Читать книгу Армейский народный академик - - Страница 1

С какого момента начинается становление человека? Скорее всего, но не берусь спорить, с момента чего-то значимого в твоей жизни или череды памятных событий. Момент начала моего становления произошел тогда, когда я висел на тынообразном заборе, отделяющем территорию детского дома от нашего, зацепившись новым, только что купленным и в первый раз одетым пальто. Я не помню точной даты того исторического момента, но это произошло где-то в третьем классе школы. Это период перехода на новые – «хрущевские» деньги, когда моя мама – ночная няня в этом детском доме пыталась на двадцать семь рублей в месяц прокормить и одеть нас – троих детей. Этому предшествовала череда событий, круто меняющих мое совершенно безоблачное детство. Начиная с того момента, когда мой отец – герой войны, защищаясь, лишил жизни матерого, спасенного от расстрела «бериевской» амнистией и осевшего в деревне уголовника, присвоившего себе полное имя всесоюзного старосты – Михаила Ивановича Калинина. Исход этого был предопределен, вопрос заключался только в том – когда? где? и кто? Пытавшийся поставить на колени деревню Миша Калинин был многократно и жестоко бит до крайности прямым в отношениях моим отцом, только что вернувшимся с войны. Остальные старались с уголовником не связываться. Правда, в соседском доме, как память о том времени, до сих пор потолок возле печки зашит листом жести, куда ушел выстрел из дробовика Миши Калинина, пришедшего наводить порядок у двух празднующих победу фронтовиков. На счастье победителей, один из них – Николай Сафронович Ильин, ростом метр с кепкой, всю войну прошел во фронтовой разведке, вернулся с семью боевыми наградами и еще не успел растерять боевых навыков. Его прыжок из сидячего положения со стула спас им жизнь. Для нас же – детей моего возраста, дядя Миша был приветливым, добрым дядей, угощавшим конфетами. Это было правдой, ненавидя род человеческий, детей он из него выделял и любил. И этот факт был причиной того, что трагические события произошли в шестидесятом году, а не раньше. По крайней мере, его откровения «на мушке держал, да детей пожалел» под сомнение никто не ставил.

Моего отца, необузданно-прямого, называвшего вещи своими именами, а дураков – дураками, судьба как-то, до определенного времени, баловала. Всю войну прошел без ранения, единственный спасшийся из экипажа потопленного торпедного катера. К сожалению, любовь к «народному» напитку могла не раз погубить его и, в конце концов, в сорок шесть лет сгубила, но все-таки до определенного момента ему сильно везло. Даже на замечание «Вы пьяны» отец, оскорбившийся и ударивший поздравляющего его с наградой – Орденом Красного знамени – комиссара флота, был спасен резолюцией, наложенной на рапорте мудрым командующим флотом: «Матросов судить – с кем воевать будем?» (записано со слов друга и сослуживца отца, моего директора школы Лапина С. П.). Слава богу, в тот момент отец лишился лишь ордена, а не головы.

В любом случае, в долгом противостоянии фронтовика и уголовника произошло то, что должно было когда-то произойти. Вырвав из рук нападавшего кол, отец им же ударил и бил, вымещая всю накопившуюся ненависть. К несчастью, не сразу нашелся смельчак, который это прекратил, что могло если не изменить решения суда, то, по крайней мере, наказание облегчить. Сунувшийся гость уголовника – механик, парторг колхоза, улетел в канаву с переломанными ребрами, просто не замеченный отцом. Лишь позднее, подоспевший малого роста молодой бригадир решился броситься в ноги высокому широкоплечему гиганту, размахивавшему уже не колом, а двухметровым бревнышком. Нас, детей, от этого ужаса быстро спрятали у соседей, и, слава богу, никто из нас этого не видел. Но заявления односельчан «Спасибо, Иван, ты деревню спас» и их поддержка в суде Ивана не спасли. Этот факт сказался в дальнейшем при моем допуске после школы в академию Можайского и сестры, сдавшей в МГУ экзамены на два балла выше проходного, но на учебу не принятую по причине вдруг пошатнувшегося здоровья.

Но это в будущем, а с этого момента мир как-то сразу изменился. Не стало рядом любящего и любимого большого человека, в день зарплаты снимающего с подушки наволочку, чтобы в магазине набить ее конфетами, или приносящего по случаю завершения лесосплава ящики тогда не виданных помидоров и какие-то важные для меня подарки – фонарик, перочинный нож и другое. Не стало того, что оживляло обстановку в доме. Способный, но не имеющий в свое время возможности учиться, отец постоянно бегал в школу, чтобы показать учительнице решенную задачу другим способом, отличным от решения лучшей ученицы школы – собственной дочери. А как ждал радиопередачи на английском языке. Он буквально прыгал на скамейку, чтобы лучше слышать голос, несущийся из хрипящей тарелки-радио, и что-то говорил по-английски сам. Язык он учил во время войны за три месяца пребывания в США, где он был в составе команды, перегоняющей торпедные катера по ленд-лизу. А что могло быть радостнее совместной с отцом и, естественно, результативной рыбалки. Пропало не только это, пропали многочисленные «друзья», которые командами до двадцати человек заявлялись к хлебосольному с широкой, нараспашку, душой Ивану Николаевичу почти каждое воскресенье с двух номерных лесоучастков, где отец был механиком. Бабушка и мама сбивались с ног, принимая «гостей». А их поведение в дальнейшем по отношению к отцу, освобожденному досрочно, лично меня убедило – в жизни надеяться нужно только на себя.

После суда, на период отсутствия отца, я становился старшим из двух оставшихся в семье мужчин. Надо сказать, что родители всегда поощряли нашу детскую инициативную хозяйственную деятельность, поэтому всё, что нами добывалось, тут же показательно, в воспитательных целях, использовалось. Была ли то выловленная на удочку мелочь, грибы, ягоды или щавель, называемый у нас кислицей. Это радовало не только родителей и бабушку, но и самих добытчиков, уплетающих за обе щеки уху, щавелевый или грибной суп. С момента трагедии, случившейся памятной датой – первомайским праздником, такая деятельность стала иметь для меня другой смысл. Уже с июля мы с мамой вылезали из леса только для того, чтобы сдать в магазин грибы, получить деньги и отдохнуть.

Грибов, надо сказать, в нашем груздевом краю в тот период было много. Нам лениться было некогда, а мне, еще не достигшему восьмилетия мужчине, было в радость под похвалы грибников таскать не меньшую, чем у них корзину, чувствуя свою ответственность. Я был для своего возраста достаточно рослым, «в отца», но нагрузки не лучшим образом сказались на дальнейшем физическом развитии. По крайней мере, хочется думать, что средний рост и теперешняя квадратная фигура – результат того, не совсем легкого жизненного периода. Грибы были основным, но не единственным видом дополнительного дохода в семье. Любая эпизодическая доступная работа тоже не игнорировалась – окорка бревен и жердей, сбор и сдача сосновых шишек, макулатуры, металлолома, осиновой коры. К сожалению, в том возрасте я еще не справлялся с лошадью, как здорово это делал мой, на два года старше, лучший друг, чтобы постоянно и достойно мужчины работать на сенокосе, а не стоять на копне, как девчонка. К выше описанному добавилось и другое жизненно-важное событие – вынужденная продажа кормилицы-коровы. Через год после суда над отцом умерла и лучшая в мире бабушка – наша бабушка. Почему-то в памяти это связывается прежде всего с тем, что приходилось ходить с оторванными на одежде пуговицами, что бабушкой не допускалось.

Несмотря на трудовой позитив и успешную учебу в школе, всё-таки я был деревенским уличным мальчишкой, которого время от времени что-то толкало на необдуманные действия, выделявшие меня из круга своих сверстников. Были разбитые из рогатки окна бани, не очень любимого в деревне мужика, осужденного в войну за самострел и бывшего в наших детских глазах предателем, а также мелкие шалости, нарушавшие режим и покой находящегося по соседству детского дома и другое, что «ставило на уши» деревню и давало повод недоброжелателям заявлять с намеком на отца: «яблоко от яблони…». Как ни странно, но я плохо помню эти свои «подвиги», но почему-то очень хорошо, с подробностями, все это помнит и время от времени напоминает мой младший брат.

Так что именно в тот момент, когда я в новом пальто висел на заборе, не в состоянии освободиться самостоятельно, что-то во мне перевернулось. Наверное, той последней каплей в бесконечный убеждающе-воспитательный процесс моей мамы было предвосхищение ее реакции на порванное, только что с трудом купленное и в первый раз надетое пальто, и наконец-то, по-настоящему проснувшаяся во мне жалость. И если прежние словесные увещевания мамы по поводу моих подвигов видимого результата не имели, то именно картина предстоящего разноса заставила решить: «всё, хватит, детство кончилось, надо делать выбор».