоганн закашлялся, но Ульрих видел, что это притворный кашель, чтобы выиграть время.

–Брат Ульрих, возможно, вам стоит сначала освоиться… познакомиться с братией…

–Познакомлюсь в процессе. Где она содержится?

Час спустя Ульрих спускался по узкой, крутой лестнице в подземелье аббатства – место, которое монахи вполголоса называли «Преддверием Чрева». Воздух становился все холоднее и тяжелее, пахнул плесенью, сырой землей и страхом. Этот запах был знаком Ульриху. Он был в его ноздрях в Тулузе, в Лионе, в десятке других мест, где ему приходилось «вразумлять» заблудшие души. Запах человеческого отчаяния был для него таким же рабочим инструментом, как скальпель для хирурга.

Его сопровождал брат Герман, неся факел. Пляшущие тени превращали стены в театр ужасов, но Ульрих был равнодушен к этому представлению. Его интересовали факты.

Дверь в камеру была низкой, железной, с маленьким зарешеченным окошком. Тюремщик, угрюмый детина с лицом, изъеденным оспой, отомкнул массивный замок.

Внутри было тесно и темно. В углу, на соломенной подстилке, сидела женщина. Она была худа, почти высохша, ее спина была сгорблена годами и тяжелым трудом. Когда свет факела упал на нее, она не подняла головы, лишь инстинктивно поджала ноги, словно пытаясь стать меньше.

– Выйдите, – приказал Ульрих Герману и тюремщику. – Ждите меня наверху.

Они повиновались безмолвно. Дверь закрылась, и Ульрих остался один с обвиняемой. Он не спеша поставил факел в держатель на стене, снял с плеча кожаную сумку с документами и достал оттуда несколько листов пергамента. Затем он придвинул единственный табурет и сел, глядя на женщину.

Он не кричал, не угрожал. Его тишина была страшнее крика.

– Марта, – произнес он наконец. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как голос учителя, вызывающего к доске нерадивого ученика. – Меня зовут брат Ульрих. Я здесь, чтобы обсудить с тобой вопросы веры.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было страха. Была усталость. Глубокая, бездонная усталость, как у зверя, попавшего в капкан и смирившегося с участью.

–Я ни в чем не виновата, – прошептала она. – Я помогала людям.

–Помощь, оказанная не в лоне Церкви, есть соблазн, – отчеканил Ульрих. – Ты лечила травами?

–Да. От лихорадки, от кашля…

–Использовала ли ты при этом заговоры? Призывала ли силы, кроме Божьей?

Она замолчала.

–Отвечай.

–Говорила слова… старые слова… чтобы лекарство лучше подействовало.

–Эти «старые слова» – молитвы? Кому они адресованы?

–Я не знаю… их говорила еще моя бабка…

–Ты не знаешь, к кому обращаешься? – Ульрих наклонился чуть вперед. – Это и есть ересь, Марта. Обращение в пустоту. Ты создаешь шум. Помехи в божественной симфонии.

Он взял со стола лист пергамента.

–Свидетели показывают, что ты снимала порчу с коровы у мельника Ганса. Расскажи, как ты это делала.

–Корову сглазили… у нее пропало молоко. Я дала ей отвар из полыни и прочла «Отче наш» задом наперед…

–Задом наперед? – Ульрих поднял бровь. Это был первый признак живого интереса. – Почему задом наперед?

–Так… положено. Чтобы зло вернулось к тому, кто его послал.

Ульрих сделал пометку на пергаменте своим острым, ясным почерком. «Rituale inversio. Осознанное использование инверсии сакрального текста. Признак структурированного суеверия, граничащего с демонолатрией.»

– Ты понимаешь, что, искажая молитву, данную нам Самим Господом, ты оскорбляешь Его?

–Я не оскорбляла никого! – в ее голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. – Я помогала! Корова выздоровела!

–Возможно. Но какой ценой? Ты купила здоровье твари ценой своей души. Ты предпочла быстрый результат – пути, указанному Церковью. Это гордыня, Марта.

Он продолжал еще час. Его вопросы были остры, как иглы. Он не повышал голос, но каждое его слово било точно в цель. Он спрашивал о деталях обрядов, о именах, которые она упоминала, о том, что она чувствовала во время «лечения». Он выстраивал логическую цепь, звено за звеном, и с ужасающей ясностью демонстрировал ей, как ее простые, деревенские суеверия складываются в картину тяжкого греха.

– Ты говоришь, что не верила в дьявола, – сказал он под конец, откладывая пергамент. – Но, используя инверсию, ты признаешь его силу. Ты признаешь, что есть сила, противоположная Богу, и что с ней можно договариваться. В этом и есть твоя главная ошибка. Ты создала в своем сознании идола. Шум, который заглушает голос Божий.

Марта смотрела на него, и в ее уставших глазах плескалось недоумение. Она не понимала половины этих умных слов. Она понимала только, что этот спокойный, холодный человек из другого мира, мира книг и власти, уже вынес ей приговор. И этот приговор был не о кострах и пытках – он был о чем-то более страшном. О том, что вся ее жизнь, вся ее помощь соседям, все ее знание трав – было ошибкой. Грехом. Ничем.

– Я… я не хотела… – простонала она.

–Намерение не отменяет последствий, – отрезал Ульрих. – Заблуждение необходимо исправить. Боль – это инструмент, Марта. Инструмент, который возвращает душу к реальности. Как жар при лихорадке – это знак того, что тело борется с болезнью. Боль души – это знак того, что Бог еще не оставил тебя. Он борется за тебя.

Он встал.

–Я дам тебе время подумать над моими словами. Мы продолжим завтра.

Он вышел из камеры, не оглядываясь. Тюремщик запер дверь. Наверху, в сером свете дня, его ждал брат Герман. Его лицо было бледнее обычного.

– Ну что? – спросил келарь, и в его голосе слышалось неподдельное напряжение.

–Пациентка демонстрирует классические симптомы духовной болезни, – сказал Ульрих, смахивая несуществующую пыль с рукава сутаны. – Суеверие, граничащее с идолопоклонством, непонимание базовых догматов веры, гордыня. Но корень проблемы глубже.

Он посмотрел на Германа, и его свинцовые глаза, казалось, видели насквозь.

–Она – симптом. Не причина. Она лишь одна из многих. Этот город, это аббатство больны страхом. И они лечатся у таких, как она. Потому что вы, братия, не даете им истинного лекарства. Вы сами боитесь. Вы боитесь этой тишины.

Он повернулся и пошел по коридору, оставив Германа стоять в оцепенении. Его шаги отдавались эхом в каменных сводах.

Вернувшись в свою келью, Ульрих сел за стол и открыл свой дневник. Он обмакнул перо и вывел ровную, безличную строку:

«День второй. Допрос субъекта «Марта».

Наблюдения: Обвиняемая является типичным носителем деревенского суеверия, возведенного в ранг ритуала. Ключевая находка – применение «rituale inversio», инверсии сакрального текста. Это указывает не на наивное заблуждение, а на структурированную, пусть и примитивную, систему анти-веры. Субъект не осознает причину последствий своих действий, что делает ее вдвойне опасной – она сеет «шум», не ведая о его природе.

Вывод: Ересь в Шварцгальме носит системный характер. Она укоренена в быту, в повседневных практиках. Борьба с ней требует не единичных казней, тотальной чистки сознания населения. «Марта» – лишь первая клетка больного организма. Необходимо вскрыть весь организм.

Следующий шаг: Выявить связи субъекта. Кто еще обращался к ней? Кто разделяет ее взгляды? Начать с окружения аббатства. Кто-то из братии должен быть осведомлен о этих практиках. Их молчание – форма соучастия.»

Он отложил перо. Из окна его кельи был виден внутренний двор аббатства. Туман начал понемногу рассеиваться, и теперь Ульрих разглядел фигуру, одиноко стоявшую посреди двора. Это была женщина в простом сером платье, с непокрытой головой. Она не двигалась, просто смотрела куда-то вдаль, за стены, ее лицо было обращено к небу. Ее поза выражала не молитвенный экстаз, а нечто иное – глубокую, безмолвную печаль и странную, тревожащую ясность.

Ульрих не знал, кто она. Но его аналитический ум уже занес ее в свой список. Под вопросом.

Он потушил свечу. Работа только начиналась.