Читать книгу Рождественский экспресс никогда не опаздывает - - Страница 2

Раннее утро субботы вползало в комнату Хельги незваным гостем. Солнечный свет, наглый и яркий для столь раннего часа, пробивался сквозь щели в плотных шторах, ложась косыми, пыльными полосами на пол. За окном город ещё только просыпался: редкие машины шуршали по мокрому асфальту, а где-то вдали монотонно сигналил мусоровоз.

Хельга застонала, пытаясь отвернуться от света и натянуть одеяло повыше, но простыни предательски сползали. Вчерашний вечер казался мутным сном, плодом больного воображения, а не реальностью. Эльфы? Волшебный мир? Спасение отца? Чушь собачья.

Наконец, сдавшись натиску утра и неотложным потребностям организма, она с кряхтением выбралась из постели. Сонно почёсываясь и зевая во весь рот, она побрела на кухню, надеясь на чашку крепкого кофе и подтверждение того, что мир всё ещё стоял на своих скучных основаниях.

– Мам, мне же не приснилось вчера, что ты рождественский эльф? – спросила Хельга. Так, на всякий случай.

За окном было ещё очень раннее утро, едва брезжил рассвет.

– Нет, тебе не приснилось, – отозвалась мама, Эйра. Она сидела за кухонным столом с вязанием в руках, её спицы проворно мелькали в тусклом свете. Она вязала…что-то. Хельге ещё ни разу не доводилось увидеть хотя бы одно готовое изделие.

Что ж, это хотя бы не один из тех подлых снов, где было всё сказочно и волшебно, а потом приходилось топать в школу и жить жизнь провинциального тинейджера.

Хельга, едва стряхивая с себя паутину сонливости, поплелась в душ, пытаясь переварить сюрреалистическую реальность. Её мысли путались, как провода наушников и было совершенно непонятно как с такой пустой головой принимать важные решения.

Вскоре из ванной раздалось её громкое, самозабвенное пение:

Мёд и солнце, в каждой ноте!

Наслажденье нам даёте!

Наш шампунь-медовый край!

Есть в продаже – налетай!

Пока Хельга распевала рекламную оду, которая достала всех, кто её слышал триста раз за день, кот Сигурд, чуя начало нового дня, забегал по всей квартире. В гостиной слышалось негромкое, убаюкивающее бормотание включённого телевизора.

Через несколько минут Хельга вышла из душа, завернулась в махровый халат и вернулась в свою комнату.

Это было логово бунтующего подростка, застывшее во времени. Яркие обои с мультяшными попугаями кричали о её бунтарской и инфантильной натуре, а компьютер, обклеенный стикерами с героями комиксов, напоминал о том, что она и не собиралась взрослеть. Большой книжный шкаф был набит под завязку, а односпальная кровать, стоявшая здесь с её двенадцатилетия, была ей безнадёжно мала, но Хельга не хотела её менять из принципа, хотя ноги давно торчали «наружу»

Она подошла к старому письменному столу, выдвинула ящик, полный всякой мелочи, и достала маленькую коробочку. Открыв её, Хельга на мгновение залюбовалась помолвочным кольцом – тонким серебряным ободком с небольшим камнем. Её губы тронула мимолетная, сложная улыбка. Затем она резко захлопнула коробочку и небрежно кинула её обратно в ящик, будто какой-то хлам. Который жалко выкинуть, потому он храниться «до востребования»

Её взгляд скользнул дальше по комнате, зацепившись за гитару, стоявшую в углу. Над ней, прикрепленная скотчем к стене, висела старая семейная фотография. На ней Хельга – с проколотым носом и ярко-розовым, торчащим вверх ирокезом. Она была той ещё оторвой. Мама чудом не поседела, а Хельга чудом осталась жива. Отец всегда поддерживал её в любых начинаниях – видимо хотел погулять на похоронах.

Хельга застыла посреди комнаты, и ей показалось, что мир вокруг – этот привычный мир, тоже застыл. Будто ожидая – единственного решения. В лучах света, проникающих с улицы, сверкали и медленно плавали пылинки, казавшиеся крошечными, танцующими звёздами.

– Я рождена для героических дел, – сказала она вслух, и этот тихий, внутренний голос звучал абсолютно убедительно.

Она подошла к компьютеру, на котором среди прочего был приклеен любимый супергерой – Бен-Красный. Хельга дурашливо, но с твердой решимостью, вытянула кулак в его сторону.

– Мы с тобой никогда не отступаем, мужик, – сказала она. – Ни в одном из миров.

Потом она вытерла волосы полотенцем и снова пошла на кухню.

– Мам, – начала она без предисловий, доставая свою кружку. – Ты ведь не думала, что я передумаю?

– Нет, – ответила Эйра, откладывая вязание, и её взгляд был спокойным и проницательным. – Но я верю, что ты составляла список вопросов, которые захочешь задать.

– Угадала, – кивнула Хельга с энтузиазмом. – Два часа этим вчера занималась. До Рождества осталось три дня. Если добывать рождественское чудо, то у нас осталось немного времени. Мне нужно знать всё, и подробно.

Эйра спокойно улыбнулась.

– О, не переживай, дорогая о времени. Рождественская ночь в Сноудриме длится целый год.

– Это как это? – Заинтересованно спросила Хельга, останавливаясь на полпути к раковине.

– Ну, ты ведь представь, сколько работы на Духов Рождества сваливается в одну-единственную ночь, – Эйра объяснила, словно говорила о графике работы почты. – Много, целая куча работы. Поэтому, по капризу магии, чтобы не превращать волшебство в хаос и аврал, ночь взяла и превратилась в год.

– Вот это да! Какая крутая магия! – Хельга восхитилась.

Вот так взять и сделать из одних суток – целый год.

– Да. Так что время – это наша наименьшая забота.

Хельга села за стол, скрестив руки на груди. Мама подвинула к ней чашку чая. Его аромат был густым и успокаивающим. Самое то, когда пошаливают нервишки.

– Так что мне делать в Сноудрим? Где найти Исток? Как заключить контракт?

Эйра сделала глоток чая, её взгляд стал серьёзным, как и подобает рождественскому эльфу, посвящающему дочь в семейные тайны.

– Дорогая, прости что расстраиваю тебя, но сразу предупрежу, что тебе придётся поработать на работе.

В этот самый момент где-то на кухонном столе раздался громкий, жизнерадостный писк тостера. Из него выскочили два идеально румяных кусочка хлеба, отвлекая внимание лишь на секунду.

Лицо Хельги вытянулось так, словно она проглотила кислый лимон.

– Что? Это очень тоскливое получается рождественское приключение. Совсем не сказочно!

Не для того она хотела стать феей, что бы в конце концов работать работу.

– Ну, давай сосредоточимся на спасении твоего отца, – мягко сказала Эйра. Она взяла Хельгу за руку, и это простое, тёплое прикосновение мгновенно заземлило девушку, выдернув её из мира единорогов.

Хельга посеръёзнела, отбрасывая в сторону свои детские фантазии.

– И кем я там буду работать?

В голове Хельги мгновенно пронеслись бредовые идеи: Упаковщицей подарков на конвейере? Сортировщицей плохих и хороших детей? Или, может быть, чистильщицей рогов северным оленям? Эльфы работают? Это же нонсенс, они должны порхать и петь!

– Конечно, ты будешь дарить счастье людям. Невинное, хрустальное счастье – топливо для разжигания рождественского чуда. Ты будешь помогать искать дело всей жизни или заставишь посмотреть назад и раскаяться во зле, или, быть может, поможешь сойтись парочке влюблённых, – объяснила Эйра.

Хельга считала себя недостаточно креативной для таких дел. Ей бы шлёпать на задницы детских игрушек логотипы местных корпораций. У эльфов же есть корпорации?

– Разве это не работа каких-нибудь ангелов? – проворчала Хельга, скептически приподняв бровь. Всё это выглядело как подходящая работа для этих ребят.

– Ангелы тоже хотят отдохнуть в Рождество, – спокойно сказала Эйра.

Ну, это справедливо. Всем нужен отпуск.

Хельга хотела сказать: «ты так сказала, как будто ангелы реально существуют». Но не стала поднимать эту тему. И правда, после признания о рождественских эльфах, ангелы уже не казались такой уж дикостью. Были более важные вопросы для выяснения.

– А что с Истоком? – спросила Хельга.

Было неясно как будет выглядеть контракт с ним.

Она невольно представила себе жуткий ритуал: она, в белой рубахе, стоит посреди мрачного, ледяного храма. Вокруг – каменные булыжники, покрытые древними, зловещими рунами. Она делает надрез на ладони и заключает контракт с неким грозным языческим идолом. Жутковато.

Но мама разбила её фантазии в пух и прах:

– Исток живёт в сердцах. Как только ты приедешь в Сноудрим, то тотчас услышишь его. И с каждым днём будешь слышать всё сильнее. У Истока нет физического воплощения.

– Звучит как начало шизофрении, – прокомментировала Хельга, потирая виски. Слышать что-то в голове… Вроде не страшно, но не хотелось – Так мне просто надо приехать в эльфийский край? И всё? На чём? На санях, запряжённых собаками? – Пошутила она.

Внезапно с пола донёсся стремительный топот, а затем – гулкий стук. По кухне, серым меховым снарядом, пронёсся кот Сигурд. Он, видимо, решил, что утро – идеальное время для тренировки. Он совершил головокружительный прыжок на раковину, выпрыгнул оттуда, промчался мимо стульев и, завершив свою пробежку, ловко взобрался на штору у окна. Там, над самым карнизом, он коротко, требовательно «Мяу!»-кнул, задрав голову, словно отчитываясь о выполнении миссии.

Эйра улыбнулась, посмотрев на кота.

– Хороший вопрос, – продолжила она, не смутившись. – В Сноудрим можно добраться на поезде.

Вечером того же дня, когда последние лучи заходящего зимнего солнца окрасили кухню в медовые тона, Хельга и Эйра сидели напротив друг друга на балконе и смотрели на засыпающий город. Разговор, полный невероятных открытий, неизбежно коснулся и цены волшебства.

Хельга, силясь не выдать дрожь в голосе, наконец, решилась задать вопрос, который мучил её с прошлой ночи.

– Мам, когда ты вчера сказала, что жалеешь… Ты имела ввиду нашу связь с отцом? Ты ведь потеряла связь с Истоком, потеряла магию и свою привычную жизнь, став… человеком.

Эйра, сидевшая напротив, грустно улыбнулась. Эта улыбка была наполнена тихой, многолетней тоской.

– Я уже и не думала, что ты вспомнишь.

Потом, немного помолчав, она медленно погладила край своего пледа.

– Я жалею об этом. Всегда жалела, Хельга. Мир людей для меня и поныне непонятен и страшен. Здесь всё такое…тяжёлое. Но я мятежное дитя света – я не в силах изменить свои чувства.

Эйра подняла на дочь взгляд, и в нём вспыхнула твёрдая уверенность.

– Стала бы я что-то менять в прошлом? Нет – никогда. У меня трое восхитительных детей и любимый муж, с которыми я провела много счастливых минут. Эти минуты стоят любой магии.

В глазах Хельги защипало от подступающих слёз. Эта искренность, эта жертва, которую она до конца не осознавала, вдруг обрушилась на неё всей тяжестью. Она пыталась быть сильной, быть будущим спасителем, но сейчас ей просто хотелось быть маленькой девочкой.

Она не смогла сдержаться. Она сползла на пол, уткнулась головой в колени матери, и горькие, невысказанные слёзы хлынули наружу.

– Я не хочу, чтобы папа меня забыл, – всхлипывая, проговорила она, вспоминая вчерашнее условие. – Я хочу, чтобы мы снова все вместе праздновали Рождество. И это, и все последующие, и ещё долго-долго потом!

Эйра обняла дочь, прижимая её голову к себе.

– Всё обязательно будет, моя девочка. Но чтобы сказка закончилась «долго и счастливо», придётся победить дракона.

Город засыпал. Закат вспыхнул ярким заревом и погас.

Они проговорили весь вечер и пол-ночи. Эйра рассказывала о Сноудриме. Она отвечала на все, даже на самые глупые, вопросы Хельги. Когда-то Эйре точно также приходилось отвечать на десять тысячь «почему», которые сыпались из Хельги как из рога изобилия. Это было много-много лет назад. Тогда вопросы были простые, из разряда «почему небо голубое, а пчела полосатая?». С тех пор прошло больше двадцати лет, а вопросов стало ещё больше.

Когда наконец наступило утро, и бледный свет просочился в окно, Хельга была готова. Точно не к ответственности, но она собиралась увидеть «этот ваш Сноудрим».

Зря она что-ли мечтала стать грёбаной феей?

Утро выдалось ясным и морозным. Дыхание превращалось в лёгкий туман, иней покрывал ветви деревьев белоснежным кружевом. Фонари горели розовым светом освещая привокзальную площадь.

Хельга и Эйра стояли напротив здания Городского вокзала. Это было типичное, серое строение из 70-х годов, скучное и практичное. Вокруг сновали самые обычные люди: спешащие студенты с рюкзаками, деловые люди с чемоданами на колёсиках, пожилые пары, ожидающие электричку. Всё было до невозможности обычным.

Хельга не верилось, что где-то здесь, среди суеты и лёгкого флёра жареных пирожков, может скрываться вход в волшебный мир Сноудрима.

– И куда мы? – спросила она, когда Эйра решительно обошла вход, даже не взглянув на расписание поездов.

Эйра лишь загадочно улыбнулась и повела дочь вдоль длинного, серого бетонного забора, ограждающего пути. Они быстро свернули с асфальта на узкую, дикую тропу.

Чем дальше они уходили, тем непригляднее становился пейзаж. Под ногами хрустел не снег, а грязь, перемешанная с разбитым стеклом. Вдоль тропы были разбросаны стеклянные бутылки, шприцы и всякий неприглядный мусор. На голых ветвях деревьев, как уродливые, цветные плоды, то тут, то там висели застрявшие, трепещущие на ветру, полиэтиленовые пакеты из супермаркетов. Хельга смотрела под ноги, что бы не зацепить ногой какой нибудь хлам. Не хотелось бы наступить на какую нибудь грязную ржавую консервную банку.

В густых, спутанных зарослях, таились всякие непотребства.

Взгляд Хельги становился всё более скептическим.

– По-моему, здесь неподходящее место для портала в магический мир, – озвучила она свои сомнения, чувствуя, как вся её решимость медленно улетучивается.

Мама озорно улыбнулась, и этот взгляд был так далёк от образа обычной матери, что Хельга невольно дёрнулась.

– Ну-ну. Место самое подходящее. Свет рождественского волшебства должен проникать до глубин самой тёмной бездны, дорогая. Наш мир нуждается в счастье больше всего именно здесь.

В итоге они дошли до дыры в бетонном заборе. Отверстие было большое, проделанное, казалось, ковшом взбесившегося бульдозера. Из его краёв торчала ржавая, зазубренная арматура. Это один из тех ходов «для местных».

Эйра, несмотря на длинное зимнее пальто, легко запрыгнула в проём. С той стороны она подбодрила дочь:

– Ну же, давай. Главное – не зацепись!

Сначала они переправили через дыру Хельгин небольшой, но набитый рюкзак. И только потом полезла сама Хельга, согнувшись в три погибели, чтобы не зацепить затылком торчащие, острые прутья арматуры. Вдох-выдох, и она на другой стороне.

Хельга выпрямилась и поражённо осмотрелась. Железнодорожное полотно было покрыто густым, молочно-белым туманом. Небо над головой было по-прежнему ясным, но здесь, за забором, царила иная погода. Туман как упавшее облако укрывал рельсы и шпалы, и в нём, как призраки, терялись силуэты тёмных, тяжёлых грузовых составов, будто застывших здесь на века. Место было совершенно безлюдно.

Хельга поежилась. «Снаружи – морозная ясность и толпа людей. Здесь – плотный, жутковатый туман и полная тишина. Будто мы попали не за забор, а в другой сезон», – подумала она, чувствуя, как её скепсис сменяется смутным ожиданием какого-то сверхъестественно-чумового события.

Они пошли по железнодорожному гравию, рискуя испортить обувь и подвернуть ногу, продвигаясь вдоль туманных путей.

Наконец, они подошли прямо к главному выходу. За дверью с непроницаемо-чёрными стёклами (которые всегда раньше были прозрачными) было ожидаемо ничего не видно.

Они остановились возле двери и Хельга с ожиданием взглянула на мать.

Эйра светилась от счастья и предвкушения.

– Добро пожаловать на эльфийскую железнодорожную сеть, – прошептала она с улыбкой.

Она подошла и потянула дверь на себя.

Хельга потеряла дар речи. Её лица коснулся мягкий жёлтый свет. Она увидела невероятно огромное, невероятное помещение. Но это невозможно! Настоящий вокзал был маленьким, скучным строением с убогим тесным залом ожидания. Но вокзал, который каким то образом занял его место был по-настоящему грандиозным. Высокий, арочный потолок, словно у старинного собора, был подсвечен не лампами, а тысячами крошечных, мерцающих огоньков. Там было тепло и светло, и пахло сладко-сладко, как свежая выпечка с корицей.

Но самое удивительное было то, что происходило прямо у входа.

Всюду сновали маленькие остроухие люди – эльфы в зелёных и красных бархатных камзолах. Их было больше всего. Среди них были и большие, странные существа: высокие, тощие мужчины в старомодных цилиндрах с длинными носами, женщины с невероятно пышными юбками.

«Я сплю! Сплю!» – подумала Хельга.

Прямо напротив входа разыгрывалась небольшая, но невероятно громкая сцена. Маленькая уборщица с ведром и тряпкой, одетая в униформу и с подозрительно острым носом, яростно отчитывала высокого мужчину в твидовом костюме.

– Ну вот, посмотрите! – шипела уборщица, указывая шваброй на пол. – Это что такое?! Ваша утка мне всё затоптала! Я только что натёрла этот мрамор!

На поводке у мужчины действительно стояла привязанная домашняя утка с золотым ошейником, которая недовольно крякнула, оставив на безупречном полу очередную мокрую звёздочку.

– Прошу прощения, дорогая, – отвечал мужчина, поправляя свой цилиндр. – Сэр Крякстон просто ничего не может сделать со своими лапками.

– Так возьмите его на руки!

Хельга замерла, её челюсть отвисла. Утки на поводках. Эльфы. Волшебный вокзал. Это был не сон.

Хельга стояла, совершенно ошеломлённая. Сцена с уткой и уборщицей была последней каплей, убедившей её что волшебный мир существует. Её глаза лихорадочно бегали, пытаясь высмотреть что нибудь разоблачающее, но всё вокруг было дико и чудесно. И НАСТОЯЩЕЕ!

Она всё ещё рассматривала зал, не в силах сдвинуться с места. Её взгляд зацепился за бородатого мужчину в меховом балахоне, чьи волосы и борода были чёрными как смоль, спускались аж до самой земли и волочились по натёртому мраморному полу, как длинный шлейф. Мужчина, казалось, совершенно этого не замечал. Слева стояла женщина с бордовой кожей, жёлтыми волосами, заплетёнными в тугие косы, и огромными, закрученными бараньими рогами. Она что-то энергично обсуждала с эльфом, жестикулируя так, что её рога едва не задевали проходящих мимо.

«Пожалуй, этот вокзал был точно не для людей. Или, по крайней мере, не для тех людей, которых я привыкла видеть в своём городе», – подумала Хельга. Она чувствовала себя потерянным инопланетянином, внезапно высадившимся на праздничный карнавал.

Уборщица, которая только что отчитывала владельца утки, внезапно повернулась к ним. Она подозрительно и строго оглядела Хельгу с головы до ног.

– Чего встали у входа? Дует с вашего севера, – сказала она, и её острый нос слегка дёрнулся.Хельга вдруг заметила, что уборщица говорит с ярким иностранным акцентом.

Хельга нахмурилась. "С вашего севера?"

«А вы, мадам не с нашего что-ли севера?» – мысленно спросила она.

Эйра, которой надоело, что дочь стоит как столб, толкнула её в спину, заставляя сделать шаг внутрь.

– Быстрее заходи. За злонамеренное искажение пространственно-временного континуума вообще-то штрафуют.

Хельга наконец решилась и вошла внутрь, глубоко вздохнув воздух, пахнущий корицей и озоном.

Всюду слышался многоголосый шум и разговоры на десятках языков, которые сливались в один волшебный гул. В центре гигантского зала возвышалась огромная, пышная, украшенная рождественская ель, её верхушка, казалось, доставала до самого купола. От неё во все стороны, к стенам, тянулись сияющие, пульсирующие гирлянды, создавая звёздную сеть под потолком.

Боже, этот зал был настолько огромен, что другой конец помещения терялся в лёгкой, сизой дымке. Станционные часы, висящие под сводом, были украшены рождественским венком и показывали время, которое, как показалось Хельге, не совпадало ни с одним часовым поясом, который она знала. Цифры были трёхзначные.

Хельга была в восторге. Вся её внутренняя девочка-скептик отступила перед лицом такого великолепия. О, да. Такого волшебного абсурда она ждала всю жизнь. Ради этого можно и потерпеть то, что ей грозили работой в этом волшебном мире.

– Эйра!

Громкий, слегка хрипловатый голос, который был подозрительно знакомым, окликнул её мать.

Обе обернулись. К ним решительно приближался невысокий мужчина с пышными бакенбардами, одетый в дорогое тёмно-зелёное пальто.

– Дядя Бо? – Удивлённо воскликнула Хельга, её глаза расширились.

Дядя Бо был единственным родственником по маминой линии, которого она знала. Он был таким же низким, как и Эйра, с извечно хитрым прищуром глаз. Он всегда, сколько Хельга себя помнила, ходил с декоративной чёрной тростью с серебряным набалдашником в виде совы, которая, казалось, была не столько для поддержки, сколько для создания образа. Он двигался с показной степенностью и порой казался чересчур старомодным.

Он остановился перед ними, положил руку на набалдашник трости и окинул Эйру внимательным, оценивающим взглядом.

– А я смотрю, что за дуновения северного ветра принесли мне мою непутёвую сестру, – произнёс он глубоким, бархатным голосом, в котором не было ни капли удивления.

А затем он раскинул руки и широко улыбнулся, его трость слегка стукнула о мраморный пол, привлекая внимание.

– Хельга! – Воскликнул он с преувеличенной, но искренней радостью. – Радость моя! Эйра попросила меня тебя сопроводить. Разве я мог отказаться?

Он обнял Хельгу, и та почувствовала сильный запах хвои и дорогого табака. Дядя Бо был таким же весёлым и энергичным, как и Эйра, и таким же умным и мудрым.

У него были недостатки, но у кого их нет?

Хельга своего дядю обожала. Иногда ей казалось, что она любила его даже больше родного отца, который особенно никогда с ней не возился, а предпочитал проводить время уткнувшись в телевизор.

Пока они обменивались приветствиями, Хельга заметила, что некоторые из остроухих пассажиров и странных существ, снующих по залу, с интересом косились на их небольшую группу, но тут же быстро отворачивались и продолжали заниматься своими делами. Появление человека здесь явно было событием, но, видимо, не таким уж из ряда вон выходящим.

Дядя Бо заговорщицки подмигнул Хельге, наклонившись к ней.

– Ну что, готова к приключениям? Эйра сказала, что ты была на седьмом небе от восторга, когда узнала о миссии. А ведь она проспорила мне шестьдесят лун! Ты всегда была моей любимицей.

Хельга улыбнулась ему.

Дядя Бо занимал крайне противоречивую позицию.

Он никогда не любил её отца, Ларса, снисходительно повторяя Эйре, что она сделала плохой выбор, выйдя замуж за «этого посредственного пса». Он также холодно относился к младшей сестре Хельги, Сиене, называя её не иначе как «злобным и капризным карликом». Однако его отношение к Хельге и Эйре всегда было особенным. Он часто приезжал к ним, привозил странные подарки и подговаривал Хельгу на всякие пакости и шалости. А также катал племянницу на спине пока ей не стукнуло семь.

– Прежде всего мне нужно будет не забыть, зачем я здесь, – серьёзно кивнула Хельга, поправляя рюкзак.

Она считала, что волшебство, конечно, это весело, но сейчас она должна была хотя бы попытаться сосредоточиться на миссии. «Чтобы спасти отца, чего бы это ни стоило, и даже если он меня забудет», – сурово напомнила она себе, словно высекая эти слова в памяти.

Дядя Бо рассмеялся, его живот слегка затрясся.

– Не становись такой серьёзной, ласточка. Удача улыбается скорее дуракам, чем занудам. С такой важной миссией ты непременно соберёшь все возможные приключения на своём пути. Расслабься!

Эйра, которая всё это время стояла рядом, не выдержала. Она быстро ущипнула брата за кончик острого уха, отчего тот слегка взвизгнул.

– Узнаю, что ты втягиваешь в какое-нибудь баловство мою дочь, я тебе хвост откручу. Или то, что от него осталось.

Дядя Бо потёр ухо и невинно улыбнулся, но в его глазах плясали черти, выдавая его с головой.

– Милая, кто бы говорил про баловство! В семье ты была первой хулиганкой. Мы-то помним, чья проделка привела на нашу кухню осла. Бедный матушкин сервиз.

В этот момент гул разговоров в зале был внезапно пронзён резким писком и звонким, по-детски высоким голосом, разнёсшимся из громкоговорителей.

«Дорогие пассажиры! Не оставляйте свои чемоданы, детей и животных без присмотра!»

Голос был наполнен озорным весельем, но дикция была безупречна.

«Пассажирский поезд 1223 "Рождественский Экспресс" прибывает на первую платформу, примерно через полчаса. Когда приедет точно – шут его знает. Но отбывает он точно в 9:00. Кто забудет свои вещи или опоздает на поезд – пустоголовый валенок. Так что всем приготовиться!»

Объявление закончилось звоном колокольчика и детским хихиканьем. Рождественский Экспресс был всё ближе.

Хельгу, как маленькую, отослали прочь, пока взрослые обсуждают свои жутко важные «взрослые дела». Эйра и дядя Бо отошли в тёмный угол, подальше от людских (и не совсем людских) глаз, и стали экспрессивно шептаться, размахивая руками.

Оставшись одна, Хельга поправила лямку рюкзака и отправилась шататься по вокзалу, с любопытством рассматривая пассажиров. Иногда пассажиры – высокие и низкие, мохнатые и чешуйчатые – рассматривали её в ответ, но быстро теряли интерес.

Вокзал жил своей невероятной, бурлящей жизнью, напоминающей растревоженный улей, в который вместо пчёл заселили сказочных существ. Хельга, предоставленная сама себе, с широко раскрытыми глазами наблюдала за этим хаосом.

Эльфы вели себя совершенно не так, как в детских книжках. Они не пели хором (вообще-то пока не было повода). Двое из них громко ругались из-за расписания, яростно тыкая острыми пальцами в карту. Другой, нацепив на нос очки-половинки, читал газету, держа её вверх тормашками – Хельга пригляделась и поняла, что иностранный текст и картинки в ней движутся и кажется – меняются местами. А прямо посреди людского потока, игнорируя толкотню, один чопорный эльф в монокле поставил резной дубовый стол, накрыл его накрахмаленной скатертью и устроил интеллигентное чаепитие с фарфоровыми чашечками, невозмутимо отпивая из блюдца.

Над головами пассажиров, прорезая воздух со свистом, носились какие-то сверкающие предметы. Хельга щурилась, но была не в силах рассмотреть их – слишком велика была скорость. Это были то ли крошечные кометы, то ли магические письма. Ясно было одно: эти юркие огоньки безошибочно находили своих адресатов, шлепаясь то в карманы, то в шляпы, то прямо в руки прохожих.

Хельга двинулась вдоль бесконечных торговых рядов.

Сначала шли лавки с едой. Здесь не было ничего «слишком» странного – никаких жареных крыльев феникса или супа из глаз тритона. Это была еда, но еда в её абсолютном, идеальном воплощении.

Прилавки ломились от изобилия. Горы румяных булочек с корицей блестели от сахарной глазури так аппетитно, что у Хельги закружилась голова. Гнутые рождественские леденцы-трости всех цветов радуги лежали огромными вязанками. Имбирное печенье, крендели, марципановые фигурки – всё выглядело так, словно сошло с открыток 19 века. А запах! Пахло ванилью, тёплым хлебом, жжёным сахаром и уютом. Казалось, один только этот запах способен вылечить простуду и плохое настроение.

Дальше шли ряды с одеждой, где царил настоящий культ носков. Их было невероятно много: вязаные, с оленями, полосатые, с бубенчиками, длинные гольфы и короткие следки. Казалось, эльфы считали носки главной валютой мира.

Но чем дальше шла Хельга, тем удивительнее становились товары.

Она замерла у лавки с диковинками.

Её внимание привлекла изящная, лакированная шкатулка. Внутри, на бархатной подложке, танцевали три крошечные фигурки, выполненные с пугающей детализацией: Дева Белая с лицом из слоновой кости, Дева Чёрная из эбенового дерева и Дева Красная, вырезанная из яшмы. Они двигались так плавно, будто живые и их золотые глаза горели как огоньки рождественской гирлянды.

Рядом стоял снежный шар, но совсем неправильный. Внутри него, под стеклянным куполом, зеленели густые тропические джунгли и пальмы с кокосами. Но на эти пальмы медленно и печально падали крупные хлопья снега, укрывая тропики белым саваном. На подставке была выгравирована строгая надпись: «НЕ ТРЯСТИ! Климат нестабилен».

– Хотите что-то купить? – Спросила торговка: сереброволосая девушка с глазами яркого летнего неба.

– Ой, нет – виновато улыбнулась Хельга – Я здесь с родственниками. У меня нет денег.

– Ничего страшного. Можете смотреть. Может даже что-нибудь присмотрите себе на будущее. Некоторые вещи здесь столетиями ждут своего хозяина, – сказала торговка, возвращаясь к разглядыванию себя в зеркало – Возвращайтесь хоть через семьдесят два года.

Вдруг тишину прорезал скрипучий металлический голос:

– Болтун! Зануда! Повеса!

По прилавку, цепляясь когтистыми лапами за товары, лазил механический попугай. Из-под его ярких, но потрёпанных перьев торчали латунные шестерёнки и пружины. Один глаз у него был стеклянный, а другой – как объектив фотокамеры, который с жужжанием фокусировался на проходящих.

Попугай заметил Хельгу. Он склонил голову набок, его зрачок-объектив сузился, сканируя девушку. Он распушил металлический хвост и каркнул с непередаваемым презрением:

– Вертихвостка!

Хельга выгнула бровь, будто спрашивая: «серъёзно», но попугай уже потерял к ней интерес и переключился на толстого гоблина, обозвав того «барахольщиком».

Чуть поодаль, словно в наказание, стояла мрачная, почерневшая от копоти лавка. Она была доверху заставлена железными вёдрами с блестящим антрацитовым углём. Продавец, чумазый с ног до головы, дремал на мешке. Над лавкой висела корявая, написанная словно мелом на грифельной доске, надпись:

«Долой ремень – купи угля! Лучший подарок для неисправимых».

Насытившись запахами и видами, она направилась к центру зала, к гигантской ели.

Но по пути ей встретился ещё одна любопытная персона – будто их тут мало. Прямо на горе из дорогих кожаных чемоданов восседал кот. Но это был не простой кот. Он был ярко-розового цвета, размером с крупную овчарку, а шерсть его стояла дыбом, словно он только что сунул лапу в розетку.

Кот оторвался от самозабвенного вылизывания передней лапы и вперил в Хельгу взгляд алых глаз. В этом взгляде было слишком много человеческого интеллекта и ни капли звериной простоты.

Хельге на миг показалось, что эти чемоданы принадлежат самому коту, а вовсе не какому-то хозяину.

«У такого зверя, верно, и нет хозяина. Скорее, он сам себе хозяин», – подумала она, чувствуя себя неуютно под этим рентгеновским взглядом.

Кот медленно, с достоинством моргнул и отвернулся, явно сочтя Хельгу недостойной внимания.

Хельга смущённо и бочком прошла мимо розового гиганта, пробираясь к ели.

Дерево было великолепным. Хельга с восхищением рассматривала густые, пахнущие лесом лапы, на которых лежал нетающий снег. Она не удержалась и коснулась его пальцем – он был по-настоящему холодным и рассыпчатым, но не превращался в воду.

Под елью горой лежали подарки в блестящих обёртках, но Хельга благоразумно не стала их трогать – она была уверена, что это муляжи, но вдруг они и правда для кого-то здесь положены? Вместо этого она засмотрелась на игрушки. Каждая из них выглядела как искусный раритет, созданный руками великого мастера. Вот висит золотой орех, который, кажется, светится изнутри. А вот – маленькая фарфоровая балерина в воздушной пачке. Хельга моргнула, и ей показалось, что балерина подмигнула ей и слегка изменила позу.

Вдруг она заметила, что она не одна любуется деревом.

Рядом стоял красивый юноша, весь облачённый в золотые одежды, переливающиеся, как расплавленный металл. В руке он держал огромный, в его рост, золотой посох, какие Хельга видела в учебниках истории и прилагались они обычно к важным вельможам. У него было заострённое, благородное лицо, острые, как у эльфа, уши и выразительные золотые глаза, напоминающие глаза хищной птицы – внимательные и немигающие.

Он перевёл взгляд на неё и улыбнулся.

– Вы, верно, – человек? – спросил он, и голос его прозвучал как звон монет.

Хельга кивнула, стараясь не пялиться на самого симпатичного парня, которого видела в этой жизни.

«Ого, какой экземпляр», – пронеслось у неё в голове. – «Интересно, он модель или какой-то принц?»

А потом она возмущённо одёрнула себя. «Хельга, соберись! Вдруг этот прохвост ест людей? Зачем ему ещё знать, человек я или нет? Мама говорила, что где-то в их волшебном мире существуют любители полакомиться людишками».

– Я не ем людей, – мягко возразил он.

Его улыбка стала шире, обнажив ряд идеально белых, но острых, как у акулы, треугольных зубов. Это зрелище полностью противоречило его миролюбивым словам.

И тут Хельга поняла. Он прочёл её мысли.

Краска стыда залила её щёки.

«Безобразие!» – в панике подумала она. – «А если бы я думала о чём-то неприличном?! В моей голове хаос, тьма и нецензурные элементы! Туда нельзя заглядывать! О боже! Это же просто невежливо!»

Юноша тихо рассмеялся, явно уловив и этот панический вихрь.

– Боюсь, я для вас слишком стар, а вы для меня слишком молоды, – сказал он насмешливо, опираясь на посох.

К чести Хельги, она быстро взяла себя в руки. Смущение уступило место азарту. Наоборот, она даже приободрилась, ведь она всегда любила ни к чему не обязывающий флирт с красавчиками, даже если у тех зубы как у пираньи.

– Ну и сколько вам? – с вызовом спросила Хельга, скрестив руки на груди.

«Сотней-другой меня не удивить, у меня мама – эльф», – подумала она.

– Где-то около четырёх тысяч лет. Может – поменьше, может – побольше. Сами понимаете, в моём случае не имеет смысла считать. Время для меня течёт иначе.

Хельга была восхищена. Рот её сам собой приоткрылся. Она подумала, что за это время можно столько изучить, столько прочитать, столько увидеть! Немыслимо!

– Вот это да! – выдохнула она. – Неужели вы вампир? – спросила она, снова вспомнив об его острых зубах. Такие кусала были в самый раз, чтобы впиваться в чью-то плоть.

– Я Дух Достатка и Благополучия, – сказал юноша, и в его голосе прозвучала древняя тоска. – Когда-то я покинул родные края и с тех пор ношусь по свету призраком. То тут, то там – нигде не задерживаюсь.

– Путешествуете? – спросила Хельга.

– Ах, если бы, – тяжело вздохнул юноша, и золото на его одежде словно слегка померкло. – Я по жизни изгнанник.

– Кому бы помешало богатство и благополучие? – искренне возмутилась Хельга. Кто в здравом уме выгонит такого парня?

– Ох, дитя. Это сложно. Я прихожу туда, где мудрость бродит городскими дорогами, а ухожу оттуда, куда глупость пришла бедственным потопом. Вот ты знаешь место, где много мудрости?

Хельга задумалась. Вспомнила новости, политику, соседей…

– Нет, – честно покачала головой она.

Она невольно посочувствовала духу. Куда же ему податься, несчастному? Глупость сейчас везде и всюду, она течёт из ртов и сыплется с экранов.

– И куда вы теперь? Тоже ждёте поезд? – спросила она. Ей стало даже интересно, где же находится самая большая концентрация умников во вселенной.

– Я не знаю. Мне некуда идти, как и тысячелетия назад, – снова улыбнулся он, грустно и ностальгически. – Вот, зашёл на минутку погреться. Вокзалы, знаете ли, это место «нигде». Не дом, не улица – лишь пересечение путей.

– О, – протянула Хельга, не зная, что сказать. Ей стало грустно за красивого богача-бомжа. Она отвела взгляд и уставилась на пушистую еловую ветку, пытаясь подобрать слова утешения.

– Ну, я надеюсь, вы найдёте свой… – начала она, поворачиваясь к собеседнику.

Но того и след простыл.

Хельга моргнула. Она огляделась по сторонам, даже обошла ель по кругу, заглядывая за подарки, но не нашла и следа Золотого Юноши. Ни блеска одежд, ни стука посоха. Он растворился, как утренний сон.

Единственное, что изменилось – на той самой ветке, на которую она смотрела секунду назад, теперь висела новая ёлочная игрушка. Это была изящная статуэтка крылатого ангела в золотых одеждах, с посохом, небрежно закинутым на плечо. Лицо у игрушки было точь-в-точь как у её собеседника, и на губах застыла та самая хитрая, акулья улыбка.

Но она не заметила. Кто будет приглядываться к ели?

Хельга отправилась дальше изучать вокзал. И вскоре забыла о странном незнакомце – потому что этих странных незнакомцев была целая толпа.

От обилия красок, звуков и запахов у Хельги закружилась голова. Ей показалось, что она объелась невидимыми сладостями – так приторно-сладко ныло внутри от восторга. Ей срочно захотелось присесть, а лучше – прилечь прямо на этот мраморный пол. Ей стало жарко, щёки пылали, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

Пожалуй, она хватанула лишнего. Это был настоящий передоз эндорфинов.

Волны эйфории сменились лёгкой тошнотой, словно её укачало на эмоциональных качелях. К тому же, обидное осознание собственной неплатежеспособности добавляло горечи: она не могла купить ровным счётом ничего. Хельга знала, что местной валютой были некие «луны», но никто не спешил выдавать ей карманные деньги.

Пошатываясь, как пьяная, Хельга побрела обратно к маме и дяде.

Они сидели на кованой скамейке, демонстративно отвернувшись друг от друга. Между ними висело тяжёлое, наэлектризованное молчание. Всё ясно – очередная дурацкая ссора. Неудивительно. Хельга ни разу не видела, чтобы эти двое миловались и любезничали. Их общение всегда напоминало перестрелку сарказмом.

Дядя Бо заметил её первым и слегка повернул голову.

– Всё успела рассмотреть? – спросил он.

– О, нет, – покачала головой Хельга, устало падая на лавку. – Этот вокзал просто огромный! Я только до ёлки дошла и не решилась идти до другого конца. Сил нет.

– А зря, – цокнул языком дядя, игнорируя фырканье Эйры. – Там, в восточном крыле, бьёт Снежный Фонтан. Бьюсь об заклад, милая – ты такого ещё не видела.

Хельга хотела бы увидеть это чудо, но решила – в следующий раз. Когда её разум очистится и будет готов к новым впечатлениям. А пока у неё острая интоксикация волшебным безумием.

– В следующий раз покажешь, фух… – выдохнула она, прикрывая глаза и вытирая вспотевший лоб рукавом.

Они сидели и ждали некоторое время. Наверное, они выглядели чудно, одновременно втроём таращась на горбатого нелюдя с внушительным, похожим на гребень игуаны, костяным наростом на спине. К счастью, он не замечал странного внимания к своей персоне и сидел совершенно неподвижно, сжимая в когтистых лапах старый саквояж, с немой надеждой, смотря на вокзальные часы.

Через некоторое время Эйра вздохнула, нарушая молчание:

– Надо поговорить.

Она встала и жестом позвала дочь за собой. Они отошли в тот самый укромный угол, где мать спорила с дядей ранее. Шум вокзала здесь звучал глуше.

Глаза мамы были несчастны. В них плескалась вина и безграничная любовь. Она взяла холодные ладони Хельги в свои, тёплые и мягкие.

– Я хочу объясниться, – тихо сказала Эйра. – Бо обижен на меня за то, что практически всю жизнь я скрывала от тебя твоё происхождение. Ты так влюблена в волшебство, Хельга. А я… я просто прятала от тебя огромный кусок твоей собственной души.

Хельга утешающе сжала её руку.

– Я знаю, это наверняка какие-то странные эльфийские законы, – мягко сказала она.

У неё и в мыслях не было обижаться. Она верила, что у Эйры могли быть эгоистичные, но совершенно чистые мотивы. Мама всегда действовала только во благо.

– Всё дело в том, что из всех моих троих детей, только у тебя была связь с Истоком. Я видела в твоих глазах его отражение с самого твоего одиннадцатилетия, – голос Эйры дрогнул. – И я боялась. До смерти боялась, что он заберёт тебя, как только ты ступишь на эльфийские земли. И тогда… тогда твой отец, твой брат и сестра станут тебе совершенно чужими.

Эйра судорожно вздохнула.

– Это неизбежно. Люди и эльфы – мы слишком разные. Даже если мы находимся в одном пространстве, сидим за одним столом, мы будто смотрим друг на друга через экран телевизора. Мы рядом, но не можем коснуться душ друг друга. Мы не в силах стать по-настоящему близкими, пока один не сойдёт с проложенного природой пути.

– Я понимаю тебя, мам. Это так эгоистично… но я бы сделала то же самое, – прошептала Хельга.

– Моя милая, – с блестящими от слёз глазами прошептала мама. – Конечно, Исток позвал тебя. У тебя душа из чистого снега. Мы, эльфы, живём так долго, почти вечно. А век человеческий так короток, как вспышка спички. Я не хотела, чтобы наша семья разлучалась. Не тогда, когда у нас и так ничтожно мало времени вместе. Однажды я и ты вернёмся в Сноудрим навсегда, а они… они уйдут туда, где мы уже никогда не встретимся.

Со слезами на глазах, Хельга кивнула. Она высвободила руку и погладила маму по щеке, стирая мокрую дорожку слезы.

– Я знаю, мама. Я знаю, как ты любишь меня… и нас, свою семью.

Хельга помолчала, собираясь с духом, и добавила:

– А ещё я знаю, что ты любишь меня. Сильно-сильно.

По лицу Эйры безудержно покатились слёзы.

– Не плачь, мама, – твёрдо сказала Хельга, чувствуя, как сама готова разрыдаться. – Я знаю – ни одно волшебство в мире, никакие эльфийские чудеса не способны подарить мне большего счастья, чем моя семья: ты, я, мои брат и сестра. И мой отец. Пообещай – если они меня забудут, ты когда-нибудь передашь им, что я совсем не обиделась бы на такую ерунду. Что я всё равно их люблю.

Сердце Хельги пропустило болезненный удар, когда с губ сорвались слова, подводящие черту:

– Я просто улетаю из гнезда.

Эйра порывисто обняла её, прижала к себе так крепко, что стало трудно дышать, и разрыдалась, уткнувшись носом в плечо дочери.

– Моя сильная девочка. Я в жизни не сотворила ничего лучше вас – моих детей. Что же я сделала такого хорошего, что вместо угля мне подарили этот бесценный дар?

– Не принижай себя, мам, – прошептала Хельга, гладя её по спине. – Я не встречала матери лучше тебя. Никого красивей, и добрей. И никто, слышишь, никто в мире больше не пёк такие сногсшибательные печенья.

Они стояли обнявшись, посреди шумного, сверкающего вокзала, создавая свой собственный маленький островок любви.

Все слова были сказаны, все слёзы выплаканы. Настала пора расставания.

Снова прозвучал резкий писк, и механический голос объявил:

«Внимание! Пространственно-временное смещение произойдёт через пятнадцать минут. Сопровождающие должны покидать вокзал по очереди, соблюдая дистанцию. Полезете толпой – окажетесь чёрт знает где, а с нас взятки-гладки! Помните что выходить нужно только в ту дверь в которую входили, если хотите вернуться в то место из которого пришли. Если возникают затруднения – обращайтесь к дежурным».

Эйра отстранилась, вытерла лицо ладонями и попыталась улыбнуться.

– Мне пора идти, – сказала она.

Эйра подошла к выходу – к той самой двери, через которую они вошли.

У порога Эйра остановилась. Вокзальный служащий, одетый в чёрную ливрею с пышным кружевным воротником, распахнул тяжёлую дверь.

Эйра поцеловала дочь в лоб – долгим, благословляющим поцелуем.

– Да хранит тебя Свет, – прошептала она.

Мама шагнула за порог. Там, за дверным проёмом, тянулась знакомая, унылая железная дорога города Люсвика и клубился серый, промозглый туман.

Эйра обернулась, помахала рукой и скрылась в серой дымке. Дверь захлопнулась.

Хельга осталась стоять, чувствуя пустоту. К двери подошёл следующий «провожающий» – высокий эльф в дорожном плаще. Привратник снова открыл ту же самую дверь.

Теперь за дверью не было ни тумана, ни Люсвика. Там, в проёме, сияло ослепительное летнее солнце. Был виден кусок асфальта, сквозь который пробивалась зелень. Эльф шагнул в лето, и дверь снова захлопнулась, оставив Хельгу в потрясённом осознании того, насколько велик и странен мир, в который она только что вошла…

Хельга, чувствуя, как в ней накапливается избыток нервной энергии, принялась ходить из стороны в сторону, быстро отмеряя шаги по широкому проходу. Время тянулось возмутительно медленно, словно эльфийское объявление о «пятнадцати минутах» было просто злой шуткой.

Дядя Бо, не желая отставать, решил сделать то же самое. Он двигался следом за ней, его пухлая фигура мелькала то тут, то там, совершая комичные и неуклюжие перебежки. Ноги у него были короче, и за стремительной племянницей он не поспевал, но его это не смущало. Его чёрная трость выстукивала по мрамору размеренный ритм.

«А вдруг поезд опоздает, и мне придётся ждать ещё дольше?» – подумала Хельга, чувствуя, как её сердцебиение ускоряется.

Она гадала, что же будет, когда откроется главная дверь после «смещения пространственно-временного континуума», что бы это ни значило. А ещё она боялась, что её и дядю к чертям снесёт эта огромная, разномастная толпа, которая уже выстроилась у выхода. Собрались все – от остроухих коротышек до горбатых нелюдей. «Вот сейчас как ломанутся, как затопчут», – с ужасом представляла Хельга.

Вдруг, два огромных каменных ангела, висящих над выходом и до этого казавшихся просто деталями декора, зашевелились, заставив Хельгу вздрогнуть. С резким скрежетом они достали из-за спин изогнутые, словно рога, гнутые трубы и поднесли их к каменным губам.

Звук был громким, как гудок океанского парахода, но его издавали не трубы, и не горло ангелов – он прозвучал прямо в головах у всех присутствующих, мгновенно привлекая всеобщее внимание.

Следом раздалось долгожданное объявление, снова голосом озорного ребёнка:

«Пассажирский Поезд номер 1223 "Рождественский Экспресс" прибывает на станцию. Посадка – двадцать минут. Не спим в туалетах, не курим, не считаем ворон. Идём к выходу – не торопимся! За двадцать минут можно и родить успеть, так что время есть!»

Опасение Хельги было излишним. Толпа, несмотря на хаос, удивительно спокойно двинулась к выходу, не сшибая и не толкая впередистоящих. Это было самое организованное столпотворение, которое она когда-либо видела.

Хельга не смогла увидеть, что там – впереди, потерявшись за спинами других пассажиров. Не все они были коротышками-эльфами; некоторые были высоки и перекрывали обзор. Она лишь видела над их головами нарастающий, мягкий розоватый свет.

Рядом шёл дядя, держа её за запястье крепкой, но мягкой хваткой, направляя её в поток.

Наконец, они вышли наружу.

И Хельга увидела Небо.

Оно было глубокое, бархатистое, синее – далёкое и необъятное, каким бывает в сумерках. Это ночное небо тонким шлейфом закрывала бледная розовато-оранжевая дымка. Эта дымка казалась неестественно далёкой, словно её кто-то нарисовал на самой границе Вселенной. На небе особенно ярко горела одна-единственная звезда, огромная и яркая, как маяк. А все остальные лишь слабо мерцали как пыль пойманная солнечным лучом.

Но вот они прошли чуть вперёд, и толпа рассеялась по пологому склону, который начинался прямо от двери вокзала.

И Хельга увидела всё.

Она стояла на краю мира. Железная дорога поблёскивала, всего одна колея, идеально ровная. Далеко впереди, словно горные хребты, прямо на земле лежали облака. Слева и справа, куда хватало взгляда, – облака. Железная дорога появлялась из ниоткуда и уходила в никуда, обоими концами упираясь в эти пушистые, мягкие, белоснежные клубы. Они лежали на платформе как пучки бараньей шерсти и казались такими плотными, что по ним можно было ходить.

Это чудное, нереальное пространство, застывшее между двумя мирами, заливал розовато-жёлтый свет, исходящий, как казалось, не от источника, а от самого воздуха.

Хельга отчего-то знала… Нет, она чувствовала каждой клеточкой своего тела: это место было неподвластно времени. Здесь не было ни ночи, ни дня. Только солнце показалось из-за горизонта и так и застыло в этом вечном моменте. Словно триумф возрождения, запечатлённый в живой, сияющей картине.

Толпа продолжала идти вперёд, устремляясь к невидимому в дымке поезду, а Хельга застыла.

Дядя Бо тоже остановился. Он не мешал, не торопил. Он просто стоял рядом, его рука на запястье Хельги стала чуть крепче.

Он знал, что Хельга в этот момент почувствовала.

Она услышала полный надежды и радости Зов Истока.

Исток был нем, но он говорил с её душой без слов. Его речь была чистой, как морозный воздух, без укоризны и без условий. Она была проста, как первое дыхание, и всеобъемлюща, как сама бесконечность.

Он сказал:

«Ты вернулась. Я ждал тебя».