Читать книгу Последняя инстанция - - Страница 7

Никита с облегчением выдохнул, поднявшись на первый этаж из подвала. Так же, как и к Пограничью в целом, он медленно привыкал к атмосфере Проклятого отделения с тех пор, как визиты туда стали происходить регулярно: с каждым разом получалось находится там всё дольше, но, несмотря на это, под конец визита всегда начинала кружится голова а где-то, на грани слышимости, начинали что-то шептать, словно это был некий зов. Ни разу не получалось разобрать этот голос, но Никита всеми фибрами своей души ощущал его нечеловеческую злобу.

Этот визит, как и предыдущие, он провёл в беседе с Мансуром. Если изменения с пациентом и происходили, то пока они оставались незаметными для Никиты: запаха гниения или признаков разложения не было. Речь Мансура оставалась ясной, чёткой, а само поведение – без внезапных вспышек гнева или отчаяния, коими грешили остальные пациенты отделения под чутким наблюдением Клауса Майера.

К слову о заведующем Проклятого отделения. От радушия первой встречи не осталось и следа: Клаус вообще не привык к вниманию «врачей сверху», а уж тем более – вниманию регулярному. Он ворчал, выказывал своё неудовольствие, но, тем не менее, пускал Никиту к Мансуру: никаких причин запретить эти визиты у него не было. Находясь здесь на регулярной основе, Никита подтвердил свои догадки: ни одного подчинённого у Клауса не было. Во всём отделении он был один. Все его коллеги – это несколько разложившихся тел, смердящие сгустки плоти и изъеденные кем-то остатки медицинских халатов. При этом Клаус упорно считал, что у него большой и трудолюбивый коллектив.

Никита так и стоял возле лестницы, облокотившись на стенку и переводя дух. Он ещё раз, мельком, пробежался взглядом по своим записям, сделанным во время беседы с пациентом. Мансур с большой охотой рассказывал о своей земной жизни, будучи абсолютно уверенным, что всё ещё жив. Во плоти, то есть при жизни, этот человек был диктатором небольшой страны на африканском континенте. Некоторое время назад, ещё до начала его правления, на территории этого государства нашли весьма большие запасы нефти. Перед страной замаячила перспектива обогащения и улучшения жизни для граждан, чего раньше с ней не случалось. Мансур решил, что с этой задачей он справится как никто другой, поэтому вместе со своими сподвижниками-военными сверг местного правителя и занял его место. Такие перестановки в высших эшелонах пришлись по вкусу не всем, поэтому в стране вспыхнула гражданская война, что, в отличие от нефти, было делом привычным. Конфликт унёс сотни тысяч жизней, вместе с боевыми действиями в страну пришли голод и болезни.

При этом Мансур оказался абсолютно уверен, что всё делает правильно: к плюсам своего правления он относил долгожданную электрификацию страны, постройку школ, больниц и центрального водопровода. Правда, пока это всё было на стадии планов: дело это небыстрое и требует основательного подхода. А вот президентский дворец и несколько резиденций уже были построены, несмотря на продолжающиеся стычки с повстанцами и сторонниками свергнутого правителя. Со своими врагами Мансур расправлялся безжалостно, уничтожая не только неприятеля, но и предавая казни всю его семью, причём зачастую довольно мучительными способами. Во многих расправах правитель принимал участие лично. Последним, что он помнил перед тем, как попал в эту «богом забытую тюрьму», было то, что на его дворец напали солдаты его элитной гвардии во главе с родным братом – начальником президентской охраны. По мнению Никиты, как раз после этого Мансура и повесили. Но самому пациенту он о своих размышлениях, разумеется, не сказал.

Никита искренне не понимал, почему этот человек застрял у них здесь, в Пограничье, а не отправился прямиком в Ад. Мансур оказался классическим диктатором, уничтожившим своим правлением сотни тысяч, если не миллионы людей и ещё стольких же обрекшим на безнадёжное существование в разорённой стране. При случае, надо бы спросить об этом Харона, регулярно поставляющего госпиталю новых пациентов. Вообще, к перевозчику душ у Никиты накопилась масса вопросов, но поговорить с тех пор, как тот доставил его в Пограничье, не удавалось: у перевозчика душ не было никакого расписания и Никита каждый раз опаздывал. Или появлялся слишком рано. Вообще, у Харона здесь сложилась репутация чуть ли не Бога: если в существовании Ада и Рая многие сомневались, то в существовании перевозчика душ ни у кого не было никаких сомнений. Кроме того, все верили, что только он видит Пограничье таким, каким оно является на самом деле.

На планшет упала чья-то тень. Никита рассеянно поднял глаза, мыслями будучи где-то далеко. Перед ним возвышалась его коллега – суровая Эбигейл Фрозен. С ледяным взглядом, как всегда. Она смотрела него с плохо скрываемым презрением.

– Вы были в Проклятом отделении? Опять?

– Здравствуйте, – вздохнул Никита и прикрыл глаза.

Назревала очередная нотация от старшей коллеги. Не только Клаус оставался не в восторге от посещения пациентов Проклятого отделения новеньким доктором. Обычно, новое пополнение врачей было тише воды, ниже травы как минимум первую сотню лет после смерти, так что бурная деятельность Никиты у многих вызывала неприязнь. Особенно у таких охранителей традиций, как Эбигейл. Она не раз повторяла, что любые изменения или пренебрежение правилами, могут привести к катастрофическим последствиям. Особенно, если учесть, что всё здесь работало по абсолютно непонятным принципам, то, вполне может быть, что лечение неизвестными таблетками – это единственно возможный путь, а любой другой (абсолютно любой) – есть суть ересь и путь к катастрофе. Никита спокойно смотрел на неё снизу вверх и отметил про себя, что она достаточно привлекательная женщина, если отбросить за скобки её напущенную суровость. Почему-то он был уверен, что суровость напускная.

– Вы не ответили, – нетерпеливо напомнила Эбигейл.

– Да, – Никита ещё раз вздохнул. – Насколько помню, это не запрещено. Я ничего не назначаю пациентам, не меняю их лечение. Чёрт возьми, да они всё равно не получают никакого лечения! Вообще! Что в этом плохого? Я пытаюсь понять можем ли мы хоть что-нибудь для них сделать. А вы, если не хотите помогать, то хотя бы не мешайте!

В глазах Эбигейл блеснула сталь.

– Что в этом плохого, говорите? А я вам расскажу, дорогой коллега. Все знают, что Клаус – не самый радетельный сотрудник, но даже у него хватает мозгов держать своих пациентов на коротком поводке! Он не сюсюкает с ними и всегда держится на стороже. Как вы не понимаете? Те, кто содержатся там – это настоящие монстры. Это души, совершившие в земной жизни нечто ужасное. Нечто, о чём даже говорить страшно. И поэтому они помещены туда, где им самое место.

– Тогда почему они не в Аду?

Эбигейл повысила голос.

– Не начинайте полемику! Оставьте разговоры об Аде и Рае для священников. Так решило Мироздание: что они находятся здесь, под наше опекой. А вы… вы человек новый, неопытный. Вы не знаете элементарных мер предосторожности. И понятия не имеете, что произойдёт, если сбежит кто-нибудь из ваших любимчиков!

Никита отмахнулся.

– Знаю, знаю. Мировые войны, Всемирные потопы и прочие увеселительные. Многие не верят в Ад, а мне позвольте не верить в сказки про Потопы.

– Сказки? – глаза Эбигейл вновь блеснули. – Вот об этом я и говорю. Вы же ничего не смыслите в этом! Будет вам известно, что сбежавшая Проклятая душа может не просто отравить Пограничье или Мир живых. Она может их уничтожить. Понимаете? Совсем. Разорвётся связь между мирами, души перестанут существовать. Навсегда. И всё из-за вашего любопытства. Как-то эгоистично, не находите? В общем, или заканчивайте свои беспричинные визиты, или… я буду вынуждена принять соответствующие меры.

– Меры? – Никита усмехнулся.

– Да! И не надо смеяться. Я буду вынуждена сообщить в соответствующие инстанции!

– Инстанции? – Никита удивлённо вскинул брови.

Впервые за время, проведённое здесь, он услышал о существовании здесь какой-то власти. Конечно, ходили слухи о главном враче – господине Грахме, чей кабинет находился где-то на верхних этажах, но эти слухи были сродни разговорам о Рае, куда крышей упирается их больница.

– Инстанции, инстанции. Вы не ослышались. Мы что – варвары, по-вашему? И имейте в виду, что ваша деятельность может закончится печально конкретно для вас. А именно – высылкой в Пустоту.

Ухмылка медленно сошла с лица Никиты. Можно было подумать, что покойника уже ничем нельзя напугать: ведь самое плохое с ним уже произошло. И хуже места для души, чем застрять между Миром живых и Тем светом, тоже придумать сложно. Но Небесные сферы, Мироздание или Всевышний позаботились о том, чтобы над сотрудниками клиники Пограничья всегда висел Дамоклов меч. Таким мечом, кроме перспективы превратиться в бесплотную тень, являлась высылка в Пустоту – в абсолютное ничто, во тьму без звуков и образов. Вечность наедине с собой без шанса выбраться оттуда. Любого пробивала дрожь от одной мысли об этом месте. Хотя и местом это можно назвать с большим трудом.

Эбигейл внимательно следила за лицом Никиты и усмехнулась, увидев ожидаемую реакцию.

– Да-а, вы прекрасно знаете, о чём я. Несмотря на то, что вы здесь – без году неделя, даже вы знаете что это такое. Сейчас вы ничего не нарушаете, это правда. Но не забывайте, что ходите по очень тонкому льду, Никита Григорьевич!

Она высоко вздёрнула подбородок и пошла прочь, громко цокая каблуками. Никита вздохнул и весь как-то сник. С одной стороны, у него не было причин лезть на рожон. В конце концов, местные порядки он действительно представлял себе весьма смутно. Но, справедливости ради, остальные тоже плохо себе их представляли, а лишь слепо им следовали, стараясь ухватиться хоть за что-то в окружающем их хаосе. Разумеется, никто и не помнил, когда эти правила появились и кто их придумал. Место это имело возраст, близкий к возрасту Мироздания. Где-то в глубине души вспыхнул робкий огонёк злости. «А вдруг я прав? – подумал Никита. – Вдруг они ошибаются, а не я? Вдруг больница все эти эпохи работает неправильно?».

Никита на ходу перебирал в голове аргументы, которые стоило бы высказать Эбигейл. В лучших традициях, они пришли ему в голову только сейчас, уже после разговора. Коллеги шарахались от него в стороны, видя, что он не в духе. Видели Никиту в таком состоянии редко и потому не хотели с ним связываться, не зная, чего от него ожидать. Окружающий его мир теперь точно соответствовал современной больнице: никаких брошенных вещей, грязи или поломанной мебели. Чистый белый коридор, ровная плитка на полу и ряды дверей всё с теми же четырёхзначными номерами. При этом безумная планировка, не поддающаяся никакой логике, никуда не делась. За окнами теперь моросил мелкий дождик, а Тьма отступила с улиц на столько, на сколько хватало глаз. Но пока Никита не решался покидать пределы здания. Тем более в одиночку. Стоило в такую экспедицию взять кого-нибудь опытного. Квентия, например. Или Вана.

Никита зацепился взглядом за чьи-то хитрые раскосые глаза, выглядывавшие из-за угла. Ван издалека бросался в глаза, несмотря на маленький рост. Его азиатский взгляд многих сбивал с толку: никогда не получалось угадать, то ли Цан что-то задумал, то ли просто улыбался. А если учесть репутацию авантюриста, первое было верно гораздо чаще, чем второе.

Ван пристально смотрел на Никиту, изредка оглядываясь на проходящих мимо. Рядом, возле пустого и пыльного торгового автомата стояла незнакомая медсестра и задумчиво смотрела на пустые полки. Надпись рядом с изображением несуществующих закусок сообщали их названия на арабском языке.

– Привет, Ван, – Никита подошёл ближе. – Думаешь, что бы такого учудить?

– Привет-привет. Нет, уже придумал. Хотим с медбратьями опять наверх сгонять.

Будучи известным смельчаком, Ван не переставал совершать вылазки за пределы «обитаемой» части госпиталя. За это его сделали негласным лидером уборщиков и медбратьев. Хотя привилегий ему это никаких, конечно, не давало. Иногда они с друзьями приносили из своих экспедиций весьма неожиданные и редкие вещи. Из-за желания добыть новые знания о Пограничье, Ван и Никита нашли друг в друге родственные души.

– Искать кабинет Грахма? – понимающе кивнул Никита.

– Ага. – Ван кивнул. – Должен же он где-то быть? А там, вдруг когда-нибудь доберёмся и до других частей госпиталя. До других отделений.

– Думаешь, они существуют? Может, это сказки, как про Ад в подвале.

Ван пожал плечами и огляделся.

– Может сказки, а может и нет. Другие отделения точно есть. И не заброшенные, как тут, рядом с нами, а такие же, как наше: с пациентами, врачами, своими Никитами, Квентиями и Ванами. Возможно, даже со своими Грахмами. Ну не может же всё человечество поместиться у нас, верно?

Никита взглянул на четырёхзначный номер ближайшей палаты. Действительно, при всей абсурдности числа, все люди здесь явно не могут быть размещены. Хотя, в Пограничье попадает не каждая душа.

– И со своими Харонами, – продолжил за друга Никита.

– А почему бы и нет? – парировал Ван. – Откуда ты знаешь, что он один? Или, может быть, Харон может находится в нескольких местах одновременно. Кто ж его знает?

Никита промолчал. Из-за недостатка информации, почти каждый здесь строил свои теории. И это являлось одной из причин, почему Никита всё-таки хотел докопаться до истины. Если это возможно.

Так, за разговором, они шли в направлении фойе и до них уже доносился громовой голос Абрахама, когда Никита вспомнил, о чём ещё хотел спросить ушлого уборщика.

– Ван, я тут хотел спросить… Встретилась мне тут Эбигейл, опять начала мне морали читать о нормах поведения. И она упомянула о каких-то городских инстанциях. Ты что-нибудь слышал об этом?

Ван с готовностью закивал, засматриваясь на проходящих мимо медсестёр.

– Конечно слышал. Что там про них слышать? Что, ты думаешь, у нас тут анархия какая? У нас и полиция имеется! И даже мэр! Хотя насчёт мэра я не уверен, – добавил он, чуть усомнившись.

– Подожди, но кого здесь будет ловить полиция? И какой смысл в мэрии, если выход на улицу смертелен?

Ван усмехнулся и сделал шаг в сторону столовой, показывая, что хочет закончить разговор.

– Никитка, ну ты как будто первый день здесь. Кто ж его знает, зачем оно нужно? Мы здесь с тобой зачем? А почему именно мы? А почему нас именно столько? Как-нибудь с тобой по городу пройдёмся: сам всё увидишь. Извини, жрать хочу – не могу.

Ван скрылся в дверях столовой. Там кто-то вскрикнул и нелестно отозвался о юрких китайцах. Никита в задумчивости стоял посреди коридора. Наверное, стоило прямо сейчас сходить на улицу и наконец посмотреть на то, что творится в Пограничье, раз уж, вроде как, рядом с больницей теперь для него не так уж и опасно. Но сначала следует поработать. Никита не знал, входят ли его визиты в Проклятое отделение в перечень обязанностей врача по мнению Мироздания, поэтому, на всякий случай, никогда не отлынивал от работы с «обычными» пациентами, чтобы не прослыть тунеядцем со всеми вытекающими последствиями.

Он сверился с появившимися в планшете данными и отправился на поиски нужной палаты. Последнее время, ему попадались пациенты с третьего этажа, малая часть которого теперь для него стала обитаемой и неопасной.

По пути, Никита читал данные пациента. И об этом пациенте он уже был наслышан, хотя сам с ним ещё ни разу не встречался. Человек этот был здесь всеобщим любимчиком. Говорят, что сам Харон однажды подарил этому пациенту игрушку, если это не очередная байка, конечно. И даже чёрствый Квентий искренне сочувствовал этому пациенту.

Пациента звали Хавьер Перес. Он умер от брюшного тифа в возрасте девяти лет. С тех пор он находился в Пограничье, объясняя это тем, что ждёт своих родителей здесь для того, чтобы отправиться вместе с ними в Рай. Сам мальчик это придумал, или ему об этом нашептали Высшие силы, доподлинно неизвестно никому. Но случилось это давно. Настолько давно, что его родители уже завершили земной путь. И его мама, дожив до преклонного возраста, без остановок проехала сквозь Пограничье в Рай. Абрахам слышал тогда от Харона, что она была абсолютно уверена, что маленький сынишка ждёт её на той стороне. А вот с отцом Хавьера случилась накладка: говорят, прожил он свою жизнь неважно, закончил путь рано и потому такси отвезло его на вечные муки в Ад. Маленький пациент этой палаты отказывается отправляться дальше без отца. То ли его послушалось само Мироздание, то ли есть другая причина, но Хавьер находился здесь, в больнице, уже давно.

Никита тихонько открыл дверь палаты и вошёл внутрь, аккуратно прикрыв её за собой. Палата оказалась двухместной. На кровати сидел мальчуган с тёмными взъерошенными волосами, засунув ладони под себя. Он болтал ногами и смотрел в окно. Вторая кровать была застелена розовым постельным бельём. За окном простиралась пустая улица Пограничья с несколькими старомодными припаркованными автомобилями. Мокрый асфальт блестел от ярких уличных фонарей. Мальчик повернулся на звук. На Никиту взглянули ярко-голубые добрые и серьёзные глаза.

– Здравствуйте, – голос мальчика был мягкий, бархатистый, как чистый ручеёк.

– Привет, Хавьер.

Никита придвинул стул и сел. Между кроватями стоял небольшой столик, на нём валялось несколько солдатиков. В дальнем углу палаты располагалась большая игрушечная железная дорога и внушительных размеров пластиковая коробка, наверняка доверху заполненная игрушками, неизвестно как попавшими на границу Жизни и Смерти.

– Меня зовут Никита Григорьевич. Я хочу тебя вылечить, чтобы ты мог отправиться дальше, к маме.

– Меня не надо лечить, – спокойно ответил Хавьер. – Я просто жду здесь папу.

Никита взглянул в свой планшет и с удивлением обнаружил, что в графе «Назначенное лечение» стоит прочерк. Пациента действительно никто ничем не лечит! Даже нет таблеток неизвестного назначения. Стараясь не терять самообладания, Никита положил планшет на стол.

– Хавьер, что ты видишь за окном?

Мальчик проследил за его взглядом и посмотрел на улицу, смешно вытягивая тонкую шею. Никита давно научился этому приёму: если в палате пациента было окно, то в первую очередь следовало спросить, что пациент в нём видит. Если за стеклом зияла Тьма, а пациент описывал какой-либо пейзаж, то дела его плохи.

– Улица, – ответил Хавьер и вновь посмотрел на доктора. – Несколько машин. Маленький дождик, как всегда. Хотя он уже почти перестал. И совсем нет прохожих. Там никогда не бывает прохожих.

Никита внимательно посмотрел на ребёнка. Судя по всему, Хавьер видел Пограничье таким же, как и его завсегдатаи. Что было странно, потому что такого за пациентами обычно не замечали. Возможно, мальчишка действительно не болен. По местным меркам. Неужели это место можно подчинить собственным желаниям и остаться здесь, если захочешь? А если, наоборот, захочешь его покинуть?

– Почему ты не хочешь отправиться к маме? Она же скучает и беспокоится за тебя.

Ком подступил к горлу Никиты. Он вспомнил своего Алёшку, почти ровесника Хавьера, который теперь будет расти без отца.

– У мамы там есть моя сестра. Она поможет маме. А я дождусь папу. Здесь.

Мальчик упрямо взглянул на доктора, готовый дать отпор и отмести все возражения. Разговор этот явно был ему хорошо знаком и, похоже, в стенах этой палаты он повторялся регулярно. Никита собрался с мыслями, надеясь, что уж он-то со свежими взглядами сдвинет дело с мёртвой точки. В конце концов, должен ведь он разбираться в человеческой психологии получше старых легионеров и часовщиков?

– Хавьер, твой папа… Он вёл себя очень плохо, понимаешь? Его отправили туда, где его смогут перевоспитать. А потом, когда его отпустят, он вас догонит. М? Как тебе такой план?

Хавьер насупился, в глазах блеснула злоба.

– Мой папа хороший! Я знаю, что он попал в Ад. Я не маленький, чтоб не понимать такое. Но это всё из-за того, что я их оставил, он поэтому стал злым. Он хороший, я знаю!

Никита с удивлением и ужасом заметил, что картинка за окном потускнела: красок стало меньше, а дождь усилился. Фонари поблекли; они гасли один за другим. Тьма подступала, пожирая дальние дома и дорогу.

Хавьер вздохнул и принялся крутить в руках взятого со стола игрушечного солдатика. Дождь вновь стал еле моросить, а Тьма спряталась где-то в проулках. Никита незаметно перевёл дух и принял как можно более спокойное выражение лица.

– А если я, скажем, буду почаще к тебе заходить, чтобы тебе не было скучно и попробую подобрать витаминки, чтобы ты лучше себя здесь чувствовал, ты же не будешь против?

– Не буду, – мальчик безучастно пожал плечами.

«Вдруг он всё же болен, – подумал Никита. – Вдруг мы сможем найти лекарство и вытащить его отсюда? Тем более он, судя по всему, не менее опасен, чем обитатели подвала».

Никита услышал как за его спиной скрипнула дверь. Хавьер посмотрел через плечо доктора и улыбнулся, его глаза блеснули радостью и, одновременно, тревогой. Никита обернулся. В палату вошла и плюхнулась на свободную кровать девочка лет десяти. На голове колыхались небрежно завязанные хвостики. Девочка выглядела плохо. Кожа бледная, землистого цвета, на руках и ногах, под ситцевым сарафаном, угадывались тёмные пятнышки, готовые перерасти в маленькие язвы. Острые ключицы готовы прорвать тонкую кожу. Девочка была немного нескладная и какая-то блеклая: её «краски» были гораздо более серые, чем окружающего мира. Никита уже знал, что это значит: малышке становилось хуже. Обычно такие пациенты заканчивают свой путь в Проклятом отделении.