Читать книгу Страницы старого дневника. Фрагменты (1878-1883). Том 2 - - Страница 4

Долгие годы А. П. Синнетт поддерживал самые тесные отношения с учредителями Теософского общества, а его собственное имя было неразрывно связано с именем этого Общества, его славой и литературным наследием. Но наше знакомство с ним, как и всё в этом мире, имеет своё начало. И началось оно с письма, написанного им 25 февраля 1879 года, – то есть уже через девять дней после того, как со своего корабля мы ступили на землю Бомбея, – в котором он в качестве редактора газеты «Пионер» высказал мне своё желание познакомиться с Е.П.Б. и со мною, в случае если мы решим отправиться в поездку на север страны, и выразил готовность опубликовать какие-либо интересные факты, связанные с нашей миссией в Индии. Как и индийская пресса в целом, газета «Пионер» поместила на своих страницах сообщение о нашем прибытии в Индию.

Ещё находясь в Лондоне, писал Синнетт, он исследовал несколько случаев удивительных медиумических феноменов и поэтому интересуется оккультными вопросами не просто как рядовой журналист. Законы, по которым происходят феномены, до сих пор не выяснены, сами манифестации случаются в крайне сомнительных условиях, а вопрос о разумных сущностях, стоящих за ними, всё ещё остаётся беспорядочной мешаниной самых различных догадок и предположений, и поэтому он не может считать, что интерес его должным образом удовлетворён, и он уже располагает ясным объяснением феноменальных проявлений, способным убедить его собственный разум.

Я ответил ему письмом от 27-го, и пусть даже это число не принесло нам особой удачи в чём-то другом, оно, несомненно, оказалось счастливым в том отношении, что положило начало высокоценимым нами отношениям и сердечной дружбе.

Любезное письмо Синнетта, протягивавшего нам руку помощи, оказалось для нас как нельзя более кстати. Я хорошо помню и никогда не забуду того, что и мы лично, и Общество в целом находимся в большом долгу перед ним. К тому времени мы ещё не успели обжиться на новом месте. За нами закрепилась репутация последователей восточной философии и людей, не разделявших взгляды англо-индийской среды. Для своего жилья мы избрали одинокое бунгало, расположенное в самой середине туземного квартала Бомбея. Всюду мы получали самый восторженный приём со стороны индусов, видевших в нас поборников их древних философий и проповедников их религий. Мы не нанесли визита в дом правительства и не выказывали никакого дружелюбия по отношению к проживавшим в городе европейцам, которые не имели ни малейшего представления ни об индуизме, ни об образе жизни индусов, как ничего не знали ни о нас самих, ни о том, что мы собирались делать в Индии. Поэтому мы, по сути дела, не имели никаких серьёзных оснований рассчитывать на поддержку со стороны своих соплеменников и не должны были удивляться в случае, если бы правительство заподозрило нас в недобрых намерениях.

Доброго отношения к себе, сочувствия к нашим взглядам и идеалам мы не могли ожидать ни от одного редактора местных англо-индийских газет и журналов. И только в лице мистера Синнетта мы обрели своего истинного друга и справедливого судью. В самом деле, он оказался по-настоящему могучим союзником, поскольку руководил самой влиятельной газетой в Индии и, как никакой другой журналист, пользовался доверием и уважением у высших правительственных чинов. Ниже мы ещё подробно расскажем о том, как росла наша дружба, а пока только сообщим, что между нами и четой Синнеттов с этого момента завязалась живая переписка, и в начале декабря следующего года мы нанесли им визит в Аллахабаде…

Спустя короткое время после того, как мы поселились на Гиргауме, произошёл случай, который Е.П.Б. запечатлела в своих замечательных «Письмах из пещер и дебрей Индостана». После того как я расскажу здесь об истинных подробностях того вечера, читателю будет нетрудно заметить, как под воздействием восхитительной фантазии Е.П.Б. случай этот, вполне заурядный сам по себе, преобразился в нечто незабываемо красочное и внушающее священный трепет.

Был ранний вечер. Мы сидели в своём бунгало, беседуя о чём-то, как вдруг моё внимание привлёк звук монотонного барабанного боя. Барабан всё бил и бил, его однозвучный бой всё никак не сменялся музыкой, и глухой его рокот, раздающийся в одном и том же ритме, тоскливо разносился в воздухе. Мы послали слугу разузнать, в чём дело, и, вскоре вернувшись, он сообщил нам о том, что это бьют в барабан в соседнем доме, так как в некую «премудрую женщину» сегодня должна вселиться богиня, чтобы дать ответы на вопросы личного характера.

Желание «поучаствовать» в таком необычном представлении было для нас так соблазнительно, что мы не устояли. Я взял Е.П.Б. под руку, и мы отправились туда, намереваясь на месте установить все подробности.

Войдя в дом, мы оказались в небольшой комнате площадью 15–20 квадратных метров. Стены её были обмазаны глиной. Человек 30–40 индусов, принадлежавших к низшим кастам, выстроились вдоль стен. У некоторых к боку были приторочены светильники с кокосовым маслом. В середине же помещения на корточках сидела какая-то женщина. Вид у неё был полубезумный: волосы распущены, она раскачивалась из стороны в сторону, мотая при этом головой, так что пряди её длинных чёрных, как смоль, волос кружили вокруг неё, как ремни кнута.

Спустя некоторое время через дверь в стене в комнату вошёл юноша. В руках он нёс широкое плоское блюдо, на котором находились несколько комков дымящейся камфары, пара щепоток какого-то красного порошка и несколько глянцевитых зелёных листьев. Он опустил блюдо перед сивиллой, а та, подставив лицо под струи дыма, поднимавшиеся от горящей камфары, стала вдыхать дым в себя, мурлыча от удовольствия.

Вдруг она вскочила на ноги, вцепилась в бронзовое блюдо обеими руками и начала размахивать им вправо и влево. Затем она снова замотала головой и лёгкими шажками, двигаясь в такт с боем барабана, принялась обегать всю комнату, поочерёдно впиваясь взглядом в лица всех замерших от ужаса зрителей-индусов. Описав таким образом несколько кругов по комнате, она неожиданно бросилась к одной из стоявших в толпе женщин, резко выдвинула в её сторону блюдо и что-то стала говорить ей на языке маратхи, которого мы, разумеется, не знали, но понимали, что это ответ на какой-то беспокоящий её личный вопрос.

Что бы то ни было, но эффект был поразительный: женщина в страхе отпрянула назад, затем простёрла к пляшущей пророчице руки и пришла в сильное волнение. Та же сцена повторялась вновь и вновь, уже с участием других зрителей, после чего духовидица одним прыжком оказалась снова посреди комнаты. Она завертелась волчком сначала в одну сторону, потом в другую, а затем нараспев начала читать, по-видимому, какую-то мантру, после чего опрометью бросилась вон из комнаты через запасную дверь в стене.

Несколько минут спустя она вернулась назад, и было видно, как с волос её стекает вода. Она снова бросилась наземь и замотала, как прежде, головой; затем ей снова вручили блюдо с горящей камфарой, и она повторила всё своё представление, бросаясь, как и до этого, в сторону того или иного зрителя и сообщая ему то, о чём он хотел узнать. Но голос её звучал уже несколько по-иному и движения были не такими судорожными, как в прошлый раз. Причина этого, объяснили нам, заключалась в том, что она перешла во власть уже другой богини, после того как омыла волосы в чане с водой, стоявшем за дверью. Но к этому времени прелесть новизны для нас померкла, и мы вернулись домой.

Вот что случилось тем вечером, и ничего более. Всё было очень и очень просто. Но если читатель обратится к страницам «Писем из пещер и дебрей Индостана» (глава 18), он легко увидит, во что превратилась вся эта незамысловатая история. Из развалюхи, расположенной в самой многолюдной части Бомбея, где собралась толпа кули, действие переносится в джунгли – верхом на слонах и при свете факелов мы забираемся в самую гущу леса. «Мы находились теперь на высоте около 2000 футов над подошвой Виндийской цепи», – рассказывает она. Мёртвое безмолвие джунглей нарушает лишь мерная поступь слонов, слышны какие-то странные голоса и шёпот. Затем мы спускаемся со слонов и продираемся сквозь густые заросли кактусов. Потом мы образуем отряд, состоящий из тридцати человек вместе с факельщиками, а полковник (то есть я собственной персоной) приказывает зарядить все ружья и револьверы[8]. И вот после того, как «кактусы собрали с нас посильную дань по дороге», оставив нас буквально в лохмотьях, после того, как мы перешли ещё через один холм и оказались в следующей низине, мы наконец достигли «логовища» Кангарин[9] – «пифии Индостана», «святой женщины» и «пророчицы». Пещера Трофония[10], в которой она жила, находилась в развалинах древнего индусского храма, когда-то воздвигнутого из «красного гранита», а само обиталище её располагалось глубоко под землёй, где она, по людским поверьям, и жила уже триста лет. Площадка перед храмом была освещена громадным костром, и «вокруг него копошились, словно чёрные гномы, голые дикари», они прыгали в какой-то дьявольской пляске «под аккомпанемент нескольких туземных бубнов и барабана». Но вот какой-то белый, как лунь, старик вскочил на ноги и закрутился вокруг себя волчком, распустив руки крыльями и скрежеща длинными, как у волка, зубами. Он продолжал своё кружение до тех пор, пока не упал наземь без чувств.

На площадке перед нами стоял осыпанный цветами гигантский череп «Сиватерия», имевший целых четыре рога. Но вот появляется и сама ведьма – как и откуда она возникла, невозможно объяснить. Судя по первому впечатлению, она оказалась подлинной «красавицей»:

«Трёхаршинного роста, обтянутый коричневым сафьяном скелет, на костлявых плечах которого посажена крошечная мёртвая головка восьмилетнего ребёнка! Глаза, глубоко впавшие и вместе с тем такие огромные, до такой степени пронизывающие вас насквозь своим дьявольским жгучим пламенем, что вы чувствуете под этим взглядом, как ваш мозг перестаёт работать, мысли начинают путаться, а кровь холодеет в жилах».

Иными словами, жуткий тип обитателя астрального мира! Вот какое-то время она стоит неподвижно, держа в одной руке небольшое медное блюдце, «на котором пылал большой кусок горящей камфары, а в другой – горсть риса». Она похожа на высеченного из камня идола.

«Вокруг её морщинистой, как гриб, тонкой, как косточка, шеи лежал тройной ряд не то медных, не то золотых медальонов, а голову окружала такая же змея. На жалком подобии тела кусок шафранного цвета кисеи».

А далее следует описание вселения некой богини в тело этой ужасной ведьмы. Она делает судорожные движения, затем пускается в головокружительную пляску. «Сухой лист, погоняемый вихрем, несётся не быстрее», – отмечает Е.П.Б. Порой она «устремляет неподвижный, мертвенный взор свой» на вас. Она вся поглощена своей судорожной, бешеной, дьявольской пляской и меняется по мере того, как переходит во власть от одной к какой-то следующей богине – это повторяется ровно семь раз. С её губ срываются какие-то восклицания и заклинания. Затем она вдруг начинает биться головой о гранитные ступени храма.

Так описание этого действа и продолжается на протяжении двадцати страниц, и вся эта колоритная сцена описана такими яркими словами, какие только можно найти в нашем языке: так описать всю эту картину мог лишь истинный гений. Таким же точно образом она поступала и в отношении других событий, описанных в её книге, – то или иное мелкое происшествие вдруг открывало простор её богатой фантазии, и тогда какая-нибудь слабая фара железнодорожного локомотива вдруг превращалась у неё в параболический рефлектор, заливавший своим ослепительным светом всё вокруг, подобно движущемуся на колёсах солнцу.