Читать книгу Последняя инстанция - - Страница 6

Если Вселенная стремится к Хаосу, то человек, вопреки всему, стремится к порядку. Какая бы неразбериха не творилась вокруг, он старается её упорядочить, ввести какие-либо привычки и правила, по которым бардак вокруг может принять осмысленную форму. И вот: это уже не Хаос, а Порядок и пускай мы только придумали для него правила и он нам всё ещё не подвластен и, уж тем более, не изменился. Таким образом, человек борется с собственными страхами. Люди придумывали приметы и поверия, чтобы объяснить гром, ибо иначе он был бы явлением необъяснимым и, соответственно, пугающим. Это то, что помогает нам не скатиться в безумие и мракобесие.

Никита привык к Пограничью. Тяжёлые мысли о собственной смерти и судьбе близких гнались прочь, поскольку не несли в себе ничего, кроме горя. Наверняка Никита не первый человек, кому хотелось заглянуть в мир живых с этой стороны. Благо, он здесь пребывал в привычном для него амплуа врача, а не, скажем, слесаря. Возможно, во втором случае он действительно давно бы сошёл с ума и стал одной из тех теней, которых неутомимый Абрахам гоняет в фойе. Сложно себе представить, что чувствует этот афроамериканец, занимаясь этим уже не одно поколение. Никита даже умудрился выстроить и соблюдать некий распорядок бесконечного, лишённого сна, дня: три пациента, затем небольшая прогулка и беседа с кем-нибудь из друзей: Квентий, Ван. Если не попадались ни первый, ни второй, то его путь лежал в лабораторию, к господину Скучному, или в фойе – всё к тому же Абрахаму. Если же и они оказывались заняты, Никита старался завести новые знакомства среди бесчисленного числа коллег.

И, судя по заметным изменениям вокруг, такая стратегия оказалась выигрышной: Пограничье продолжило меняться. Оказалось, что многие из теней, бродящих по коридору, вовсе не тени: это оказались коллеги Никиты! Они обретали краски, становились разговорчивыми и пропускали мимо ушей удивления, что раньше являлись бесплотными призраками. Абсолютно чёрное небо Пограничья посветлело, теперь на нём получалось разобрать низкие тёмные тучи, лениво плывущие по небосводу. Ливень преобразился в неспешный дождь, а мрак отступил от больницы на добрые десятки метров: теперь там угадывались целые улицы невзрачных домов.

Но в окружающем мире появилось ещё одно изменение. Причём весьма существенное. Никита как раз вышел из палаты очередного пациента, когда с удивлением обнаружил, что у него урчит в животе! Вот уж чего он точно не мог ожидать, что в Загробной жизни его станет беспокоить необходимость питания. Удивляться, впрочем, особо не приходилось.

Никита мгновенно вспомнил, что Квентий как-то обмолвился о местной столовой. А остальные, вроде как, его поддержали, так что на шутку это похоже не было. Стоило проконсультироваться с ними и пожаловаться на новые для себя ощущения. Желательно с теми из них, кто провёл здесь не одну тысячу лет: такие точно должны быть в курсе. Не теряя ни секунды, Никита отправился на первый этаж.

Фойе пустовало. Входные двери (теперь, кстати, не покосившиеся и чистые) были распахнуты, на широком крыльце стояла медсестра и курила, с наслаждением затягиваясь сигареткой. Никита с удивлением смог различить запах дешёвого табака. Он стоял, в растерянности, посреди фойе и неверяще крутил головой.

– О, кажется кто-то стал различать запахи?

Тяжеленная ладонь, как камень, рухнула ему на плечо и придавила к земле. Никита обернулся. Позади стоял и широко улыбался огромный Абрахам. Живот вновь предательски заурчал. Абрахам кивнул, словно этот звук подтвердил какие-то ему предположения.

– Вот это уже понятней. Идём со мной.

Абрахам обнял Никиту за плечи и повлёк за собой, по пути рассказывая, что лично он в нём никогда не сомневался. Что многие не верили в него и даже делали ставки, когда Громов сгинет на улицах Пограничья. Но вот главный охранник больницы не сомневался. И даже Квентий не сомневался. Последнее утверждение прозвучало с некоторым удивлением: видимо, у старого легионера здесь сложилась репутация чёрствого, бесчувственного сухаря. И грубияна.

За хвалебными дифирамбами Абрахама, они пересекли фойе и вошли в правый коридор, из которого Никита еле унёс ноги в свой первый день. Сейчас это место, конечно же, тоже выглядело по-другому: на полу блестела крепкая, целая плитка, лампы горели ярко, а мимо сновали люди в белых халатах и робах младшего медперсонала. Они скользили по Никите добродушными взглядами, как будто знали его всю жизнь. Всю смерть, если быть точным. Определённо, здесь находились лишь помещения для персонала. Палаты отсутствовали.

Не прекращая поток комплиментов, Абрахам завёл его в обширное помещение, откуда пахло чем-то теплым. Этот запах преследует все заведения общепита. И, видимо, преследует их не только в мире смертных. Они попали в больничную столовую. Самую настоящую. И самую обычную. Как будто Никита не умирал и зашёл перекусить в своей родной Третьей городской больнице. Ровные ряды столиков сейчас пустовали, только недалеко от кухни сидел хмурый Квентий окружённый несколькими тарелками, заполненными коричнево-бурым желе. Ещё несколько стульев, по всему обширному помещению, занимали полупрозрачные тени – Никита для себя не считал их за осознающих себя существ. Заметив их, Абрахам нахмурился и что-то зло проворчал. Недалеко от входа, в углу, лениво подметал пол старый уборщик. Никита присмотрелся: уборщиком оказался Агафон. Ещё одно из первых впечатлений: один из первых, кого довелось встретить сразу после смерти.

– Агафон, привет! – Никита приветственно помахал рукой и улыбнулся старику.

Агафон мельком взглянул на него, робко улыбнулся и вернулся к подметанию пола, не поднимая больше головы.

– Ты это кому? – удивлённо спросил Абрахам, оглянувшись.

– Как кому? Агафону. Уборщику.

Абрахам смерил взглядом Агафона.

– Ему, что ли? Так он же глухонемой. Никто и не знает, как его зовут. Я даже не помню, как давно он здесь. Но точно дольше меня и Квентия. Так, появляется у нас время от времени. Его уже и не замечаешь.

Никита раскрыл было рот для очередной порции вопросов, но Абрахам, чуть ли волоком, потащил его к кухне. Они вдвоём остановились возле пустующих витрин для блюд. Стёкла были грязные, все в жирных отпечатках, оставленных посетителями. На полочках покоились лишь засохшие крошки неизвестного происхождения. Открытые двери в кухню терялись в клубах пара, словно это не кухня, а парная. Там гремели посудой, иногда в дымке двигалась большая тень. Абрахам кашлянул, прочищая горло.

– Джоконда! – громко позвал он.

Звяканье на мгновение стихло и из клубов пара вышла она. Огромная, как крейсер, величавая, как лебедь, с такими же неторопливыми движениями, дородная дама в форме буфетчицы. Белоснежная шапочка сдвинута чуть набок, как берет у десантников. Дама смотрела поверх голов, куда-то сквозь время и пространство. Её лицо лоснилось от пота. Джоконда, на ходу, вытирала большие мягкие руки о белоснежный передник. В самой кухне по-прежнему кто-то невидимый гремел посудой. Джоконда смерила Никиту суровым взглядом и внезапно добродушно улыбнулась.

– Наконец-то мы с вами познакомились! – прогудела она густым басом. – Добро пожаловать!

– Здравствуйте, – выдавил из себя Никита, чувствуя себя крошечным муравьём перед статуей свободы. – Я Никита.

– Наслышана, наслышана, – буфетчица покивала могучей головой. – Вы – тот малый, кто хочет поменять нашу жизнь. Точнее смерть. А-ха-ха-ха!

Её смех, подобно грому, раскатился по столовой и даже пол, кажется, завибрировал. Никита инстинктивно втянул голову в плечи.

– Меня зовут Джоконда, – сообщила она и сделала театральную паузу. – Кстати говоря, именно с меня великий Микеланджело писал свою знаменитую картину – «Мона Лиза».

Никита бросил все свои силы на то, чтобы скрыть удивление. Оставить лицо невозмутимым оказалось невероятно тяжело.

– Так, что же я могу вам предложить? Ах, да! Секундочку.

Она развернулась, едва не своротив витрину и скрылась в клубах пара. Никита с некоторым страхом посмотрел на Абрахама. Охранник широко улыбался, но рассмотреть выражение глаз не удавалось из-за вездесущих солнцезащитных очков.

– Так «Мону Лизу», вроде, Да Винчи написал, – тихонько уточнил Никита.

Абрахам хохотнул.

– Только Джоконде об этом не говори. Кстати, попала сюда наша любимая буфетчица гораздо позже тех времён, когда рисовали ту картину.

Из недр кухни вновь показалась двухметровая Джоконда. В вытянутых руках она торжественно несла стальную тарелку. Из неё торчала, опять же металлическая, ручка ложки или вилки. Джоконда поставила тарелку на поднос и пододвинула его к Никите. Он вытянул шею и осторожно заглянул в посуду. Внутри оказалась та же буро-коричневая масса, что красовалась перед хмурым Квентием.

– Приятного аппетита.

Решив не испытывать судьбу уточнениями, Никита взял поднос и направился к Квентию, задумчиво ковыряющему массу в свое тарелке. Да и тон Джоконды, похоже, не терпел никаких возражений. За спиной раздался бас Абрахама, о чём-то воркующем с поварихой. Та тихонько хохотнула и мебель чуть подпрыгнула от вибрации.

Никита уселся напротив своего наставника. Квентий откинулся на спинку стула и с интересом смотрел на Никиту. Видимо, его интересовала реакция человека, которых впервые съест пищу после ухода из Мира живых. Никита чувствовал этот смеющийся взгляд, но виду не подавал. Всё это смахивало на проверку мужества. Некая процедура инициации. «Что ж, – подумал Никита, – не получится у тебя надо мной посмеяться, старая развалина, и не надейся».

Он зачерпнул ложкой жижу. Несколько её сгустков, со смачным шлепком, упало обратно в тарелку. Квентий молчал, плотно сжав губы. Никита отбросил сомнения и отправил ложку в рот. Жижа оказалась практически безвкусной: лишь чуть отдавала куриным бульоном с лёгким металлическим привкусом. Он сделал глоток, готовясь бороться с приступом тошноты, но желудок с жадностью набросился на пищу, не вдаваясь в подробности что это. Никита покосился на тарелки Квентия: другой пищи, видимо, всё равно не предвиделось. Впрочем, ещё час назад он вообще не надеялся, что ещё хоть когда-нибудь потешит свои вкусовые рецепторы.

Рядом с ними сел Абрахам, с тарелкой точно такой же субстанции.

– А кто готовит этот деликатес? – спросил Никита, кивнув на клубы пара. – И из чего он?

Квентий безучастно пожал плечами, скользнув взглядом по тарелке Никиты.

– Кто ж его знает? Джоконда никогда никого не пускает на кухню. Может, там и нет никакого повара и это она сама готовит. По крайней мере, его никто никогда не видел. Хотя она утверждает, что повар точно есть, – добавил он, помолчав.

Никита с сомнением смотрел на друзей. Оба уплетали субстанцию за обе щёки, как ресторанное блюдо. Хотя, на фоне этой безвкусной жижи, бутерброд с колбасой покажется верхом гастрономического блаженства.

– Как там твои поиски? – спросил Абрахам, обращаясь к Квентию. – Нашёл что-нибудь?

Квентий нервно дёрнул щекой. Глаза на мгновение потемнели.

– Да какое там? Как теперь что-нибудь найдёшь? И что я ищу? Столько лет минуло. Это всё так. Чтобы время убить, не более.

Никита переводил взгляд с одного на другого. Затем повернулся к Абрахаму и посмотрел на своё отражение в его очках. Охранник нервно заёрзал на стуле. Тогда Никита взглянул на Квентия. Тот хмуро смотрел в ответ. Но Никита не отвёл взгляд и старый врач вздохнул.

– Я здесь очень давно, понимаешь? Очень. Давно. Как я и говорил, ещё с тех пор, когда не было никакого такси и госпиталя. А только старая-добрая река, монетки на глазах в качестве оплаты и полевой лагерь. И, – Квентий проглотил комок, собираясь с духом, – я стал забывать свою земную жизнь. Да что там забывать: уже забыл! Я не помню место, где родился, не помню родных, не помню врагов. Я забыл даже свою смерть! Осталось только имя и эпоха. Понимаешь? Даже не года, а только примерная эпоха.

– Это ужасно! – вырвалось у Никиты.

Он искренне переживал за друга. Сам Никита за собой стал замечать, что воспоминания о его прошлом становятся тонкими, эфемерными, как воспоминания о вчерашнем сне. Он с ужасом думал, что однажды забудет всё то, чем он когда-то дорожил по ту сторону. И вот, оказывается, это вполне возможно.

– Обычно, – настоятельно начал Абрахам, – нам помогают сохранить память вещи, взятые из Мира живых. Любая вещь не подойдёт, конечно. Это должно быть что-то, что для тебя многое значит. Что-то, что будет связывать твою душу с тем миром. Во времена Квентия с покойником на тот Свет отправляли многие его вещи.

– Тогда почему у тебя нет такой вещи? – Никита повернулся к Квентию.

– Когда только попал сюда, – ответил он, не глядя на друзей, – то считал, что мне это не нужно. Уж не знаю, почему так решил. Возможно, что-то расстроило меня или на что-то обиделся, кто знает? Я даже не помню, что это за вещь. Что-то ценное, это точно. И я выбросил это. Эта вещь теперь лежит в бесконечных коридорах этой чёртовой больницы!

Они замолчали. Только кто-то гремел посудой на тайной кухне и что-то басила, там же, Джоконда. Видимо, этот разговор был совершенно обыденным, потому что уже через с минуту с лица Квентия пропало отчаяние и они вновь с Абрахамом совершенно спокойно разговаривали на отвлечённые темы. В конце концов, будет у тебя память о земной жизни, или не будет, а всё равно тебе суждено провести здесь ближайшую Вечность.

Они расправились с жижей в тарелках. Горестные размышления не сбавили аппетит Квентия, поскольку он уничтожил субстанцию в пяти тарелках, против одной, на каждого, у Никиты и Абрахама. В столовую вошли ещё несколько человек и выстроились в очередь к громогласной Джоконде. Никита с удовольствием откинулся на спинку стула и стал созерцать окружающих. Приятное чувство тяжести в желудке, потерянное, как казалось, навсегда, приятно грело его душу.

– Но, с другой стороны, – продолжил Абрахам прерванный разговор, – времена нашего Никиты выгодно отличаются от наших времён в плане вещей для сохранения памяти.

– То есть? – не понял Никита.

– В наше время не было таких мощных штук как… эти, как их? Ну, картины с людьми. Только не картины, а карточки специальные.

Никита смотрел на него круглыми, от непонимания, глазами. Абрахам повернулся, ища помощи, к Квентию.

– Фотографии, – уточнил римлянин, не глядя на них.

– Да! Фотографии, – Абрахам, довольный, заулыбался. – Это же очень мощная штука! Знаешь, в фотографиях живёт целый мир, целая Вселенная, где люди, изображённые на них, всё ещё живы. Они как будто смотрят на тебя из другого мира, как через окно, понимаешь? Картины делают то же самое. В них живут, помнят, общаются с теми, кто остался по ту сторону. Но картину написать – это не высморкаться. Тут уметь надо. А с фотографией любой баран справится!

– Где ж я возьму фотографию семьи? – вздохнул Никита.

Абрахам осёкся.

– Как? Теперь в гроб не кладут с покойником памятные вещи? Что для этого подойдёт лучше, чем фотография близких?

Никита ничего не ответил. Кто бы мог знать, что фотографии имеют такое значение? Квентий крякнул и все посмотрели на него.

– Не переживай, Никит. Пограничье, оно всем даёт шанс заглянуть на Ту сторону на тех, кто нам дорог. В конце концов, должна же быть хоть какая-то плата за наши вечные труды?

– Отсутствие котлов со смолой и перспективы превратиться в безумную жижу – уже неплохая плата, – заметил Никита.

Абрахам расхохотался.

– Правильный настрой, парень! Ты у нас живчик: всё нашу жизнь наладить пытаешься, глядишь, ещё и телеграфную связь с живыми нам установишь!

Он продолжил хохотать, пугая тени своим голосом. Даже Квентий улыбнулся краешком рта, думая о чём-то своём.