Читать книгу Траектория вымирания - - Страница 5

Глава

3: «

Призрак

в

машине

»

Сорок один год назад Орбитальная станция «Шэньчжоу», орбита Марса

Маленькая Изабель прижалась носом к холодному стеклу иллюминатора и смотрела, как Марс медленно поворачивается внизу – огромный ржавый шар, исчерченный каньонами и покрытый пылевыми бурями. Ей было шесть лет, и она ещё не знала, что этот красный мир станет её домом на следующие десятилетия, что она будет копаться в его древней почве, искать следы жизни, которая, возможно, существовала здесь миллиарды лет назад.

Сейчас она знала только одно: мама уезжает.

– Изабель, – голос за спиной был мягким, но с той особой нотой, которую девочка научилась распознавать. Нотой прощания. – Иди сюда, солнышко.

Она обернулась. Цзинь Шань стояла в дверях каюты – высокая, худая, в форменном комбинезоне исследовательской службы. Её чёрные волосы были собраны в строгий пучок, но несколько прядей выбились, обрамляя лицо с высокими скулами и тёмными глазами, которые Изабель унаследовала вместе с упрямым характером.

– Ты опять уезжаешь, – сказала Изабель. Это не был вопрос.

– Да, малышка. – Цзинь присела на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Но это ненадолго. Несколько месяцев.

– Ты всегда так говоришь.

– И я всегда возвращаюсь. Правда?

Изабель хотела возразить, что «несколько месяцев» в прошлый раз превратились в два года, но промолчала. Мама всегда возвращалась – это было правдой. Просто иногда возвращение занимало очень, очень много времени.

– Куда на этот раз?

– Далеко. – Цзинь улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то странное – не страх, скорее предвкушение. – На самый край Солнечной системы. Туда, где ещё никто не был.

– Зачем?

– Чтобы найти ответы.

– На какие вопросы?

Цзинь рассмеялась – тихим, мелодичным смехом, который Изабель так любила.

– На самые важные, солнышко. Откуда мы пришли. Куда идём. Одиноки ли мы во Вселенной.

Изабель нахмурилась. Эти вопросы казались ей слишком большими, слишком абстрактными. Её маленький мир состоял из вещей простых и осязаемых: каюта на станции, школьные уроки, друзья в детском секторе, и мама, которая то была рядом, то исчезала на месяцы и годы.

– Я хочу с тобой, – сказала она.

– Нельзя, малышка. Это опасная экспедиция. Для взрослых.

– Тогда не уезжай.

Цзинь вздохнула. Она притянула дочь к себе, обняла крепко, и Изабель почувствовала знакомый запах – металл, машинное масло, и что-то цветочное, какие-то духи, которые мама привозила с Земли.

– Я должна, Изабель. Понимаешь? Есть вещи, которые важнее… – она запнулась. – Нет. Не так. Есть вещи, которые нужно сделать, даже если это трудно. Даже если это больно. Потому что если мы не сделаем их – никто не сделает.

– Но почему ты? Почему не кто-то другой?

– Потому что я умею видеть то, что другие не замечают. – Цзинь отстранилась, посмотрела дочери в глаза. – И ты тоже это умеешь. Я знаю. Я вижу.

– Я?

– Ты. У тебя особенный дар, солнышко. Ты видишь связи там, где другие видят хаос. Паттерны там, где другие видят случайность. Когда вырастешь – поймёшь, о чём я говорю.

Изабель не понимала. Но она кивнула, потому что хотела, чтобы мама гордилась ею.

– Я привезу тебе подарок, – сказала Цзинь. – Что-нибудь особенное. Из самого края Вселенной.

– Правда?

– Обещаю.

Она поцеловала дочь в лоб – тёплое, мимолётное прикосновение губ – и встала.

– А теперь мне нужно идти. Корабль отправляется через два часа.

– Мама…

– Да?

Изабель хотела сказать что-то важное. Что-то, что заставит маму остаться. Но слова не шли – только ком в горле и жжение в глазах.

– Я буду скучать.

Цзинь улыбнулась. В этой улыбке было столько любви, что Изабель на мгновение поверила – всё будет хорошо. Мама уедет, но вернётся. Как всегда.

– Я тоже буду скучать, солнышко. Каждый день. Каждую минуту.

Она ушла.

Изабель осталась у иллюминатора, глядя, как Марс медленно поворачивается под станцией. Через несколько часов она увидела, как маленькая точка – корабль «Свет зари» – отделилась от стыковочного узла и начала удаляться, превращаясь в звёздочку среди тысяч других звёзд.

Мама не вернулась.

Подарок так и не приехал.

Настоящее время Исследовательское судно «Реквием», карантинный отсек

Изабель очнулась от воспоминаний, когда голос Танаки пробился сквозь туман прошлого.

– Доктор Шань? Вы в порядке?

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Карантинный отсек. Контейнеры с образцами. Экраны, мерцающие данными. И Танака, смотрящая на неё с беспокойством.

– Да. Простите. Задумалась.

– Вы выглядите… усталой, – осторожно сказала нейролингвист.

– Не спала толком. Слишком много всего.

Это была полуправда. Да, она не спала. Но причина была не только в обилии информации – причина была в призраках. В воспоминаниях, которые накатывали волнами с тех пор, как она увидела обломок «Авроры» на сканерах. Шестьдесят лет – целая жизнь – а боль никуда не делась. Только притупилась, спряталась глубже, ожидая момента, чтобы вернуться.

– Сколько времени? – спросила она.

– Почти семь. Утренняя смена скоро начнётся.

Три часа. Она простояла у контейнера с цилиндром три часа, погружённая в прошлое. Непозволительная роскошь для руководителя экспедиции.

– Хорошо. Давайте продолжим работу. Что у нас на сегодня?

Танака протянула планшет с расписанием.

– Вторая экспедиция к объектам Некрополя запланирована на 10:00. Вы хотели посетить корабль 2156 – тот, которому восемьсот тысяч лет.

– Да. И объект 2847 – обломок «Авроры».

Танака кивнула, но в её взгляде мелькнуло любопытство. Она явно хотела спросить о связи между Изабель и старым земным кораблём, но сдержалась. Профессиональная деликатность – качество, которое Изабель ценила в коллегах.

– А до экспедиции… – Танака указала на контейнер с цилиндром. – Я хотела кое-что попробовать. С вашего разрешения.

– Что именно?

– Цилиндр всё ещё активен. Он излучает свет, и МОРФЕЙ фиксирует слабые электромагнитные колебания. Я думаю… возможно, это не просто источник энергии. Возможно, это устройство ввода-вывода.

– Интерфейс?

– Да. Способ взаимодействия с чем-то большим. Может быть, с системами корабля, на котором мы его нашли. Может быть, с чем-то ещё.

Изабель посмотрела на цилиндр за прозрачной стеной контейнера. Тусклый свет по-прежнему пульсировал с медленным ритмом – десять секунд на цикл, как она заметила ещё вчера.

– Что ты предлагаешь?

– Попробовать установить связь. Послать сигнал и посмотреть, будет ли отклик.

– Какой сигнал?

Танака подошла к терминалу, вывела на экран серию диаграмм.

– Тот символ, который мы нашли на всех кораблях. Если он действительно универсальный… если его использовали тысячи цивилизаций… возможно, устройство настроено на его распознавание.

– Это… рискованно.

– Я знаю. Но если сработает – мы можем получить доступ к информации, которую иначе никогда не расшифруем.

Изабель обдумала предложение. Риск был очевиден: они понятия не имели, что может произойти при активации инопланетного устройства. Оно могло оказаться чем угодно – от безобидного архива до оружия или, что ещё хуже, маяка, способного привлечь нежелательное внимание.

Но если они не рискнут – не узнают ничего.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но с максимальными мерами предосторожности. Полная изоляция. Только необходимый персонал. И готовность к немедленному уничтожению образца, если что-то пойдёт не так.

– Понимаю.

– Вызови Брандта. Он захочет присутствовать.

Через час карантинный отсек превратился в командный центр импровизированного эксперимента.

Брандт пришёл, как Изабель и предполагала, – мрачный, настороженный, с рукой, небрежно лежащей на кобуре. За ним следовали двое бойцов в полной боевой экипировке, словно они готовились к штурму, а не к научному эксперименту.

– Мне это не нравится, – заявил он, едва переступив порог.

– Зафиксировано, – ответила Изабель. – Но мы продолжаем.

– Вы понимаете, что это устройство может быть ловушкой? Приманкой, оставленной специально, чтобы привлечь… – он замолчал, не зная, как закончить.

– Привлечь кого?

– Тех, кто найдёт корабль. Нас.

– Ловушка, которая ждала пятьдесят тысяч лет? – Танака скептически подняла бровь. – Это было бы… очень долгосрочное планирование.

– Мы имеем дело с цивилизациями, которые строили корабли миллионы лет назад. Для них пятьдесят тысяч – как для нас пятьдесят минут.

– Командор, – Изабель повернулась к нему. – Ваши опасения обоснованы. Именно поэтому мы приняли все меры предосторожности. Контейнер с устройством находится за тройной изоляцией. Если что-то пойдёт не так, мы можем в течение секунды заполнить камеру плазмой и уничтожить образец. Плюс – у вас есть разрешение на применение силы в случае угрозы экипажу.

Брандт помолчал, обдумывая её слова.

– Какая сила поможет против технологии, которая на миллионы лет опережает нашу?

– Возможно, никакая. Но это не причина отказываться от попыток понять, с чем мы столкнулись.

Он не ответил. Но и не ушёл – встал в углу, скрестив руки на груди, готовый действовать при первом признаке опасности.

Изабель кивнула Танаке.

– Начинай.

Нейролингвист заняла место за терминалом, связанным с изолированной камерой. На экране перед ней отображался цилиндр – увеличенное изображение с камеры высокого разрешения. Пульсирующий свет казался гипнотическим в полумраке отсека.

– МОРФЕЙ, – позвала Танака. – Подготовь сигнал. Последовательность символов, идентифицированных как «универсальный маркер», закодированная в электромагнитном импульсе.

– Сигнал подготовлен. Частота – 147.3 мегагерца. Мощность – минимальная. Готов к передаче.

– Хронометраж?

– Три импульса длительностью по 0.5 секунды с интервалом в 2 секунды.

– Хорошо. – Танака оглянулась на Изабель. – Готовы?

Изабель кивнула. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее – смесь страха и возбуждения, знакомая каждому исследователю, стоящему на пороге открытия.

– Передача.

Танака нажала кнопку.

На мгновение ничего не произошло. Цилиндр продолжал пульсировать своим мерным ритмом – десять секунд на цикл, как и раньше.

Потом – изменение.

Свет внутри цилиндра вспыхнул ярче, затем погас. Вспыхнул снова. Погас. Ритм изменился – теперь пульсация была быстрее, нервнее, словно устройство проснулось и пыталось понять, что его разбудило.

– Фиксирую изменение электромагнитной активности, – доложил МОРФЕЙ. – Интенсивность излучения возросла на триста процентов. Паттерн нестабилен.

– Оно реагирует, – выдохнула Танака. – Боже мой, оно реагирует.

Изабель подошла ближе к прозрачной стене контейнера. Цилиндр теперь светился ровным светом – не пульсируя, просто светился, словно лампа, которую включили на полную мощность. И этот свет… менялся. Переливался оттенками – от холодного синего к тёплому золотистому, и обратно.

– МОРФЕЙ, анализ?

– Устройство испускает сложный электромагнитный сигнал. Множественные частоты, модулированные по амплитуде и фазе. Пытаюсь декодировать… – пауза. – Это не случайный шум. Это структурированный поток данных.

– Оно передаёт информацию?

– Или пытается установить связь. Сигнал содержит повторяющиеся элементы, напоминающие протокол квитирования в коммуникационных системах.

– Оно ждёт ответа, – поняла Танака. – Ждёт, что мы подтвердим приём.

Изабель обменялась взглядом с Брандтом. Его рука сжалась на рукояти пистолета, но он не вмешивался – пока.

– Танака, – сказала Изабель. – Пошли подтверждение.

– Но мы не знаем протокола…

– Повтори тот же сигнал, который отправили изначально. Если устройство настроено на диалог – оно интерпретирует повтор как подтверждение.

Танака колебалась всего секунду, затем её пальцы забегали по клавиатуре.

– Передаю.

Второй сигнал ушёл в камеру.

Реакция была мгновенной.

Цилиндр вспыхнул ослепительным светом – таким ярким, что камеры на секунду ослепли, заполнив экран белым шумом. Изабель инстинктивно отшатнулась, закрывая глаза рукой. Когда зрение восстановилось, она увидела…

– Что за… – голос Брандта был полон изумления.

Над цилиндром висело изображение. Голограмма – или что-то похожее на голограмму, хотя технология явно отличалась от всего, что производило человечество. Свет не проецировался из одной точки, а словно материализовался из воздуха, создавая трёхмерную фигуру.

Фигуру существа.

Оно было похоже на тех, чьи тела они нашли на корабле-скате: вытянутое, с множественными конечностями, с головой-овалом. Но это изображение было живым – или создавало иллюзию жизни. Существо двигалось, жестикулировало своими многочисленными руками, и из него исходил звук.

Голос.

Нет, не голос – скорее серия щелчков, свистов и гудящих тонов, складывающихся в нечто, что могло быть речью. Нечеловеческая речь, нечеловеческие интонации, нечеловеческая мелодика.

– МОРФЕЙ, переводи! – Изабель почти кричала.

– Невозможно. Язык неизвестен. Не имеет соответствий в базе данных.

– Тогда записывай! Всё! Каждую секунду!

– Записываю.

Существо продолжало говорить. Его движения становились всё более оживлёнными – возможно, оно пыталось что-то объяснить, что-то донести. Одна из его конечностей указала куда-то – Изабель попыталась проследить направление, но не поняла, на что указывает призрак.

А потом изображение дрогнуло.

Существо замолчало. Его форма начала расплываться, терять чёткость – словно видеозапись, повреждённая временем. И сквозь эту расплывающуюся фигуру начало проступать что-то иное.

Другое изображение.

Другое существо.

Нет, не существо. Человек.

Изабель смотрела на голограмму и не верила своим глазам.

Женщина. Человеческая женщина. Высокая, худая, с чёрными волосами, собранными в строгий пучок, и тёмными глазами на лице с высокими скулами.

Лицо, которое Изабель видела каждый день на фотографии в своей каюте.

– Мама? – прошептала она.

Голограмма повернулась к ней. Глаза – нет, изображения глаз – остановились на Изабель, словно видя её насквозь.

– Изабель.

Голос. Тот самый голос, который она помнила сорок один год. Голос, который говорил ей «солнышко» и обещал вернуться. Голос, который она больше никогда не слышала – до этого момента.

– Это… это невозможно, – Танака отступила на шаг, её лицо было белым как мел. – Это человек. Человек внутри инопланетного устройства.

– Изабель, – повторила голограмма. Черты её лица были идеальны – каждая морщинка, каждая родинка на том же месте, где Изабель помнила их. – Ты нашла меня.

– Мама… – Изабель шагнула вперёд, к прозрачной стене контейнера. Её рука коснулась холодного стекла. – Как? Как ты…

– Времени мало, – голограмма Цзинь Шань подняла руку – жест, который Изабель помнила из детства. Жест, означавший «слушай внимательно». – Устройство нестабильно. Я могу говорить только несколько минут.

– Что произошло? Где ты была все эти годы?

– Это неважно. Важно то, что я должна тебе сказать. – Голограмма сделала паузу, и в её глазах – изображении глаз – появилось выражение, которое Изабель интерпретировала как страх. – Они приходят, Изабель. Те, от кого бежали все эти корабли. Они уже здесь. На краю.

– Кто «они»?

– У них нет имени. Нет формы. Они – процесс. Цикл. Каждые сотни миллионов лет они… – голограмма дрогнула, изображение на мгновение расплылось. – Нет. Нет времени объяснять. Ты должна понять сама. Записи на этом устройстве… они содержат всё, что тебе нужно знать.

– Какие записи? Как их прочитать?

– Символ. Тот, что ты уже нашла. Это ключ. Введи его в последовательности: спираль, линия, снова спираль. Устройство откроет архив.

Изабель лихорадочно пыталась запомнить инструкции. Спираль, линия, спираль. Три элемента. Код доступа к древнему архиву.

– Мама, я не понимаю. Как ты оказалась здесь? Почему…

– Я искала ответы, – голограмма Цзинь улыбнулась той же улыбкой, которую Изабель помнила – тёплой, но с оттенком грусти. – Как всегда. Нашла больше, чем рассчитывала. И теперь… теперь я часть чего-то большего.

– Часть чего?

– Памяти. Памяти всех, кто приходил до нас. Тысяч цивилизаций, миллиардов существ. Мы все здесь, Изабель. Все, кто пытался бежать. Все, кто пытался спастись.

Голос голограммы начал искажаться – слова растягивались, дробились, теряли чёткость. Изображение мерцало всё сильнее.

– Мама!

– Слушай меня. Слушай внимательно. – Цзинь наклонилась вперёд, и на мгновение показалось, что она хочет прикоснуться к стеклу изнутри. – То, что стёрло эти цивилизации – оно не убивает. Оно стирает. Заставляет Вселенную забыть. Но память… память можно сохранить. Если знать как.

– Как? Как её сохранить?

– Найди… – голос прервался помехами. – …корабль… активный… глубже в скоплении… он знает… – снова помехи. – …берегись… не всё… – изображение начало распадаться на фрагменты. – …Изабель… я всегда…

– Мама! Нет! Не уходи!

Голограмма вспыхнула в последний раз – ослепительно ярко, до боли в глазах – и погасла.

Цилиндр потух. Камера погрузилась в темноту, разбавленную только светом экранов.

Изабель стояла, прижавшись ладонями к стеклу контейнера, и смотрела на мёртвый артефакт. Слёзы текли по её щекам – она не пыталась их остановить.

– Мама…

Тишина в карантинном отсеке была оглушительной.

Танака стояла у терминала, не решаясь пошевелиться. Брандт застыл в своём углу, его рука всё ещё лежала на кобуре, но он, кажется, забыл о пистолете.

Первым очнулся МОРФЕЙ.

– Запись завершена. Продолжительность события – четыре минуты семнадцать секунд. Все данные сохранены.

– Что… что это было? – голос Танаки дрожал.

– Голографическая проекция, использующая неизвестную технологию. Первая часть – изображение существа, идентифицированного как представитель расы, построившей корабль-скат. Вторая часть – изображение человека, идентифицированного как…

– Я знаю, кто это был, – оборвала его Изабель. Она отступила от контейнера, вытерла лицо рукавом. – Это была моя мать. Цзинь Шань.

– Ваша мать погибла шестьдесят лет назад, – сказал Брандт. Его голос был подозрительным, напряжённым. – В экспедиции к внешнему поясу Койпера.

– Я знаю.

– Тогда как она могла оказаться внутри инопланетного устройства возрастом в пятьдесят тысяч лет?

Изабель покачала головой.

– Я не знаю. Но это была она. Её голос. Её лицо. Её… жесты. Вещи, которые знаю только я.

– Или кто-то, кто имел доступ к её записям, – возразил Брандт. – К видеоархивам, личным файлам. Кто-то – или что-то – использует образ вашей матери, чтобы манипулировать вами.

– Зачем?

– Чтобы вы доверились. Чтобы сделали то, что оно хочет. – Брандт подошёл ближе. – Доктор Шань, послушайте меня. Я понимаю, как это выглядит. Я понимаю, что вы чувствуете. Но мы имеем дело с технологией, которая на миллионы лет опережает нашу. Она может делать вещи, которые мы даже не можем представить. Создание убедительной симуляции умершего человека – для неё это детская игра.

– Она знала вещи, которых нет в архивах. – Изабель посмотрела на него. – Она назвала меня «солнышко». Это прозвище мама использовала только дома, никогда – в официальных записях.

– Возможно, это было в каком-то частном файле. Или устройство считало информацию прямо из вашего разума.

– Из моего разума?

– Почему нет? Если оно может проецировать голограммы, почему не может читать мысли?

Изабель хотела возразить, но слова застряли в горле. Брандт был прав – они ничего не знали о возможностях этой технологии. Всё, что показало устройство, могло быть манипуляцией. Ловушкой. Способом заставить её сделать что-то…

Что?

Она вспомнила слова голограммы. «Найди корабль… активный… глубже в скоплении». Устройство – или то, что им управляло – хотело, чтобы они шли дальше. Глубже в Некрополь. К чему-то, что там ждало.

– МОРФЕЙ, – позвала она. – Ты проанализировал сообщение?

– Да. Голограмма предоставила несколько конкретных указаний. Первое: код доступа к архиву устройства – последовательность «спираль, линия, спираль». Второе: информация о некоем «активном корабле» в глубине скопления. Третье: предупреждение о некоей угрозе, которая «стирает» цивилизации.

– Угроза, которая стирает, – повторила Танака. Она подошла к терминалу, начала просматривать запись. – Это связано с тем, что мы нашли на стенах корабля-ската. Изображение расширяющейся пустоты, пожирающей звёзды.

– Связано или создано, чтобы связаться, – мрачно заметил Брандт.

– Командор, – Изабель повернулась к нему. – Я понимаю вашу осторожность. И я согласна – мы должны быть внимательны. Но если всё это правда… если действительно существует угроза такого масштаба…

– То что? Мы побежим искать «активный корабль» по указке устройства, которому не доверяем?

– Мы проверим информацию. Осторожно. С соблюдением всех протоколов. – Изабель выдержала его взгляд. – Это наша миссия, командор. Исследование. Поиск ответов. Мы не можем игнорировать данные только потому, что они получены необычным способом.

Брандт молчал, его челюсти были сжаты.

– А если это ловушка?

– Тогда мы узнаем. И примем меры.

– Когда будет поздно.

– Возможно. – Изабель не стала спорить. – Но альтернатива – сидеть на корабле и ничего не делать. А это точно не приблизит нас к пониманию того, что здесь происходит.

Брандт смотрел на неё долго – целую минуту, может быть, дольше. Потом его плечи едва заметно опустились.

– Хорошо. Но с условиями.

– Какими?

– Первое: артефакт изолируется полностью. Никаких больше экспериментов, пока мы не поймём, с чем имеем дело. Второе: любые экспедиции в глубину Некрополя – только с усиленной охраной. Третье: если ещё раз произойдёт что-то подобное – мы уничтожаем устройство. Без обсуждений.

Изабель хотела возразить против первого условия, но прикусила язык. Брандт шёл на компромисс – редкость для человека с его характером. Давить дальше означало потерять и это.

– Согласна.

– Тогда я отдаю приказ о полной изоляции карантинной зоны. Никто не входит без моего разрешения.

– И моего, – добавила Изабель.

– И вашего, – неохотно согласился он.

Когда Брандт ушёл, забрав с собой охранников и оставив за дверью вооружённый пост, Изабель позволила себе осесть на ближайший стул.

Руки дрожали. Только сейчас, когда напряжение спало, она осознала, насколько потрясена.

Мама. Она видела маму. Слышала её голос. Получила от неё послание – через шестьдесят лет после исчезновения, через бездну времени и пространства.

Или не от неё?

Брандт был прав – это могла быть симуляция. Ловушка, использующая самые глубокие чувства, самые потаённые надежды. Инопланетный разум, играющий на человеческих эмоциях ради каких-то своих целей.

Но…

«Солнышко».

Это слово было личным. Интимным. Ни в каких архивах его быть не могло – Изабель была уверена. Мама использовала его только дома, только наедине с ней. Даже отец – французский инженер, с которым Цзинь развелась, когда Изабель было три года – не знал этого прозвища.

Если устройство действительно считало это из её разума… значит, оно обладало способностями, которые даже представить было страшно. А если не считало… значит, голограмма каким-то образом содержала реальную информацию от матери.

Оба варианта были пугающими. Но второй – второй давал надежду.

– Доктор Шань?

Она подняла голову. Танака стояла рядом, в руках – стакан воды.

– Спасибо. – Изабель приняла стакан, сделала глоток. Вода была прохладной, с металлическим привкусом корабельной рециркуляции.

– Я… – Танака помедлила. – Я проанализировала сигнал, который испускало устройство во время проекции. Там было что-то ещё. Помимо голограммы.

– Что?

– Поток данных. Массивный – терабайты информации за несколько минут. Он шёл параллельно с голографической передачей, на другой частоте.

– Куда он шёл?

Танака покачала головой.

– Не «куда» – «откуда». Устройство не передавало данные. Оно их принимало.

Изабель нахмурилась.

– Откуда?

– Не знаю. Источник находился вне корабля. Где-то в Некрополе. – Танака вывела на планшет диаграмму. – Я попыталась триангулировать направление. Сигнал шёл… отсюда.

Она указала на точку в глубине скопления мёртвых кораблей.

– Это примерно в тридцати километрах от нашей текущей позиции. Там несколько крупных объектов, которые мы ещё не каталогизировали подробно.

– Активный корабль, – прошептала Изабель. – То, о чём говорила… то, о чём говорила голограмма.

– Возможно. Если там действительно есть функционирующее устройство, способное передавать данные на таком расстоянии…

– То мы должны его найти.

Танака посмотрела на неё с сомнением.

– Брандт только что приказал изолировать артефакт и ограничить экспедиции.

– Он приказал усилить охрану. Не отменить исследования. – Изабель встала. Слабость отступала, уступая место привычной решимости. – Мы отправляемся, как планировали. Только цель меняется. Вместо корабля 2156 – исследуем источник сигнала.

– А обломок «Авроры»?

Изабель помолчала. Обломок корабля её матери. Ещё одна нить, ведущая в прошлое.

– Он подождёт, – сказала она наконец. – Сначала – активный источник. Это приоритет.

Тридцать пять лет назад Марсианский университет, кампус Олимп

– Шань! Изабель Шань!

Она обернулась, услышав своё имя. По коридору университета к ней спешил профессор Карим – седовласый египтянин с орлиным носом и проницательными глазами, один из ведущих ксеноархеологов своего поколения. Он руководил её диссертационным исследованием уже третий год, и за это время Изабель научилась распознавать его настроения по походке. Сейчас профессор почти бежал – значит, случилось что-то важное.

– Профессор? – она остановилась, придерживая стопку планшетов с данными.

– У меня для тебя новость, – Карим был запыхан, но улыбался. – Комитет одобрил твою заявку.

– Какую заявку?

– На участие в экспедиции к Сатурну. Раскопки на Энцеладе.

Изабель застыла. Энцелад. Луна Сатурна, под ледяной коркой которой скрывался океан – и, возможно, следы древней жизни. Она подавала заявку полгода назад, не особенно надеясь на успех – конкурс был огромный, желающих – сотни.

– Вы… вы уверены?

– Абсолютно. – Карим положил руку ей на плечо. – Ты заслужила это, Изабель. Твоя работа по систематизации марсианских артефактов – одна из лучших, что я видел за тридцать лет преподавания.

– Но… там же были кандидаты с большим опытом. Доктор Ли, например.

– Доктор Ли – отличный специалист. Но ему не хватает того, что есть у тебя.

– Чего?

Карим посмотрел на неё – долгим, оценивающим взглядом.

– Твоя мать была гениальной исследовательницей. Она видела связи там, где другие видели хаос. Паттерны там, где другие видели случайность.

Изабель вздрогнула. Те же слова. Те же самые слова, которые мама говорила ей сорок… нет, уже шесть лет назад, перед последним отлётом.

– Ты унаследовала этот дар, – продолжал Карим. – Я видел, как ты работаешь с артефактами. Как смотришь на них. Ты не просто каталогизируешь – ты понимаешь. Чувствуешь контекст. Улавливаешь смыслы, которые ускользают от других.

– Я просто… внимательная.

– Нет. Ты – особенная. – Карим улыбнулся. – Не спорь с профессором, Шань. Принимай комплимент и готовься к экспедиции. Отлёт через три месяца.

Он ушёл, оставив Изабель стоять посреди коридора. Вокруг сновали студенты, преподаватели, технический персонал – обычная суета университетской жизни. Но она не замечала их.

Она думала о маме. О женщине, которая ушла искать ответы и никогда не вернулась. О голосе, который говорил «солнышко» и обещал подарок с края Вселенной.

«Ты видишь связи там, где другие видят хаос».

Может быть, именно это мама и оставила ей в наследство. Не подарок – дар. Способность видеть невидимое, понимать непонятное, находить смысл в бессмыслице.

Изабель сжала планшеты крепче и пошла дальше по коридору. Впереди была экспедиция. Энцелад. И, может быть, ответы на вопросы, которые она боялась задавать.

Настоящее время Исследовательское судно «Реквием», командный мостик

– Вы понимаете, о чём просите?

Капитан Воронов сидел в своём кресле, глядя на Изабель с выражением усталого скептицизма. Рядом стоял Брандт – мрачнее тучи, руки скрещены на груди.

– Я понимаю, – ответила Изабель. – И я не прошу – я информирую о планах научной группы.

– Научная группа хочет отправиться к неисследованному объекту в глубине Некрополя на основании… чего? Сигнала от устройства, которое только что показало вам призрак вашей мёртвой матери?

Изабель стиснула зубы. Воронов умел формулировать вещи так, что они звучали максимально нелепо.

– На основании зафиксированного потока данных, – сказала она, стараясь сохранять спокойствие. – Устройство принимало информацию извне. Источник – в тридцати километрах от нас. Если там есть функционирующая технология, это может быть ключом к пониманию всего Некрополя.

– Или ловушкой, – вставил Брандт.

– Эту возможность мы тоже учитываем. Поэтому экспедиция пойдёт с усиленной охраной и полным комплектом аварийного оборудования.

Воронов потёр подбородок. Он выглядел усталым – круги под глазами, щетина на щеках. Очевидно, капитан спал не больше, чем сама Изабель.

– Сколько человек?

– Восемь. Четверо учёных, четверо охраны.

– Время миссии?

– Шесть часов максимум. Если не найдём ничего за это время – возвращаемся.

Воронов обменялся взглядом с Брандтом. Командор едва заметно покачал головой – он был против, это было очевидно. Но окончательное решение принимал капитан.

– Хорошо, – сказал Воронов наконец. – Но с дополнительными условиями. Во-первых, постоянная связь с «Реквиемом». Любой обрыв – немедленное возвращение. Во-вторых, никаких активаций чужих устройств без моего прямого разрешения. В-третьих… – он помедлил. – Доктор Шань, вы лично не участвуете.

– Что?

– Вы слишком эмоционально вовлечены. То, что произошло в карантинном отсеке… вы не в состоянии принимать объективные решения.

– Капитан, с уважением…

– Это не обсуждается. – Голос Воронова стал жёстче. – Я понимаю ваши чувства. Но я отвечаю за безопасность всего экипажа. И я не могу позволить, чтобы руководитель научной группы принимала решения под влиянием… призрака.

Изабель хотела возразить, но поймала взгляд Танаки, стоявшей у входа на мостик. Нейролингвист едва заметно покачала головой – не спорь, не сейчас.

– Хорошо, – сказала Изабель после долгой паузы. – Но я хочу быть на связи. Каждую минуту.

– Это можно устроить.

Шаттл «Харон-2» отошёл от «Реквиема» через два часа.

Изабель наблюдала за стартом с мостика, стоя у обзорного экрана. Маленький корабль быстро превратился в точку, затем в ничто – поглощённый бесконечным полем мёртвых кораблей.

На борту были Танака, Паркер, двое младших научных сотрудников и четверо бойцов Брандта под командованием сержанта Рейеса. Восемь человек, отправившихся в неизвестность по следу сигнала, который мог быть чем угодно.

– Связь установлена, – доложил оператор. – Телеметрия в норме.

– Выведи на экран, – приказала Изабель.

Изображение с камер шаттла заполнило боковой монитор. Некрополь раскинулся перед ними – бесконечная панорама мёртвых кораблей, освещённых тусклым светом далёкого солнца. Шаттл двигался между ними осторожно, как лодка среди рифов.

– «Реквием», докладывает «Харон-2», – голос Танаки в динамиках. – Приближаемся к целевой зоне. Расстояние – двадцать два километра.

– Понял, «Харон-2». Продолжайте движение.

Изабель смотрела на экран, не в силах оторваться. Она должна была быть там. Должна была сама увидеть источник сигнала, сама прикоснуться к технологии, которая – возможно – содержала ответы на вопросы её жизни.

Но Воронов был прав. Она была слишком вовлечена. Слишком хотела верить, что голограмма была настоящей. Что мама каким-то образом выжила, сохранилась, передала ей послание через бездну лет.

Это было опасно. Для неё. Для экипажа. Для всей миссии.

– Капитан, – голос оператора прервал её размышления. – Фиксирую аномалию.

– Какую?

– Электромагнитную. Источник – в направлении движения шаттла. Интенсивность растёт.

Воронов подошёл к терминалу.

– МОРФЕЙ, анализ.

– Сигнал соответствует тому, что мы зафиксировали при активации артефакта. Та же частота, та же модуляция. Источник – объект в тридцати километрах от «Реквиема». Шаттл приближается к нему.

– Танака, слышала? – Изабель активировала канал связи.

– Да. Мы тоже фиксируем. – Голос нейролингвиста был возбуждённым. – Сигнал усиливается с каждым километром. Что-то там определённо активно.

– Будьте осторожны.

– Понимаю.

Минуты тянулись медленно. Шаттл продвигался всё глубже в Некрополь, мимо кораблей-гигантов и обломков-карликов. На экране мелькали формы, которые человеческий разум не был создан воспринимать: спирали, многогранники, фракталы, структуры, бросающие вызов евклидовой геометрии.

– Расстояние пять километров, – доложила Танака. – Визуальный контакт.

Изображение на экране сместилось, камера навелась на новый объект.

Изабель затаила дыхание.

Корабль – если это был корабль – не походил ни на что из виденного ранее. Он был… живым. Нет, не живым в буквальном смысле – но казался таковым. Органические формы, плавные линии, поверхность, которая будто дышала, пульсировала слабым светом.

И этот свет – Изабель узнала его. Тот же ритм, та же интенсивность, что у цилиндра в карантинном отсеке.

– Боже мой, – прошептал кто-то на мостике.

– МОРФЕЙ, данные по объекту? – голос Воронова был напряжённым.

– Сканирую. Объект не каталогизирован ранее. Размеры: приблизительно два километра в длину, восемьсот метров в ширину. Материал корпуса: неопределён, не соответствует известным образцам. Внутренняя структура: сложная, множественные полости различной конфигурации. И… – пауза. – Признаки активности. Энергетическое излучение из нескольких точек корпуса.

– Он работает, – выдохнула Изабель. – После миллионов лет – он всё ещё работает.

– Возраст подтверждён? – спросил Воронов.

– Предварительная оценка на основе состояния материала: от двух до трёх миллионов лет. Точнее определить невозможно без прямых образцов.

Три миллиона лет. Когда этот корабль был построен, на Земле ещё не существовало рода Homo. Первые австралопитеки только начинали осваивать прямохождение. А эта машина уже летела к этой точке пространства, неся свои секреты.

– «Харон-2», – Воронов взял управление связью. – Держите дистанцию. Не приближайтесь без команды.

– Понял, «Реквием», – ответил Рейес. – Зависаем на текущей позиции.

На экране корабль-левиафан медленно вращался – или казалось, что вращался. Его поверхность переливалась светом, и в этих переливах Изабель чудились паттерны: спирали, линии, геометрические формы. Тот же язык, что на всех кораблях Некрополя. Но здесь он был ярче, отчётливее, живее.

– Фиксирую новый сигнал, – голос Танаки дрогнул. – Направленная передача. Он… он пытается связаться с нами.

– С вами конкретно?

– Не знаю. Сигнал широкополосный, но… подождите. – Пауза. – МОРФЕЙ, ты это видишь?

– Да. Сигнал содержит структурированные данные. Формат… совпадает с тем, что мы экстрагировали из дисков на корабле-скате.

– Он использует тот же язык, – поняла Изабель. – Тот же код. Он пытается говорить на языке, который мы уже частично знаем.

– Или на языке, который знают все, – добавила Танака. – Универсальный маркер. Тот символ, который мы нашли на всех кораблях. Он в начале каждого пакета данных.

Универсальный язык беженцев. Язык тех, кто бежал от чего-то настолько ужасного, что тысячи цивилизаций объединились в своём страхе.

– Мы можем расшифровать? – спросил Воронов.

– Не в реальном времени. Слишком много данных, слишком мало контекста. Но если записать…

– Записывай всё. – Изабель подошла к терминалу связи. – Танака, ты слышишь? Пассивная запись. Никаких ответных сигналов без моей команды.

– Поняла.

Минуты шли. Данные текли – бесконечным потоком, заполняя буферы памяти «Реквиема». Корабль-левиафан продолжал свою передачу, словно терпеливый учитель, повторяющий урок для непонятливого ученика.

А потом – изменение.

– Визуальная аномалия, – голос Рейеса был напряжённым. – Что-то происходит на корпусе.

Изабель впилась взглядом в экран. Поверхность корабля-левиафана менялась – часть обшивки отходила в сторону, открывая… проход. Вход. Приглашение.

– Он открывается, – прошептала Танака. – Он приглашает нас внутрь.

Тишина на мостике была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

– Никто никуда не входит, – отрезал Воронов. – Возвращайтесь. Немедленно.

– Капитан, – Изабель повернулась к нему. – Это может быть единственный шанс…

– Шанс на что? Войти в инопланетную ловушку?

– Шанс получить ответы. Шанс понять, почему эти корабли здесь. Что убило их экипажи. Что угрожает…

– Доктор Шань, – голос Воронова стал ледяным. – Я уже сказал: никаких активаций чужих устройств без моего разрешения. Открытый проход – это приглашение. Мы не знаем, кто приглашает и зачем.

– Мы не узнаем, если не войдём.

– И не узнаем, если погибнем внутри.

Они стояли друг напротив друга – капитан и учёный, осторожность и любопытство, страх и надежда. Конфликт, который определял всю историю человеческих исследований.

– Компромисс, – сказала Изабель наконец. – Дрон. Отправим внутрь автономный дрон. Никакого риска для людей, но мы получим данные.

Воронов обдумал предложение.

– Рейес, – он активировал связь. – У вас есть разведывательный дрон на борту?

– Так точно, капитан. Стандартный комплект.

– Подготовьте его к запуску. Цель – исследование внутреннего пространства объекта. Глубина проникновения – не более ста метров. Постоянная трансляция.

– Понял.

Изабель выдохнула. Это было не то, чего она хотела, но лучше, чем ничего.

Через несколько минут дрон – небольшой аппарат с камерами, датчиками и микрореактивными двигателями – отделился от шаттла и направился к открытому проходу в корпусе корабля-левиафана.

Изображение с его камер появилось на отдельном экране мостика. Сначала – внешняя поверхность, та же пульсирующая структура, что была видна издалека. Потом – край прохода, гладкие стены, уходящие вглубь. И наконец – внутренний коридор.

Он был огромным – десятки метров в высоту и ширину, словно предназначенный для существ размером с дом. Стены покрывали те же узоры, что и снаружи, но здесь они светились ярче, образуя сложные композиции. Пол был не плоским, а волнистым, с выступами и углублениями, назначение которых оставалось загадкой.

И – свет. Мягкий, рассеянный свет, исходящий, казалось, отовсюду сразу. Не было видимых источников – просто само пространство светилось.

– Фиксирую атмосферу, – доложил МОРФЕЙ. – Внутри прохода – газовая среда. Азот, кислород, следы инертных газов. Пригодна для дыхания человеком.

– Атмосфера? – Воронов нахмурился. – После миллионов лет?

– Системы жизнеобеспечения, очевидно, всё ещё функционируют. Или были активированы при нашем приближении.

Дрон двигался дальше, углубляясь в коридор. Пятьдесят метров. Семьдесят. Девяносто.

– Приближаюсь к пределу разрешённой глубины, – передал Рейес.

– Стой, – приказал Воронов. – Вращение на месте. Зафиксируй всё, что видишь.

Дрон остановился, начал медленное вращение. Камеры фиксировали детали: узоры на стенах, структуру потолка, форму пола. И – в дальнем конце коридора, на границе видимости – нечто иное.

Фигура.

– Там что-то есть, – голос Танаки дрогнул. – Вы видите?

Изабель видела. Силуэт в конце коридора – неясный, размытый расстоянием и недостаточным освещением, но определённо не часть стены. Что-то отдельное. Что-то… стоящее?

– МОРФЕЙ, можешь увеличить?

– Пытаюсь. Разрешение на пределе. – Изображение дёрнулось, увеличилось. Детали проступили чётче.

Существо. Не человек. Не те создания, что лежали мёртвыми на корабле-скате. Что-то третье – высокое, тонкое, с формами, которые казались одновременно органическими и механическими.

И оно двигалось. Медленно, плавно – шло к дрону.

– Отзывай! – крикнул Брандт. – Отзывай дрон! Сейчас же!

– Отмена команды, – Изабель перехватила контроль. – Рейес, держи позицию.

– Доктор Шань, – голос Воронова был как лёд. – Вы превышаете свои полномочия.

– Капитан, посмотрите. – Она указала на экран. – Это может быть единственный контакт с живым разумом за всю историю человечества. Мы не можем убежать сейчас.

Существо приближалось. Его движения были… грациозными? Да, именно так. Несмотря на чуждость форм, в них была плавность, гармония. Оно не спешило, не угрожало – просто шло.

На расстоянии двадцати метров от дрона оно остановилось.

И тогда Изабель услышала голос.

Не через динамики связи – через что-то иное. Голос, который звучал прямо в голове, минуя уши. Голос, который говорил на языке, которого она не знала, но каким-то образом понимала.

«Вы пришли. Наконец. Мы ждали так долго».

– Вы слышали это? – Изабель оглянулась на остальных. Лица на мостике были растерянными, испуганными.

– Что именно? – спросил Воронов.

– Голос. В голове. Он говорил…

– Я ничего не слышал, – капитан покачал головой. – Танака?

– Тоже ничего, – голос нейролингвиста из динамика был напряжённым. – Но… я что-то почувствовала. Давление? Присутствие? Сложно описать.

Изабель снова посмотрела на экран. Существо стояло неподвижно, словно ожидая. Его форма была чётче теперь – высокое, около трёх метров, с вытянутым торсом и множественными тонкими конечностями. Голова – если это была голова – представляла собой сферу с несколькими светящимися точками, которые могли быть глазами.

Или чем-то совсем иным.

«Вы слышите меня, – снова голос, теперь тише, мягче. – Одна из вас слышит. Та, что несёт память».

Память. Изабель вспомнила слова голограммы – слова матери, или того, что притворялось матерью: «Память можно сохранить. Если знать как».

– Кто ты? – произнесла она вслух. – Что это за место?

«Я – тот, кто хранит. Это место – последнее убежище. Для всех, кто бежал. Для всех, кто помнит».

– Бежал от чего?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

«От конца. От забвения. От тех, кто стирает».

Те, кто стирает. То же самое, что говорила голограмма. То же предупреждение, тот же страх.

– Доктор Шань, – голос Воронова был напряжённым. – С кем вы разговариваете?

– С ним. – Она указала на экран. – Он… он говорит со мной. Телепатически, или как-то иначе – не знаю. Но я слышу его.

– Это может быть манипуляцией…

– Возможно. Но он отвечает на вопросы. Реальные ответы, не шаблоны.

Изабель снова сосредоточилась на контакте.

– Что случилось с теми, кто был на других кораблях? С теми, чьи тела мы нашли?

«Они пришли. Как и вы. Искали убежища. Но убежище не спасает от того, что уже внутри».

– Внутри чего?

«Внутри памяти. Внутри Вселенной. Стиратели не приходят извне – они приходят из самой ткани реальности. Когда разум становится слишком ярким, слишком громким – они замечают. И приходят. И стирают».

Изабель почувствовала, как холодок пробежал по спине. Что-то в этих словах – в их спокойствии, в их неизбежности – было ужаснее любой явной угрозы.

– Можно ли спастись?

«Можно. Некоторые спаслись. Мы – спаслись. Но цена… цена высока».

– Какая цена?

Существо на экране сделало движение – жест, который Изабель интерпретировала как печаль или сожаление.

«Стать тем, что нельзя стереть. Стать частью памяти, а не носителем памяти. Это… – пауза. – Это похоже на смерть. Но это не смерть».

Изабель вспомнила голограмму матери. «Я – часть чего-то большего. Памяти всех, кто приходил до нас».

– Моя мать… Цзинь Шань… она тоже здесь? Она тоже стала частью этой… памяти?

Долгое молчание. Существо стояло неподвижно, его светящиеся точки-глаза, казалось, изучали что-то невидимое.

«Та, кого ты ищешь, пришла давно. По меркам твоего вида – давно. Она нашла нас. Нашла знание. И сделала выбор».

– Какой выбор?

«Остаться. Чтобы передать знание тем, кто придёт после. Тебе».

Изабель почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Мама. Всё это время – шестьдесят лет – она была здесь. Ждала. Хранила информацию, которую хотела передать дочери.

– Я хочу увидеть её, – сказала она. – Я хочу поговорить с ней.

«Это возможно. Но не сейчас. Не так. Ты должна сначала понять. Должна подготовиться. Знание, которое мы храним – оно тяжёлое. Оно меняет. Тех, кто не готов – оно ломает».

– Я готова.

«Нет. – Голос был мягким, но непреклонным. – Ты ещё не готова. Но скоро будешь. Возьми то, что мы дали. Прочитай. Пойми. И тогда – возвращайся».

Существо отступило на шаг. Потом ещё на один. Свет в коридоре начал меркнуть.

«Мы будем ждать. Мы всегда ждём».

Связь оборвалась – внезапно, полностью. Изабель осталась стоять посреди мостика, глядя на экран, где существо медленно растворялось в темноте.

– Что произошло? – голос Воронова казался далёким. – Доктор Шань, что оно сказало?

Изабель не ответила. Она смотрела на экран, где проход в корпусе корабля-левиафана медленно закрывался – плавно, без звука, как будто никогда и не был открыт.

«Возьми то, что мы дали».

Дали что? Когда?

И тогда она поняла. Диски. Цилиндр. Всё, что они нашли на корабле-скате – это было не случайностью. Это было оставлено для них. Для неё.

Инструкции. Предупреждения. Знание.

– МОРФЕЙ, – сказала она. – Код доступа к архиву цилиндра. Последовательность «спираль, линия, спираль». Применить.

– Обрабатываю запрос… – пауза. – Успешно. Архив разблокирован. Обнаружено более семидесяти терабайт данных. Начинаю индексацию.

Семьдесят терабайт. Целая библиотека, оставленная для тех, кто придёт после.

Для неё.

Через два часа шаттл вернулся на «Реквием».

Танака и остальные члены экспедиции выглядели потрясёнными – бледные лица, дрожащие руки. То, что они видели, то, что чувствовали – даже без телепатического контакта – выбило их из равновесия.

Изабель встретила их в ангаре.

– Данные? – это было первое, что она спросила.

– Всё записано, – Танака протянула ей накопитель. – Часы передачи. Терабайты информации. Мы… мы даже не представляем, что там.

– Узнаем.

– Доктор Шань… – Танака помедлила. – То существо… вы действительно с ним говорили?

– Да.

– Что оно сказало?

Изабель посмотрела на нейролингвиста. Маленькая японка – одна из лучших специалистов по расшифровке языков – стояла перед ней, ожидая ответа. Ответа, который изменит всё.

– Оно сказало, что мы в опасности. Все мы. Вся человеческая цивилизация. – Изабель сделала паузу. – Оно сказало, что существует нечто, что стирает разумную жизнь. Периодически. Циклически. И этот цикл скоро начнётся снова.

Танака побледнела ещё сильнее.

– И… и оно сказало, как спастись?

– Оно сказало, что ответы – в данных, которые нам оставили. – Изабель посмотрела на накопитель в своей руке. – Нам нужно расшифровать их. Понять. И тогда, может быть, мы найдём способ.

– Может быть?

– Это всё, что у нас есть.

Совещание собрали через час – Воронов, Брандт, ведущие специалисты. Изабель стояла перед ними, чувствуя тяжесть взглядов.

– Итак, – начал Воронов, когда все расселись. – Давайте подведём итоги. За последние сутки мы активировали инопланетное устройство, которое показало голограмму погибшего члена экипажа прошлой экспедиции. Мы обнаружили функционирующий корабль возрастом в миллионы лет. Мы установили контакт с… чем-то… что утверждает, что хранит память мёртвых цивилизаций. И это «что-то» заявляет, что всему человечеству грозит уничтожение.

Он обвёл взглядом присутствующих.

– Я правильно изложил ситуацию?

– В общих чертах – да, – ответила Изабель.

– Прекрасно. – Воронов откинулся в кресле. – И что вы предлагаете делать с этой информацией?

– Изучать её. – Изабель указала на экран, где отображалась структура разблокированного архива. – У нас есть доступ к данным, которые копились миллионы лет. Записи тысяч цивилизаций. Если угроза реальна – там есть информация о ней. И, возможно, способы защиты.

– Если угроза реальна, – повторил Брандт. – А если нет? Если это всё – манипуляция? Способ заставить нас делать то, что хочет это… существо?

– Зачем? – спросила Изабель. – Какой смысл манипулировать нами? Мы – одна экспедиция, один корабль. Если эта сущность хотела бы причинить нам вред – она могла бы сделать это напрямую. Вместо этого она даёт нам информацию.

– Информация может быть оружием, – возразил Брандт. – Ложная информация, ведущая в ловушку. Или правдивая, но неполная – подталкивающая к определённым действиям.

– Это возможно. Но единственный способ узнать – проанализировать данные.

Спор продолжался – полчаса, час. Брандт настаивал на осторожности, Изабель – на необходимости изучения, Танака поддерживала обе стороны в зависимости от аргументов. Воронов слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику.

Наконец он поднял руку.

– Достаточно. – Голос капитана прервал очередной обмен репликами. – Я принял решение.

Все замолчали.

– Мы продолжаем исследования, – сказал Воронов. – Данные из архива будут изучаться научной группой под руководством доктора Шань. Но – с ограничениями.

– Какими?

– Первое: никаких новых контактов с существом без моего прямого разрешения. Мы собираем информацию пассивно, не провоцируем дальнейшее взаимодействие.

Изабель кивнула. Это было приемлемо.

– Второе: параллельно с изучением данных мы готовим корабль к возможному экстренному отлёту. Если ситуация станет угрожающей – мы уходим. Немедленно.

– Понял, – сказал Брандт.

– Третье… – Воронов помедлил. – Командор Брандт, я хочу, чтобы артефакт из карантинного отсека – цилиндр – был помещён под особое наблюдение. Любая активность, любое изменение – докладывать немедленно.

– Сделаю.

– Хорошо. – Воронов встал. – Совещание окончено. Приступайте к работе.

Люди начали расходиться. Изабель осталась сидеть, глядя на экран с данными архива. Семьдесят терабайт. Библиотека мёртвых цивилизаций. Записи тех, кто бежал от чего-то настолько ужасного, что не смог найти слов для описания.

«Те, кто стирает».

Она найдёт эти слова. Найдёт описание угрозы. Найдёт способ спастись.

Ради матери. Ради человечества. Ради себя.

– Доктор Шань, – голос Брандта заставил её вздрогнуть. Она обернулась – командор стоял у двери, глядя на неё тяжёлым взглядом.

– Да?

– Одна вещь не даёт мне покоя. – Он подошёл ближе. – Существо в том корабле – оно говорило, что ваша мать сделала выбор. Осталась. Стала частью их… памяти.

– И что?

– Как она могла сделать этот выбор, если погибла шестьдесят лет назад? До того, как мы вообще узнали о Некрополе?

Изабель застыла. Она не думала об этом. Не успела – слишком много информации, слишком много эмоций.

– Я… я не знаю.

– Именно. – Брандт наклонился ближе. – Либо ваша мать знала об этом месте задолго до официального открытия. Либо информация о её «выборе» – ложь. Либо… – он не закончил.

– Либо что?

– Либо время здесь работает иначе. – Брандт выпрямился. – И это пугает меня больше всего остального.

Он ушёл, оставив Изабель наедине с вопросами, на которые у неё не было ответов.

В ту ночь – снова условную, отмеренную корабельными часами – Изабель не спала.

Она сидела в своей каюте, перед экраном, на котором медленно текли данные из архива. Символы, которые она не понимала. Структуры, которые не могла интерпретировать. Голоса мёртвых цивилизаций, говорящих на языках, которые никто больше не помнил.

И среди всего этого – образ матери. Голограмма, говорившая «солнышко». Предупреждение о тех, кто стирает.

Она достала фотографию из тумбочки – ту самую, что висела на стене всё время полёта. Цзинь Шань, тридцать шесть лет, на фоне марсианских раскопок. Глаза, которые видели сквозь объектив, сквозь время.

«Ты видишь связи там, где другие видят хаос».

Мама знала. Каким-то образом – знала. Знала об этом месте, об этой угрозе, о судьбе, которая ждала её и её дочь.

И она ушла всё равно. Ушла искать ответы, даже зная, что может не вернуться.

Изабель положила фотографию рядом с клавиатурой и вернулась к данным.

Семьдесят терабайт. Тысячи голосов. Миллионы лет.

Где-то среди всего этого – ключ к спасению. Или к пониманию того, почему спасение невозможно.

Она найдёт его.

Чего бы это ни стоило.