Читать книгу Два невроза – один выход - - Страница 3

Эльвина

РЕБЁНОК С «ВСД»

Не стану утверждать, что все проблемы – из детства. И не буду выкладывать на ладони все свои психологические травмы, полученные в разные периоды становления. У каждого найдётся, что рассказать об этом психоаналитику. К тому же это всё не так важно для моего повествования. Важно другое – как самые первые звоночки моего будущего невротического расстройства начали проявляться уже в раннем возрасте.

Тревожный, мнительный и всё на свете контролирующий характер невротика проявлялся уже тогда. В детстве я была эмоциональной и решительной девочкой. Учёба давалась мне легко, и я не прилагала особых усилий, чтобы получать хорошие оценки. Однако я уделяла много внимания другим вещам, которые, как мне казалось, требовали контроля. Мне было важно, чтобы всё шло по плану, а любое отклонение вызывало тревогу. Причём это проявлялось даже в мелочах: я могла долго переживать из-за испачканной одежды, сломанной ручки для письма, маленьких дефектов на моих игрушках.

В те времена всем, кто жаловался на необъяснимые симптомы в теле, причину которых не могли выяснить на обследованиях, ставили диагноз – вегето-сосудистая дистония, или сокращенно ВСД. Сейчас уже даже соматического профиля врачи стали более продвинутыми и в таких случаях говорят о соматоформном или тревожном расстройстве. Все эти диагнозы, как ни назови, являются невротическими расстройствами, или неврозами, как принято было называть раньше. Сейчас это название осталось, хоть и считается неофициальным. Я сама часто использую данное слово – ёмкое и понятное почти всем.

Так вот, впервые диагноз «ВСД» мне поставили еще в 11 лет. В том возрасте меня мало волновало моё физическое самочувствие, но тем не менее оно периодически начинало «барахлить». То в груди всё сжималось, то голова становилась тяжелой, то накатывала слабость и сознание мутнело. Сердце порой билось слишком часто. Впрочем, всё это не особо сильно мешало моей повседневной активности, я оставалась энергичным и активным ребенком.

Все изменилось после одного из плановых медосмотров в школе. Медсестра сообщила моей маме, что у её дочки слишком высокое для ребенка артериальное давление: около 140 на что-то там, а также учащенное сердцебиение около 100 ударов в минуту. «Надо бы проверить девочке сосуды», – порекомендовала она.

Так началась моя первая череда обследований. Они заняли немало времени и порой всерьез пугали мою мать. То ли медицинская система была еще не настолько совершенна, как сейчас, то ли мой юный невротический организм подкидывал сюрпризы для аппаратуры. Например, разные ЭКГ показывали то тахикардию, то брадикардию, то аритмию, а один раз даже недостаточность (!) какого-то желудочка (по-моему, левого). Мама так же исправно измеряла мне давление и пульс новым домашним тонометром, купленным специально для меня. И, конечно же, цифры на нем постоянно «опасно» скакали.

Исследование сосудов головы (РЭГ) тоже выявило некоторые функциональные нарушения – формулировка, по сути, «обо всём и ни о чём». Такие отклонения при желании можно найти у каждого второго, обследуй все человечество поголовно. Но, как я всегда говорю, «написать же в заключении врачам что-то надо».

УЗИ сердца (оно же эхокардиограмма) в те времена не делали абсолютно везде, как сейчас, на него еще попасть надо было. Так вот, когда мы наконец-то (ура!) до него добрались, кардиолог вынес вердикт: сердечко и сосуды здоровы, и от ребенка нужно просто отстать. Все анализы, которые я сдавала ранее, также были в норме. Поставили мне в итоге всем известный и «любимый» диагноз – ВСД, вероятно, на фоне гормональной перестройки. Все нарушения функциональные, опасности не несут. Прописали какие-то ноотропы и магний. При этом, повторюсь, никакой ипохондрии или тревоги о здоровье у меня тогда не было. Зато появилась тема для манипуляций. Например, можно было без зазрения совести заявить, находясь в школе: «Ой, что-то мне плохо, у меня, по-моему, аритмия (выучила слово!). Пойду-ка я домой».

Вот так жила себе свою жизнь дальше, ни о чём особенно не тревожась. Моя чувствительная вегетативная нервная система всегда была моим спутником, но я почти не обращала на нее внимания и ни в чём себя не ограничивала. Я воспринимала это как норму. Не мерила давление, не прислушивалась к пульсу – занималась привычными делами.

* * *

Ярослав

ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ И СТРАХОВ

Моя жизнь не изобилует особыми событиями. Обычная семья, правда, часто переезжавшая из города в город. Много новых школ, много новых впечатлений. В детстве я нередко ввязывался в конфликты, хулиганил и дрался – из-за этого моим родителям, а точнее отцу, регулярно приходилось краснеть перед школьным директором.

Не скажу, что он от этого страдал. Скорее, в глубине души даже гордился, но виду не подавал. Лишь сурово, по-отцовски смотрел на меня по дороге домой, что-то бормоча себе под нос. А я, крепко держась за его руку, просто радовался редким совместным прогулкам.

Отца почти не было дома – он часто уезжал в командировки. Но те редкие дни, когда он оставался, мы проводили вместе. Он был немногословен, скуп на ласку и нежность – если честно, я вообще не помню, чтобы он их проявлял. Но я не жалуюсь. Так было принято в нашей восточной семье: ты мужчина, а мужчины не плачут, не жалуются и не показывают слабости.

Отец был инвалидом с детства. Перенёс множество операций, большую часть своей жизни провёл в больницах. Всё это я узнал от бабушки и мамы – сам он никогда не жаловался и не высказывал ни капли сожаления о своей судьбе. Его любовь я чувствовал иначе: во взгляде, в заботе, в поучениях, в сдержанной гордости за мои успехи. Он брал меня с собой везде – к друзьям, на рыбалку, в гараж. Никогда не наказывал физически – ему хватало одного взгляда, чтобы я всё понял.

Фразы вроде «Я люблю тебя», «Поцелуй папу» или «Обними» казались мне чужими. Мне всегда думалось, что это удел девочек, а для мальчика такие проявления чувств – непозволительная слабость. Я даже испытывал стыд за других сыновей и отцов, которые вели себя так открыто.

Шли годы. Я взрослел, жизнь менялась, случалось разное, и я реагировал, как любой обычный человек: мне были знакомы гнев, обиды, разочарования. Я мог надолго зацикливаться на несправедливости и пытался с ней бороться. Переживал из-за мелочей, не спал после ссор. Но всё это было частью нормальной жизни, и в любой ситуации я старался держаться и решать проблемы самостоятельно.

Тревога и страх тоже были мне не чужды – но не в том виде, с которым мне предстояло столкнуться позже. Тогда я не обращал на них внимания: моя нервная система справлялась с любым ударом, и я этим пользовался.