Читать книгу Разбивая безмолвие - - Страница 7

Наутро академия с ужасом обнаружила, что одна из садовых скульптур лишилась головы. Многие сочли это дурным предзнаменованием, и, не найдя объяснений, порождали слухи о проклятии и темных ритуалах.

Чем настойчивее Тремейн закрывал глаза на разговоры об убийствах, тем все гуще тревога заволакивала стены замка. Никто здесь не был храбр сердцем, чтобы остаться под нависшим рубилом опасности. Но еще больше недоставало храбрости навсегда закрыть за собой ворота в престижное заведение для достойнейших претендентов империи.

Настроение за окнами тоже стояло хмурым. Над землей, словно дым курений, вился сизый туман, застилая дворы; в нем тускло синели укрытые пеленой контуры прозябающих воронов. Обложенный тучами горизонт предвещал грозу, и в этой жутком полумраке статуя святого на задремавшем фонтане смотрелась сродни сюжету о мученике, взявшем на себя участь противостоять тяжести стального неба.

Но вернемся к госпоже Рейнгард. Заметив утром в столовом зале, что все ножи, подававшиеся к завтраку, обеду и ужину, заменили на другие, из гнущегося металла и с закругленным концом, Рене с малой долей облегчения подумала, что Тремейн не строил иллюзий, якобы в академии все шло своим чередом тихо и мирно. И все же радоваться было нечему. Рене вынесли запрет на выход в город, и хотя девушка ощущала себя лишенной какого-то весомого права, в глубине души она понимала, что подобный запрет уже коснулся если не всех, то многих.

Однако и эта проблема не стала первой или одной из первых по важности. Центр внимания все еще занимал Грэймон. Сегодня лицо профессора украшал здоровый синяк на верхней скуле, старательно припудренный белилами. И эта особенность смущала Рене.

На занятие Грэймон принес картину именитого художника Сандо́ Дар'ола «Рабыня», где ангел предстал зрителю в облике девы с золотистыми локонами. Первый взгляд на ее сон создавал впечатление нежности и чистоты, но, если присмотреться: дева лежала не в сонном забытье, она была повержена. С одним оставшимся крылом.

– Чтобы стать выдающимся, художнику рано или поздно приходится покинуть тень учителя, освободиться от заимствований, сформировать свой вкус, – плавно рассказывал Грэймон. – Дар'ол обрел индивидуальность в гармонии образов, в умении располагать фигуры в пространстве так, чтобы органично связать героя с окружающим миром. Считается, что в основу сюжета «Рабыни» легло священное повествование об ангеле Мирилис, служившей Ларе́ссу при Тадаросе Лучезарном. Во время осады герцогства неприятелем она принесла себя в жертву и, избавившись от физической ипостаси, ослепила врага сиянием Всевышнего. На картине запечатлен последний миг ее жизни…

До Рене донесся сдавленный смешок: Вейн улыбался. Сегодня рядом с ним не хватало Рида, чье отсутствие, в общем-то, Грэймон не замечал или не хотел замечать. В отличие от других педагогов декан никого не держал в строгости.

– Но эта версия, признаюсь вам, ошибочна. Дар'ол написал ангела, погибшего за светлый идеал без героического пафоса, при этом само высказывание заключено в названии…

За недюжинным умом и образованностью Грэймона Рене пыталась разглядеть его иную сторону, развеять иллюзию простого педагога, который обыденно облачился в кафтан прямого кроя и неуклюже расчесал темную бороду пальцами. Черные глаза магистра то беспокойно бегали по помещению, то возвращались к картине. В них ясно читалось: Грэймону известно нечто недозволенное другим. Ведь не могла же так волновать его «Рабыня», изученная вдоль и поперек.

Рене дожидалась окончания лекции с нетерпеливым покалыванием в пальцах, а когда Годвин Грэймон остался в желанном ею одиночестве, обратилась к декану тет-а-тет:

– Прошу прощения.

– Да, Рене, слушаю.

В приветливости Грэймона не проскальзывало фальши. Но Рене поняла вдруг, что несмотря его внешнюю живость, исходящий от профессора холод был подобен дыханию мертвых – каким-то безжизненным и даже зловещим.

– Мне хотелось бы узнать, что это за человек – Дар'ол, его идеи, достижения, манера писать. Замысел «Рабыни» провокационен, и это подогревает интерес. Окажите услугу – уделите мне еще одно занятие для подробного изучения его работ.

Лицо Грэймона – в целом красивое, хоть и с несколько грубыми чертами – расцвело довольной мальчишеской улыбкой.

– Я рад, что тебе откликнулось его творчество. Скажу по секрету, Дар'ол мой любимый живописец и старый друг.

– Значит, картина подлинная?

– Реплика, моя работа, – без всякой ноты гордости ответил Грэймон, когда гордость не была бы лишена оснований.

– Уверена, она не хуже оригинала, – польстила Рене, заискивая еще большей милости.

– Сандо говорил то же самое. Добрейшей души человек, скучаю по его обществу…

– Сегодня вы заняты?

– Сегодня у меня совещание в пятом часу. Лучше выберем другой день.

Сердце Рене запело дьявольской радостью.

Она возвращалась к себе, не отпуская Грэймона из мыслей. Можно было сколько угодно наблюдать за ним, причисляя все странности к портрету убийцы, но вот пес – то черное исчадие ада, что не давало покоя, – не уживался в этой истории совсем. Где можно содержать такого зверя, и чьему характеру он подчинялся?..

Не успела Рене пуститься в догадки, как вдруг кто-то с разбега сбил ее с ног. Спину прострелила боль от удара – Рене упала на землю, не справившись с весом давившего на нее тела. Там, где она стояла секунду назад, рухнула и с грохотом разлетелась фигура из мрамора. Взоры свидетелей обратились наверх, к галерее, где не было уже ни злодея, ни следа его бегства. Кем бы нападавший ни являлся, он показал свою дерзость и безнаказанность в тот миг.

С трудом опомнившись, Рене обнаружила на себе Вейна.

– Какого дьявола? – в ужасе она попыталась спихнуть парня, но тот оказался неподъемным.

– Не очень похоже на благодарность, – проворчал Вейн. Ему пришлось приподнять себя на руках, чтобы не раздавить Рене весом своего натренированного тела. – Ты в порядке?

Несмотря на боль, на полную неразбериху в голове и сдавленное чувство в груди, Рене ответила:

– Да.

– Хорошо, – выдохнул Вейн, все еще нависая над ней.

– Вейн… – Рене пребывала в растерянности и все еще не могла вернуться в себя, особенно когда зеленые глаза смотрели на нее так близко, а сбивчивое дыхание парня ощущалось на губах, – ты не мог бы слезть с меня?

– И упустить такой потрясающий вид, когда ты снизу? – на его лице засияла озорная улыбка.

– На нас смотрят, – уже раздраженно ответила Рене. Возле них действительно собрался целый круг любопытных.

Страдальчески вздохнув, Вейн откинулся на землю, позволив Рене встать. Она подняла голову кверху, стараясь понять, откуда на нее сбросили мрамор, но дело яснее не стало.

В осколках, что устилали двор, угадывалась потерянная голова скульптуры.

Тем временем Вейн поднялся на ноги, поспешно отряхиваясь от грязи.

– Ну чего уставились? – бросил он недовольно толпе. – Ничего интересного, просто кто-то неудачно пошутил. Пошли, Рен, не хочу объяснять то же самое дисциплинарному смотрителю.

Ее сердце билось в груди так резко от тревоги, как будто рвалось выпрыгнуть. Рене знала, что случившееся не было шуткой, однако сопротивление только усугубило бы ее участь, и лучше для нее самой оставить покушение замаскированным под игру и дурачество.

– Ты заметил, кто это сделал? – девушка догнала Вейна, поравнявшись с ним.

В его быстрой походке распознавалось напряжение. Похоже, Вейн и сам подозревал, что за актом нападения скрывался жестокий умысел, не случайность.

– Нет, у галереи высокие перегородки, с земли ничего не видно.

– Спасибо.

– Что? – переспросил Вейн, как отвлеченный от своих мыслей.

– Спасибо, что спас.

– Тебе повезло, что я оказался рядом.

– Иногда ты оказываешься рядом совершенно неожиданно, – на губах Рене затрепетала легкая тень улыбки. Девушка не могла противиться наивной доверчивости, причастной к ее очарованности Вейном.

– Судя по всему, мне стоит быть рядом чаще.

Кровь бросилась в лицо. Рене испытала неловкость: ей совершенно не прельщало попечительство Вейна, но его внимание и пригляд предательски льстили.

Может быть прежде, в тумане неясного прошлого, Рене никогда не встречалась с заботой?

***

Так завершился день, когда зло скрылось, оставив после себя лишь воспоминание и вопросы без ответа. Вечером Рене заняла место в рекреации неподалеку от приемной Тремейна. Разыгрывая увлеченность книгой, она безучастно смотрела на страницы и ждала конца совещания.

– «История о неверующем священнике и отображение ее в картинах Ниркрудса», – тихо прочитал название раскрытой главы Анри. – Тебя выгнали из библиотеки?

Рене подняла на него слегка растерянный взгляд.

– Мне нравится здесь.

– Уж не потому ли, что рядом идет совещание Тремейна? – улыбаясь, Анри подсел к девушке. – Ты чем-то обеспокоена.

– Просто хочу кое в чем разобраться, – туманно отвечала Рене, хотя, в общем-то, была рада обществу друга.

– Возможно, я смог бы помочь?

Молодой человек придвинулся к Рене вплотную так, что его неестественно огненное дыхание теперь опаляло кожу жаром. Тронутая его заботой, Рене убрала с лица Анри непокорно спадавшие на лоб пряди и заглянула в его в глаза. Чистые, синие, не очерненные зачатком подлой мысли. Анри был смущен: прикосновения Рене заставили его учащенно дышать. Он прикрыл веки то ли от удовольствия ощущать на себе ее руки, то ли, напротив, чтобы не сказать или не сделать того, о чем придется жалеть.

– Тебя воспитали помощником для всех, кто оказался в беде? – негромко заговорила Рене.

– Меня не воспитывали. С детства я носил клеймо посредственности, что означало: из этого парня ничего не выйдет, пустая трата времени. – Пониженный голос Анри зазвучал приятной хрипотцой. – Я сделал себя сам и сам добился уважения своего владыки. Откуда рвение помогать? В тебе есть ум, отвага и стремление достичь желаемого. Нас кое-что объединяет – сила, прячущаяся под обликом разменной пешки. Поэтому есть смысл поверить в тебя совершенно искренне.

Его слова вдруг позволили Рене отрастить крылья и воспарить над всем навалившимся грузом злосчастий. Проникновенный, серьезный взгляд Анри Лорана подчеркивал весомость сказанного.

Наступившее молчание неприлично затянулось, становясь все более интимным. Витая на подаренных крыльях, Рене решилась довериться другу. Все рассказы свелись к одному: кто-то охотился за ней, и в это дело мог быть замешан Годвин Грэймон. Анри выслушал Рене, почти не меняясь в лице, и только раз на его губах пробежала сдержанная улыбка:

– Ты вступила в схватку со зверем? Впечатляет.

– Стоило покончить с ним сразу, – мрачно отозвалась Рене. Уверенность, укрепившая ее дух, требовала крови.

Не успел Анри ответить, как из распахнувшихся дверей приемной разлетелся шум. Педагоги покидали собрание в возбужденном состоянии. Напряжение стало так велико, будто сами стены задрожали от эмоций. Рене с замиранием сердца выискивала Грэймона, и когда профессор мелькнул среди прочих лиц, отправилась следом, ничем не выдавая нетерпения разоблачить его.

Тем временем двор захватила полутьма. Оживились вороны на карнизах, встречая сумрак резкими криками; вот-вот запоет медный язык колокола. Сердце Рене то разгонялось стремлением обнажить секреты профессора, то замирало в волнительном предвкушении. Но самый пик взволнованности настиг ее, когда Грэймон свернул между зданиями и направился в сторону белокаменной часовни, увенчанной золочеными шпилями. Обогнув всю прелесть переднего фасада, Грэймон зашел с обратной стороны и достиг спуска в подвал. За тяжелой дверью скрывался вход в загадочное место.

Вдыхая отрезвляющий запах холода и старой сырой листвы, Рене наблюдала за тем, как профессор скрылся в недрах часовни.

– И что теперь? – негромко прошелестел Анри.

– Прокрадемся внутрь? Или подождем здесь, пока не выйдет.

– А если не выйдет?

– Значит, вы всю ночь просидите в мокрых кустах, – раздался за спинами голос человека, чье присутствие прежде не улавливалось ни звуком, ни легким дуновением.

Вздрогнув, Рене стремительно обернулась. Взгляд встретился с темными, насмешливыми глазами Рида Сноу. Его неожиданное появление омрачило лица Рене и Анри – заплывший синяками Рид не вызвал бы симпатии ни у одного здравомыслящего человека.

– Возвращаешься с вечерних похождений? – Рене тут же нашлась.