Читать книгу Сказки народов мира - - Страница 3

Гюнтер любил тишину. А жил он в хаосе.

Точнее – в доме, где каждый угол разговаривал, а каждый коридор кричал. У него было двенадцать братьев и сестер – и все, казалось, соревновались, кто сможет перекричать остальную дюжину. Там никогда не было покоя: кто-то спорил, кто-то пел, кто-то репетировал трагедию из собственной жизни прямо у печки.

Он пытался укрыться в чулане, в сарае, даже под лестницей – но шум находил его везде, словно это был не просто звук, а живое существо, которое его преследует.

Однажды утром он проснулся, понял, что голова гудит сильнее обычного, и пришел к выводу: если не уйдет – то сойдет с ума или станет тринадцатым крикуном. Он выбрал третий путь. Путь наружу.

Он достал торбу, положил в нее немного еды, флягу с водой, надел башмаки, которые тихо скрипели – последняя попытка быть услышанным самому себе – и вышел за порог.

Так Гюнтер стал путешественником. Не по зову романтики, не по велению судьбы, а просто в поисках того, чего в его жизни катастрофически не хватало: тишины.

Он странствовал по Германии пару лет. Шел, куда вела дорога, ел, что давали добрые люди, и слушал – потому что слушать он умел. В каждом селении, у каждого костра он впитывал чужие истории, сказки, предания – как сухая губка впитывает дождь. Его торба тяжела не золотом, а словами, в которых жили ведьмы, великаны, плуты, герои и потерянные короли.

Однажды дорога привела его в старинный город Бремен. Каменные улицы звенели от шагов, а воздух пах пряностями и сыростью Везера. На центральной площади, у самой ратуши, Гюнтер остановился как вкопанный.

Перед ним стояла причудливая бронзовая статуя: внизу – осел, на нем – пес, на псе – кошка, а венчал эту живую пирамиду петух. Все четверо застыли в неестественном равновесии, будто один шаг – и все рухнет.

Местные охотно рассказали: это памятник сказке про четырех зверей, которые сбежали из своих домов. Каждый – от шума, от грубости, от обид или старости. Они встретились в пути и стали друг другу семьей. И пусть так и не добрались до Бремена как музыканты, память о них здесь жива.

Гюнтер долго смотрел на статую. И впервые за долгое время улыбнулся. Потому что понял: он не один. Просто его история – одна из многих.

После Бремена Гюнтер раздумывал повернуть на юг – поглазеть на знаменитый замок Нойшванштайн, что, по слухам, вырастал из горы, как сон из головы короля. Но что-то в нем потянуло на восток – может, дорога, вся в камне и грохоте телег, может, лица путников, идущих туда же.

По мощеной дороге тянулись повозки, груженные всевозможными товарами: тут – бочки с пивом, там – мешки с мукой, кто-то вез олово, кто-то – живую птицу в клетках. Крестьяне шагали в пыли, торговцы перекрикивали друг друга, и время от времени мимо проходили такие же странники, как он, – с торбой за плечами и ветром вместо цели.

Спустя несколько дней пути Гюнтер добрался до Берлина. Город встретил его камнем, шумом и холодом. Он был обнесен высокой стеной, и в город можно было попасть через одни из восемнадцати ворот. Поскольку Гюнтер пришел с запада, ему достались Бранденбургские – монументальные, будто охраняющие не город, а целую эпоху.

Берлин не понравился ему с первого взгляда. Воздух был тяжелый от дыма – сжигали торф, и копоть проникала под воротник. Улицы гудели, как его родной дом: торговцы орали, колеса скрипели, собаки лаяли, а люди толкались, будто не шли по улице, а пробивались через бурю.

Это был вовсе не тот Берлин, что он воображал, слушая чужие рассказы. И где-то в этом гуле и гаре снова подступила старая знакомая тоска. Та самая, что гнездится под сердцем и говорит: «Ты ведь уже это видел. Зачем тебе еще?»

Он не задержался. Съел черствый хлеб, до заката вышел за стены и больше не обернулся.

Полночь застала Гюнтера в черном лесу, где высокие ели тянулись к небу, будто пытались дотронуться до звезд. Ветки шептали друг другу на ветру, а тьма была такой густой, что ее можно было наматывать на палец. В этом лесу водились лани и кабаны – невысокие, осторожные – но сейчас они спали, спрятавшись в чащобах. Все было тихо, как бывает только в лесу, где ничто не знает времени.

Потому-то шорох в кустах вмиг напряг каждую мышцу Гюнтера. Он замер. Из темноты вышел волк. Он остановился и, к величайшему ужасу Гюнтера, заговорил человеческим голосом:

– Что ты здесь делаешь, юноша?

У Гюнтера перехватило дыхание. Мгновенно всплыла в памяти старая сказка – про девочку с корзинкой, что шла к бабушке и закончила тем, что стала обедом. Он на всякий случай оглянулся: корзинки у него не было, но и радости от этого не прибавилось.

– Не бойся, – сказал волк, уловив выражение его лица. – Если бы мне надо было съесть тебя, ты уже был бы съеден.

Тон был спокойный, почти вежливый. Волк снова спросил:

– Что ты делаешь в лесу посреди ночи?

Гюнтер, собравшись, ответил:

– Путешествую. Просто иду, куда ведет дорога.

– Хм, – сказал волк, и в этом «хм» было что-то древнее, как будто лес сам задумался. – Тогда ты должен переночевать у нас.

– У нас? – переспросил Гюнтер, не решаясь спросить, кто входит в это «нас».

– Идем. Я покажу.

Волк повернулся и пошел вперед, не оглядываясь, ступая бесшумно, как призрак. Гюнтер, не зная, что хуже – остаться одному в лесу или пойти за говорящим хищником, выбрал второй вариант. В конце концов, он все еще был путешественником, а путешественники иногда делают глупости ради новых историй.

Сквозь еловые тени, по узкой тропе, они вышли к поляне, где стоял большой деревянный дом. Он был окружен старыми дубами, толстыми, как башни, и такими древними, что их кора напоминала морщины старцев. Из трубы поднимался тонкий дымок. Окна светились теплым, живым светом.

– Вот и дом, – сказал волк. – Пойдем.

В просторной таверне было шумно и оживленно. Гюнтер на миг застыл на пороге, не веря глазам: длинные деревянные столы ломились от угощений, пенные напитки щедро разливали в увесистые кружки, из кухни доносился теплый, уютный запах жареных колбасок – кто-то шепнул, что их здесь зовут братвурст. Возле очага играли на гармошке, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то притворно обижался – место было живым, как сердце города, только посреди леса.

Волк, шедший рядом с Гюнтером, остановился у очага, встал на задние лапы, и прямо у него на глазах стал меняться. Шерсть исчезла, вытягивались черты лица, и вот перед ним стояла женщина лет тридцати, с прядью седых волос, не прячущая клыков, но и не угрожающая. Она вытерла руки о фартук и с улыбкой посмотрела на юношу:

– Добро пожаловать. Я – Изольда. Это моя таверна.

Гюнтер открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл.

– Ты… вервольф?

– Была, – кивнула она. – Иногда все еще бываю.

Гюнтер почесал затылок.

– Но в сказках… вы – злые. Гоняетесь за путниками. Съедаете их. Укусы, луна, охота…

– Ах, сказки, – отмахнулась Изольда, усаживаясь за стол и наливая себе темного пива. – В сказках и бабушки живут в желудках, и принцы женятся на девушках, которые с ними не сказали и трех слов.

Она посмотрела на него внимательно:

– Никогда не верь всему, что рассказывают у костра. Особенно если это звучит слишком просто. Добро, зло… В жизни все сложнее. Мы здесь живем спокойно. Без охоты. Без страха. Даже оборотни хотят мира. Иногда.

Гюнтер почувствовал, как напряжение в плечах медленно уходит. Он взял предложенную кружку и осторожно отпил.

В таверне собралось не меньше двух десятков самых разных людей. Они пели, пили и отплясывали шуплаттлер – кто в деревянных башмаках, кто вовсе босиком. Веселые звуки гармошки перекликались с топотом ног, звоном кружек и искренним хохотом, от которого дрожали стены.

Гюнтер стоял в углу и поражался: да, было шумно – но не так, как дома среди орущих братьев и сестер. Это был совсем другой шум. Здесь не ругались, не спорили за место и не пытались перекричать друг друга. Этот шум жил – и давал жить. В нем было веселье, тепло и какая-то древняя, ускользающая магия, как будто каждый здесь знал какую-то важную правду, но не торопился ею делиться.

Изольда хлопнула его по плечу так, что он чуть не опрокинул стоящий рядом поднос.

– Если хочешь – оставайся. Но не за красивые глаза. У нас тут каждый на вес золота – даже если это золото слегка пыльное.

Так Гюнтер остался. До самого рассвета он бегал между столами, разливал пиво, жарил братвурст и шницели, собирал пустые тарелки, подметал и даже, под конец, пел с одним стариком про забытую любовь на берегу Рейна.

Один карлик, весело ухмыляясь, поймал Гюнтера за рукав возле стойки. Из-под плаща он достал карманные часы – тонкие, золотые, украшенные резьбой, с миниатюрным гравированным солнцем на крышке. Гюнтер ахнул: таких красивых вещей он никогда не видел.

– Всего одна монета, – прошептал карлик, глядя в глаза.

Юноша потянулся к кошельку – и тут Изольда резко, почти рыча, цыкнула в его сторону. Карлик сник, недовольно хмыкнул и скрылся между танцующими.

– Что с ним? – спросил Гюнтер, когда отдышался.

Изольда вытерла руки и фыркнула:

– С этими часами он хотел продать тебе прожитые годы. Он бы стал моложе, а ты – седой старик. Они это умеют. Старые трюки для новых дураков.

– Но… это же нечестно!

– В жизни, – сказала она, глядя в лицо Гюнтеру, – честность не всегда главный товар. Помни: если вещь кажется слишком красивой, чтобы быть правдой – скорее всего, так и есть. Не верь каждому встречному. Особенно если он улыбается слишком широко.

Внезапно по таверне разнеслось протяжное «куку!» – и еще четыре за ним. Кукушка в резных настенных часах прокуковала пять раз, возвещая о рассвете. В тот же миг весь зал замер. Музыка смолкла. Танцоры исчезали один за другим, словно таяли в солнечных лучах, что пробивались сквозь витражи и огромные окна.

Гюнтер стоял с кружкой в руках и не верил глазам: еще секунду назад зал был полон людей, а теперь он пуст. Осталась лишь Изольда, неспешно убиравшая со столов, будто все это было обычным делом.

– Они… были духами? – спросил он, осторожно ставя кружку на стойку.

Изольда усмехнулась уголком губ:

– А ты думал, что все они – люди? Не всегда можно верить тому, что видишь, Гюнтер. Но и не верить всему – путь к одиночеству. Вот Маленький Мук, слышал про такого? Он никому не доверял – и на старости лет остался один, с ковром и парой башмаков.

– Как же отличить тогда правду от лжи?

– Иногда сердце знает больше, чем глаза. А голова должна при этом думать.

Хозяйка уложила Гюнтера спать на чердаке, в мягкую перину с запахом хвои и дубовых литьев. Он спал, как не спал с тех пор, как ушел из дома. Утром, ближе к обеду, Изольда накормила его щедрым завтраком и вывела к тропе, ведущей из леса.

– Дальше сам, – сказала она. – Мир большой, и не все в нем то, чем кажется. Но ты, вроде, парень смышленый. Главное – помни: доверяй, но в меру. А лучше – думай своей головой.

Гюнтер кивнул, поблагодарил – и шагнул обратно в дорогу. Его путь продолжался, но кое-что в нем изменилось: теперь он нес с собой не только торбу, но и первый настоящий урок.