Читать книгу Трикстер 1. Падение и возрождение - - Страница 1

Я всегда думал, что жизнь – это ритм, который можно держать под контролем. Как если бы ты дирижировал оркестром: чуть ускоришь – и музыка летит, чуть замедлишь – и она приобретает глубину. Я привык считать себя техником, мастером обмана, человеком, который знает, где спрятано зеркало, куда уходит дым, как навести зрителя на ложный след. Но были моменты, когда я забывал, что всё это – лишь трюк. Были вечера, когда сцена становилась для меня единственным настоящим местом в мире.

В тот вечер, за пару дней до трагедии, мы выступали на корпоративном празднике для одной из дочерних компаний гигантской корпорации «Дальмонт». Это был огромный холл с голографическим потолком, где медленно плыли туманности и вспыхивали далёкие звёзды. Воздух был пропитан запахом дорогого кофе, свежей выпечки и едва уловимого парфюма – ароматом успеха и больших денег.

Лиз была особенно красива в тот вечер. Она надела своё любимое тёмно-синее платье, которое подчёркивало цвет её глаз, и заплела волосы в элегантную косу. Во время подготовки она была сосредоточена и слегка взволнована.

– Чувствую, сегодня будет особенный вечер, – сказала она, проверяя микрофоны.

– Хорошо особенный или плохо особенный? – пошутил я.

– Посмотрим, – загадочно улыбнулась она.

Я стоял за кулисами, перебирая реквизит: идеально гладкие карты, которые словно сами ложились в руку, кольца из полированного металла, шарики из тонкого, почти невесомого стекла и комплект цифровых плат для наших самых сложных проекционных фокусов.

Лиз металась по сцене, как маленький вихрь. Она проверяла свет, настраивала чувствительность микрофонов, что-то шептала в гарнитуру техникам. Её движения были точными и уверенными – за три года совместной работы она научилась чувствовать сцену лучше многих профессионалов.

– Владимир, – позвала она меня, – посмотри на зал. Видишь мужчину в сером костюме, третий ряд слева?

Я незаметно выглянул из-за кулис. Важный менеджер средних лет, скептическое выражение лица, дорогие часы.

– Он будет самым трудным зрителем, – продолжила Лиз. – Начни с него трюк с угадыванием карты. Если он поверит, остальные пойдут следом.

– А женщина в красном? – кивнул я на элегантную даму в первом ряду.

– Романтик. Ей понравится фокус с цветами. И обязательно комплимент – она весь вечер поправляет причёску.

Лиз умела видеть людей насквозь за несколько секунд. Это был её особый талант, который делал наши выступления живыми и настоящими.

– Ты готов, волшебник? – спросила она, появившись из-за кулисы с планшетом в руках. Её серо-голубые глаза сияли знакомым азартом.

Я кивнул, пряча предстартовое волнение за привычной ухмылкой.

– Всегда, когда ты рядом, – ответил я.

Лиз подошла ближе, поправила мне воротник рубашки и встала на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку.

– Покажи им настоящее волшебство, – прошептала она.

– А ты будешь моей звездой-путеводителем, – ответил я, используя нашу старую шутку.

Лиз улыбнулась своей особой, чуть дерзкой улыбкой, которая всегда заставляла моё сердце биться чаще, и подмигнула.

– Тогда – время творить чудеса.

На сцене заиграла музыка – наша фирменная композиция, которую Лиз выбрала полгода назад. Голографические ленты закружились в воздухе, и началось наше представление. Я вышел под свет прожектора, сделал лёгкий поклон и почувствовал, как волнение уступает место знакомому, пьянящему ощущению контроля. Всё стало простым и ясным: только я, Лиз и сотни глаз, ждущих чуда.

Первый фокус был классическим – исчезновение карты. Я спустился в зал и попросил выбрать карту у того самого мужчины в сером костюме, о котором предупреждала Лиз. Он небрежно ткнул пальцем в карту, расписался на ней с таким видом, будто делает мне огромное одолжение. Пока он это делал, я краем глаза следил за Лиз. Она, изображая одну из организаторов, уже незаметно подала мне свой шёлковый платок – сигнал, что всё готово для следующей части трюка.

Когда карта исчезла из колоды, а я сделал вид, что теряюсь и не могу её найти, Лиз точно в нужный момент направила на меня дополнительный луч света. Карта появилась у меня за ухом – под общий взрыв смеха. Люди смеялись не потому, что удивились, а потому что сами стали частью этого маленького спектакля. Даже лицо скептика в сером костюме потеплело.

– Видите? – обратился я к залу, держа карту на ладони. – Магия не в том, чтобы что-то спрятать. Магия в том, чтобы показать людям то, что они не ожидали увидеть.

В зале раздались одобрительные возгласы. Лиз стояла у края сцены и едва заметно кивнула – её способ сказать "отлично, продолжай".

Потом пошёл сложный трюк с кольцами. Я соединял их в воздухе, а Лиз, уже открыто выйдя на сцену как моя ассистентка, ловко ловила ускользающие звенья, будто бы сама была волшебницей. Я видел, как она светится от азарта, как играет бровями, когда публика что-то шепчет о «магнитах» и «секретах». Она умела вовремя отвлечь взгляд публики, чтобы я мог провернуть свой главный трюк – с исчезающим шаром.

– Леди и джентльмены, – объявил я, – сейчас мы покажем вам фокус, который не каждый фокусник рискнёт повторить. Для этого мне понадобится помощь самого внимательного зрителя в зале.

Лиз тем временем незаметно сканировала аудиторию. Её взгляд остановился на молодой девушке из бухгалтерии, которая сидела с подругами и явно была в приподнятом настроении.

– Вы, девушка в жёлтом, – обратился я к ней, следуя подсказке Лиз. – Не могли бы вы помочь нам?

Девушка смущённо поднялась, и её подруги подтолкнули её вперёд. В тот момент, когда все следили за тем, как она идёт к сцене, Лиз ловко пронесла дубликат шарика через зал и незаметно подложила его девушке в сумочку.

Основной шарик я ловко спрятал в потайной карман рукава, пока зрители наблюдали за Лиз, которая изображала, что заколдовывает сферу специальными пассами.

– А теперь, – торжественно объявил я, – шар исчезнет отсюда… – я показал пустые руки, – и появится там, где его меньше всего ждут!

Девушка с изумлением обнаружила шарик у себя в сумке. Зал взорвался аплодисментами.

Но кульминацией номера всегда был наш коронный «обратный фокус». Лиз выходила в центр сцены. Я просил кого-то из зала передать ей личный предмет – обычно это был телефон или ключи от машины. В этот раз молодой человек из маркетингового отдела протянул свой дорогой смартфон.

Лиз взяла предмет, подошла ко мне и что-то шептала на ухо – якобы волшебное заклинание, а на самом деле очередную шутку, от которой я едва сдерживал улыбку:

– Если сейчас что-то пойдёт не так, мы можем просто убежать через чёрный ход, – прошептала она так, что только я мог услышать.

Публика замирала, когда я накрывал её большим шёлковым платком. И в тот же миг, под оглушительные аплодисменты и яркую вспышку света – Лиз знала, когда именно нажать кнопку, – платок падал на пустой пол. А через пару секунд Лиз появлялась в самом конце зала, у выхода, держа в руках тот самый смартфон и машущая зрителям.

Секрет был в скрытом люке в полу сцены и в том, что Лиз умела перемещаться под сценой быстрее, чем кто-либо мог предположить. Но для зрителей это была настоящая магия – девушка исчезла и телепортировалась на 50 метров за пару секунд.

В такие моменты мне казалось, что все вокруг – не зрители, а свидетели чего-то большего, чем просто шоу. Это был наш с Лиз ритуал, наш безмолвный язык, наш танец. После выступления мы уходили за кулисы, где Лиз всегда первой начинала смеяться:

– Видел глаза того босса в сером? Он, кажется, поверил, что я исчезла по-настоящему!

– А ты, кажется, и правда умеешь телепортироваться, – шутил я, чувствуя, как отступает усталость.

Она протягивала мне руку, и мы хлопались ладонями, как две идеально подогнанные части одного сложного механизма.

– Сегодня мы были особенно хороши, – сказала она, снимая туфли и массируя ступни.

– Это потому, что ты всегда чувствуешь зал лучше меня, – ответил я. – Ты как дирижёр оркестра, только твой оркестр – это зрители.

– А ты – как солист, который заставляет всех забыть о том, что происходит концерт, – улыбнулась она. – Люди просто живут в моменте.

Мы собирали реквизит, и я наблюдал, как она аккуратно складывает шёлковые платки, проверяет карты, протирает стеклянные шарики. В её движениях была любовь к нашему общему делу, уважение к каждой мелочи.

– Знаешь, – сказал я вдруг, – сегодня я понял, что хочу заниматься этим всю жизнь. С тобой.

Лиз подняла глаза, в которых мелькнуло что-то нежное и серьёзное одновременно.

– Всю жизнь – это долго, – тихо сказала она. – А вдруг я когда-нибудь разлюблю фокусы?

– Тогда мы будем заниматься тем, что полюбишь ты, – без колебаний ответил я.

Она молча подошла ко мне и обняла – крепко, по-настоящему.

– Я так тебя люблю, мой волшебник, – прошептала она.

В тот момент я был абсолютно счастлив. И не подозревал, что это последний раз.

Мы вышли из здания комплекса ближе к полуночи. Воздух был тёплым, но с привкусом озона – над городом собиралась очередная гроза. Дроны-курьеры бесшумно сновали над улицами, их навигационные огоньки отражались в лужах, а неоновые вывески гипермаркетов и банков отбрасывали цветные блики на мокрый асфальт. Мегаполис никогда не спал, а сегодня, казалось, был особенно нервным. Где-то вдалеке завыли полицейские сирены, а на экране уличного билборда беззвучно сменялись новости: «Городской совет одобрил новый налог на воздух», «Корпорация 'Дальмонт' открыла инновационный центр нейроинтеграции», «Полиция задержала группу хакеров…»

Лиз шла рядом, болтая что-то о глупых шутках ведущего и о том, как одна из менеджеров в зале явно пыталась привлечь моё внимание. Я слушал её вполуха, большую часть времени просто наслаждаясь ритмом её голоса. Она умела рассказывать истории так, что даже самые скучные детали становились забавными.

– Ты видел, как та женщина из бухгалтерии чуть не уронила твой шарик? – спросила она, смеясь. – Я думала, у тебя будет сердечный приступ прямо на сцене.

– Я всегда на грани, когда ты рядом, – поддел я, и она засмеялась ещё звонче.

– А ещё, – продолжила Лиз, – видел лицо того парня из маркетинга, когда его телефон оказался у меня в руках в другом конце зала? Он секунд десять не мог понять, что произошло.

– Думаю, завтра он расскажет всем коллегам, что встретил настоящих волшебников, – улыбнулся я.

– Мы и есть настоящие волшебники, – серьёзно сказала Лиз. – Просто не каждый готов в это поверить.

Мы дошли до парковки. Вокруг стояли одинаковые электрокары, отличающиеся только корпоративными наклейками. Нашу машину мы узнали по маленькой наклейке с нарисованным кроликом, вылезающим из шляпы – Лиз приклеила её в первый месяц нашей совместной работы, сказав, что «в этой слишком серьёзной жизни обязательно должно быть место для глупостей».

– Помнишь, как ты реагировал, когда я это наклеила? – засмеялась Лиз, садясь в машину.

– Я сказал, что это непрофессионально, – признался я. – А теперь эта наклейка – моя любимая деталь машины.

– Видишь, как я тебя изменила, – подмигнула она, закидывая ноги на приборную панель и доставая из сумки пачку жевательной резинки.

Она всегда была такой: расслабленной и лёгкой, даже когда вокруг бушевал хаос. Это одно из качеств, за которые я её любил – способность найти что-то простое и радостное в любой ситуации.

– Представляешь, если бы мы действительно открыли своё шоу? – вдруг спросила она, глядя куда-то в темноту. – Без этих надзирателей, без корпоративных сценариев. Просто мы, публика и немного волшебства.

Я пожал плечами:

– В этом мире публика хочет только новых гаджетов и приложений. Они уже не верят в чудо, Лиз.

– А мы заставим их поверить, – твёрдо сказала она. – Ты не просто фокусник, ты волшебник. Ты даришь людям чудо, заставляешь их верить в невозможное. Разве это не магия?

Я смотрел на неё и невольно улыбался. В её глазах отражались огни города, и на миг мне показалось, что она действительно может всё изменить, стоит только захотеть.

– У нас уже есть план, – продолжила она. – Мы копим деньги ещё полгода, арендуем небольшой театр, делаем несколько показательных выступлений. Я уже нашла пару площадок, которые согласны нас принять.

– А если не получится? – спросил я. – Если люди не придут?

– Тогда мы попробуем ещё раз, – без колебаний ответила Лиз. – И ещё. Пока не получится.

Её уверенность была заразительной. Рядом с ней я чувствовал себя способным на всё.

– Когда я была маленькой, – начала Лиз, – мы с мамой смотрели старые фильмы про цирк. Я всегда мечтала быть ассистенткой мага. Представляешь, сколько девочек мечтают быть принцессами, а я – ассистенткой! Только не ради платья, а чтобы знать все секреты волшебства.

– Тебе это удалось, – сказал я. – Ты знаешь все мои секреты.

– И всё равно каждый раз удивляюсь, как ты это делаешь, – призналась Лиз. – Может, ты и правда волшебник?

Я промолчал, потому что в этот момент почувствовал странную тревогу. Всё было слишком хорошо, слишком спокойно – как будто перед бурей.

Мы тронулись. Дорога домой в этот раз казалась длиннее обычного. Город был полон контрастов: роскошные рестораны соседствовали с заброшенными подъездами, возле которых дремали бездомные, а на перекрёстках крутились рекламные голограммы. Корпоративная власть ощущалась во всём – даже уличные камеры были с логотипом «Дальмонт», и каждый второй билборд напоминал о новых «ценностях» мегаполиса.

Мы выехали на длинную, почти пустую магистраль. Дорога была мокрая, и свет фар отражался в чёрном зеркале асфальта. Где-то впереди я заметил два ярких красных отблеска – спортивный автомобиль, который шёл слишком быстро для этого времени суток. Он вилял из стороны в сторону, обгоняя редкие машины. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Смотри, – тихо сказала Лиз, – опять гонщики.

Я увидел красный спорткар, за рулём которого сидел Арий Дальмонт. Его лицо мелькнуло в свете фонаря – сосредоточенное, но с той самой полуухмылкой, словно он играет в свою любимую игру. Рядом с ним – компания таких же мажоров: кто-то смеялся, кто-то снимал происходящее на камеру. Позади него, пытаясь не отстать, нёсся чёрный седан.

Арий посмотрел прямо на нас, словно впервые заметил, что на дороге есть кто-то ещё. Я встретился с ним взглядом и увидел в его глазах не злость, не агрессию – а скуку, как у ребёнка, которому надоела старая игрушка. Он улыбнулся, резко крутанул руль и нажал на газ.

– Володя, – тревожно сказала Лиз, – у меня плохое предчувствие…

В этот момент время будто бы замедлилось. Я слышал, как Лиз резко втянула воздух, как впереди визгнули тормоза, как взревел двигатель. Я попытался увести машину в сторону, но секунды были слишком короткими, а скорость – слишком большой.

Красная машина пронеслась мимо, едва не задев нас. Чёрная, уходя от столкновения с Арием, вильнула и врезалась нам прямо в бок.

Всё смешалось в один кошмарный миг: оглушительный скрежет металла, пронзительный крик Лиз, острая, режущая вспышка боли в руках и груди, запах горелой пластмассы – и тьма.

Тьма была липкой и вязкой, как промасленная вата. Я не сразу понял, что это не сон: в голове гудело, будто кто-то бил по черепу тяжёлым молотком, а тело не слушалось, как после долгой болезни. Я не чувствовал рук – только тупую, ноющую боль где-то сбоку и во рту металлический привкус.

Я услышал голоса – сначала глухо, как будто из-под воды, потом всё чётче. – …давление падает… – …держите капельницу… – …он приходит в себя…

Открыв глаза, я увидел белый потолок, режущий свет ламп и медсестру в голубой форме. Её лицо было усталым, но в нём не было ни страха, ни злости – только та самая отстранённая жалость, с которой смотрят на тех, кого не могут спасти.

Я попытался заговорить, но из горла вырвался лишь хрип. – Лиз… – я попытался сесть, но тело пронзила такая боль, что я снова откинулся на подушку.

– Лежите, – мягко, почти механически сказала медсестра. – Сейчас доктор придёт…

Я хотел закричать, но не мог, только смотрел, как она выходит из палаты. Время снова потекло странно: то ускоряясь, то замирая. Я проваливался в короткие сны – куски детства, репетиции фокусов с Лиз, её смех, сцена, где она исчезает под моим платком, и её рука в моей, крепкая, живая. Я тянулся к этим воспоминаниям, как к спасательному кругу, но они ускользали, и вместо них приходило ощущение пустоты.

Через какое-то время – я не знал, сколько прошло, – в палату вошёл врач. Он говорил что-то о травмах, о том, что я чудом остался жив, что операция прошла успешно. Говорил о переломах, о повреждении нервных окончаний в руках. Я слушал его, но слова не доходили. Всё, что я хотел знать, было только одно.

– Где Лиз? – перебил я.

Врач замолчал. Его лицо стало серьёзным, он посмотрел куда-то в пол.

– Мне очень жаль, – тихо сказал он. – Она погибла на месте.

В этот момент у меня внутри что-то оборвалось. Мир сузился до одной этой фразы. Я не мог поверить – не хотел. Это было не по-настоящему. Я видел, как она смеялась, как хлопала меня по плечу, как подмигивала перед шоу. Она не могла умереть. Я попробовал закрыть глаза, чтобы прогнать этот сон, но ничего не изменилось.

Следующие дни прошли в тумане боли, лекарств и отрицания. Я ждал, что вот-вот откроется дверь, войдёт Лиз и скажет: «Ну что, волшебник, опять устроил катастрофу? Может, в следующий раз ты дашь мне вести машину?» Но дверь оставалась закрытой.

Потом пришла злость. На врача, который не смог спасти Лиз. На Ария, который играл в свои гонки, как в компьютерную игру. На Геральта, который обеспечил сыну безнаказанность. На саму Лиз – за то, что она не настояла ехать другим путём, за то, что не заметила опасность, за то, что позволила себе умереть. Но больше всего я злился на себя.

Потом я начал мысленно пересматривать события: «Если бы мы задержались на десять минут, если бы я выбрал другой маршрут, если бы не согласился на это шоу…» Я обещал себе всё, что угодно, только бы вернуть её. Я молился всем – даже тем, в кого не верил.

Но второй шанс никто не дал.

Время после выписки потекло вязко и безлико. После аварии мои руки были не пригодны для фокусов. Вместо отточенных движений – тремор, вместо проворных пальцев – еле гнущиеся крюки. Я приходил домой, где всё напоминало о ней: её чашка с надписью «Ассистент мага», её плед на диване, её духи в ванной, даже закладка в книге, которую она читала. Её фотографии были повсюду – мы на репетициях, во время выступлений, просто счастливые моменты нашей жизни. Я не мог убрать эти вещи. Я не мог даже пройти по квартире, не вспоминая, как она смеялась здесь утром, как мы спорили о том, стоит ли покупать новые лампы для сцены, как она засыпала на моём плече, когда я репетировал очередной фокус.

Ещё до начала судебного процесса я почувствовал, что что-то идёт не так. Первым признаком стал странный звонок моей сестре Наташе. Она работала юристом в небольшой фирме, занимающейся корпоративным правом, и я надеялся, что она сможет дать мне совет или хотя бы объяснить юридические тонкости предстоящего процесса.

– Володя, – сказала она тихим, напряжённым голосом, когда я позвонил ей через неделю после похорон Лиз. – Мне… мне звонили с работы. Сказали, что лучше не вмешиваться в дела семьи Дальмонт. Намекнули, что мы можем потерять крупного клиента, если я буду тебе помогать.

– Как это "намекнули"? – не поверил я.

– Партнёр вызвал меня к себе, сказал, что получил звонок от представителей корпорации. Мол, они "обеспокоены" тем, что их репутация может пострадать из-за "недоразумения" с участием их сотрудника. И что было бы "неразумно" позволять личным отношениям влиять на профессиональную этику.

Я молчал, чувствуя, как внутри растёт холодная злость.

– Но это же давление на свидетелей! – выпалил я.

– Володя, – голос Наташи дрогнул, – они ничего прямо не говорили. Всё очень аккуратно, через третьих лиц, намёками. Доказать ничего нельзя. А если я потеряю работу…

Она замолчала. У неё была семья, двое детей, ипотека. Я понимал её позицию, но от этого становилось только горше.

Дядя Сергей, единственный свидетель аварии, который согласился дать показания в мою пользу, исчез через две недели после нашего разговора. Когда я пришёл к нему на работу – в небольшую строительную компанию, где он был прорабом, – секретарша смущённо сказала, что он уволился "по собственному желанию".

Я нашёл его дома. Он открыл дверь, но даже не пригласил войти.

– Володя, прости, – сказал он, не глядя в глаза. – Я не могу. Мне… мне предложили другую работу. В другом городе. Зарплата вдвое больше, служебное жильё…

– Дядя Серёжа, – начал я, но он перебил:

– Понимаешь, у меня жена болеет, лечение дорогое. А тут такая возможность… – Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел стыд и страх. – Прости.

Дверь закрылась.

За неделю до суда я попытался связаться с другими потенциальными свидетелями – людьми, которые могли видеть, как Арий гонялся по ночным улицам, кто знал о его привычках, кто мог подтвердить его причастность к аварии.

Таксист, который работал в ту ночь на той же трассе, внезапно "заболел" и лёг в больницу. Когда я попытался его навестить, мне сказали, что посещения запрещены.

Менеджер из охранной компании, который обслуживал камеры на участке дороги, где произошла авария, был переведён в другой отдел и отказался отвечать на мои звонки.

Девушка из бухгалтерии той компании, где мы выступали в последний раз, которая могла подтвердить, что Арий был пьян и агрессивно настроен во время корпоратива, вдруг получила продвижение по службе и командировку в другую страну.

Зал суда был полон. Пресса, адвокаты, какие-то посторонние люди из окружения Дальмонтов – все они создавали атмосферу важного события, хотя исход был предрешён заранее. На скамье подсудимых сидел не Арий – а его друг, тот самый, что был за рулём чёрного автомобиля.

Максим Коротков – так звали подсудимого – выглядел жалким и растерянным. Ему было двадцать три года, он работал менеджером в одной из дочерних компаний Дальмонт, жил с родителями, копил на свою первую машину. Его руки тряслись, взгляд постоянно метался от пола к ряду, где сидел Арий со своими друзьями.

Арий был здесь же, в зале, в идеально сидящем костюме от модного дизайнера, с тем самым ленивым выражением скуки на лице. Он сидел в первом ряду, окружённый адвокатами и представителями семьи, и вёл себя как зритель, пришедший на не слишком интересный спектакль. Время от времени он зевал, проверял телефон, шептался с сидящей рядом девушкой.

Рядом с ним, как монолит спокойствия, восседал Геральт Дальмонт. Его лицо было непроницаемым, каменным, но в глазах читалась холодная, почти математическая оценка происходящего. Он не смотрел ни на меня, ни на подсудимого, ни даже на своего сына. Его взгляд был направлен куда-то поверх всего этого театра, как будто он просчитывал какие-то более важные комбинации. Изредка он кивал своему главному адвокату – едва заметно, но достаточно, чтобы тот понял: всё идёт по плану.

Прокурор – молодой человек с нервным тиком в углу глаза – бодро начал читать обвинение, но чем дальше, тем больше его голос дрожал, особенно когда речь заходила о семье Дальмонт. Он несколько раз запинался на фразах, один раз даже остановился, чтобы попить воды, и я заметил, как его руки слегка трясутся.

– Подсудимый Коротков Максим Александрович обвиняется в нарушении правил дорожного движения, повлёкшем смерть человека, – читал он, но в его голосе не было убеждённости. – Согласно материалам дела, подсудимый управлял транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения и не справился с управлением…

Адвокат подсудимого – опытный, дорого одетый мужчина с седыми висками – говорил быстро, чётко, с безупречной дикцией. Он часто ссылался на "давление сверстников", на то, что "мой клиент – молодой человек, впервые попавший в такую ситуацию", на "трагическое стечение обстоятельств". Когда дело касалось роли Ария в произошедшем, защита мягко, но настойчиво уводила разговор в сторону.

– Господин Дальмонт был пассажиром в автомобиле моего клиента, – подчёркивал адвокат. – Он не управлял транспортным средством, не принимал решений о скорости или маршруте. Он оказался, как и все мы, заложником трагического стечения обстоятельств.

– А как же уличные гонки? – попытался возразить прокурор. – Свидетели утверждают…

– Каких свидетелей? – мгновенно отреагировал адвокат. – Представьте их суду.

Прокурор замялся, полистал бумаги. Я видел, как он ищет в документах имена тех людей, с которыми я разговаривал, которые обещали дать показания. Но их не было.

– Свидетель Сергей Иванович Петров… – начал прокурор.

– Господин Петров выехал в командировку, – немедленно вмешался адвокат. – У суда есть справка о его отсутствии по уважительной причине.

– Но он давал показания следователю…

– Предварительные показания, данные в состоянии стресса, не могут считаться достоверными без очной ставки.

Так продолжалось весь день. Каждый раз, когда прокурор пытался представить доказательства причастности Ария к гонкам, адвокаты ловко парировали, ссылаясь на отсутствие свидетелей, недостоверность показаний, процессуальные нарушения.

Единственным свидетелем, который согласился дать показания в пользу обвинения, оказался сам Максим Коротков. Но его показания звучали как заученный текст.

– Я… я был пьян, – говорил он, запинаясь. – Я не справился с управлением. Это моя вина. Только моя.

– А господин Дальмонт? – спросил прокурор. – Он каким-то образом влиял на вашу манеру вождения?

Коротков быстро взглянул в сторону Ария, потом опустил глаза.

– Нет. Он просто был пассажиром.

– Но ведь вы гонялись…

– Я гонялся. Один. – Коротков говорил монотонно, как будто пересказывал чужую историю. – Арий… господин Дальмонт просил меня ехать медленнее, но я не слушал.

Я сидел в зале, сжимая в руках фотографию Лиз, и понимал, что наблюдаю не правосудие, а спектакль. Каждая реплика была отрепетирована, каждое движение просчитано. Коротков, видимо, получил какие-то гарантии в обмен на своё молчание о роли Ария.

Адвокаты Короткова и Дальмонта работали как единая команда, хотя формально представляли разные стороны. Они ловко переводили внимание суда с обстоятельств дела на личность подсудимого, превращая его из виновника в жертву обстоятельств.

– Мой клиент – молодой человек из простой семьи, – говорил защитник Короткова. – Он работал не покладая рук, мечтал о собственной машине, строил планы на будущее. Он никогда не был замечен в правонарушениях, не имеет судимостей. Это был его первый и, я надеюсь, последний проступок.

– Господин Коротков искренне раскаивается в произошедшем, – добавлял адвокат Дальмонта. – Он готов понести наказание и возместить ущерб. Более того, семья Дальмонт несмотря на то, что их сын также пострадал в этой аварии, готова оказать материальную поддержку семье погибшей.

При слове "пострадал" я едва не вскочил с места. Арий пострадал? У него даже царапины не было!

Но судья – пожилой мужчина с усталым лицом и тяжёлыми веками – только кивал, делая пометки в блокноте.

Во время перерыва ко мне подошёл мужчина в дорогом костюме – представитель юридической службы корпорации Дальмонт.

– Господин Мельфицкий, – сказал он вежливо, – позвольте выразить соболезнования в связи с вашей утратой. Семья Дальмонт понимает ваше горе и готова оказать материальную поддержку.

– Какую поддержку? – спросил я, не веря своим ушам.

– Компенсацию морального ущерба. Помощь в оплате лечения, если потребуется психологическая реабилитация. Возможно, даже предложение работы в одной из наших дочерних компаний.

Он протянул мне конверт.

– Подумайте. Никто не вернёт вам близкого человека, но можно сделать так, чтобы трагедия не разрушила полностью вашу жизнь.

Я взял конверт, не открывая его.

– А что взамен? – спросил я.

– Ничего особенного, – улыбнулся мужчина. – Просто понимание того, что молодые люди иногда совершают ошибки, за которые им приходится платить всю жизнь. Максим Коротков уже наказан своей совестью. Разве недостаточно?

Я посмотрел на конверт, потом на фотографию Лиз в своих руках.

– Идите к чёрту, – сказал я и вернул конверт.

Мужчина не изменился в лице, только пожал плечами.

– Подумайте ещё, – сказал он. – Предложение останется в силе.

Когда судья огласил приговор, в зале наступила тишина.

– Коротков Максим Александрович признаётся виновным в нарушении правил дорожного движения, повлёкшем смерть человека. Учитывая его чистосердечное раскаяние, молодой возраст, отсутствие судимостей и готовность возместить ущерб, суд приговаривает его к условному лишению свободы сроком на два года, лишению водительских прав на три года и обязательным работам.

В зале раздался гул – кто-то возмущался мягкостью приговора, кто-то, наоборот, одобрял "справедливость".

Арий даже не взглянул на бывшего друга. Он просто встал, поправил галстук и направился к выходу, окружённый охраной и адвокатами. Его отец поднялся чуть позже, на мгновение задержал на мне взгляд – холодный, расчётливый, полный ледяной уверенности: "Ты ничего не докажешь. Здесь всё покупается и продаётся. И ты это знаешь."

Коротков остался сидеть на скамье подсудимых, уткнувшись лицом в руки. Я видел, как дрожат его плечи – то ли от облегчения, то ли от стыда.

Вечером того же дня мне позвонила сестра. Голос её был странным – напуганным и одновременно виноватым.

– Володя, мне… мне сегодня предложили повышение, – сказала она. – Зарплата в полтора раза больше, служебная машина, медицинская страховка для всей семьи.

– Поздравляю, – сухо сказал я.

– Ты не понимаешь, – она заплакала. – Это не случайность. Партнёр прямо сказал: "Ваша семья показала мудрость и понимание ситуации". Володя, я не хотела… но дети, ипотека…

Я молчал.

– Прости меня, – шептала она. – Прости…

Я сбросил звонок.

Даже соседи начали относиться ко мне по-другому. Кто-то избегал встречи взглядом в лифте. Кто-то, наоборот, стал нарочито дружелюбным. Управляющий дома сообщил, что мои коммунальные долги "случайно" оказались погашены неизвестным благотворителем.

Система работала безотказно. Она не угрожала, не ломала, не уничтожала. Она просто делала сопротивление бессмысленным, а сотрудничество – выгодным. Морковка и кнут, только кнут был невидимым, а морковка – очень сладкой.

Через неделю после суда я получил ещё один звонок от представителя корпорации.

– Господин Мельфицкий, – сказал тот же вежливый голос. – Мы понимаем, что вы переживаете трудные времена. Возможно, смена обстановки пойдёт вам на пользу? У нас есть вакансии в европейских офисах…

– Что вы от меня хотите? – устало спросил я.

– Просто жить дальше, – ответил голос. – Строить новую жизнь. Забыть старые обиды. В конце концов, месть никого не воскрешает, а вот будущее ещё можно построить.

Я понял, что это предложение – последнее. Либо я соглашаюсь на их условия и получаю новую жизнь на их деньги, либо остаюсь один в мире, где у меня больше нет ни работы, ни друзей, ни поддержки.

– Я подумаю, – сказал я.

– Конечно, – голос звучал довольно. – Времени достаточно.

Игорь появился в моей жизни как назойливый будильник – регулярно, настойчиво и в самые неподходящие моменты.

– Володя, открывай, я знаю, что ты дома! – стучал он в дверь. – Я принес еду и не уйду, пока не убежусь, что ты жив.

Первые недели я не открывал. Просто лежал на диване, слушал его голос через дверь и ждал, когда он уйдет. Но Игорь был упорным – как хороший друг и как бывший военный. Он мог простоять под дверью час, мог прийти на следующий день, мог оставить пакеты с продуктами у порога.

– Я понимаю, что тебе сейчас ни до кого, – говорил он в очередной раз, – но ты не можешь просто исчезнуть. Лиз бы не хотела этого.

Упоминание Лиз каждый раз било наотмашь. Я зажмуривался, сжимал кулаки, а иногда просто шел в ванную и включал воду, чтобы не слышать.

Однажды вечером, когда дождь барабанил по окнам, а в квартире стало совсем холодно (я забыл оплатить отопление), Игорь не просто постучал – он стал методично трезвонить в домофон, звонить на телефон и стучать в дверь одновременно. Через полчаса такой осады я не выдержал.

– Что тебе нужно? – открыл я дверь, не снимая цепочки.

Игорь выглядел встревоженно. В руках у него был пакет из продуктового магазина и термос.

– Боже, Володя, ты на себя смотрел? – он окинул меня взглядом. – Когда ты последний раз ел нормальную еду?

Я посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Отросшая борода, впавшие щеки, мятая футболка, которую я не менял уже неделю. Я выглядел как бомж.

– Я в порядке, – пробормотал я, но голос звучал хрипло и неубедительно.

– Да ты издеваешься, – Игорь протиснулся в квартиру, не дожидаясь приглашения. – Володя, я понимаю, что случилось нечто ужасное. Я понимаю, что ты разбит. Но ты не имеешь права убивать себя по частям.

Он прошел на кухню, начал разбирать пакеты. Достал хлеб, колбасу, консервы, пачку чая.

– Когда ты последний раз принимал душ? – спросил он, не оборачиваясь.

Я не ответил. Не помнил.

– Послушай, – Игорь наконец повернулся ко мне, – я не собираюсь читать тебе лекции. Но так дальше продолжаться не может. Ты же умный человек, сам все понимаешь.

– Понимаю что? – огрызнулся я. – Что жизнь продолжается? Что надо идти дальше? Что все будет хорошо?

– Нет, – серьезно сказал Игорь. – Я понимаю, что ничего не будет, как раньше. Что боль никуда не денется. Но я также понимаю, что ты медленно превращаешься в призрака.

Я сел за стол, уткнулся лицом в ладони.

– Я просто… я не знаю, как жить дальше, – признался я. – Всё, что у меня было, всё, что имело смысл – все ушло с ней. Я просыпаюсь и не понимаю, зачем вставать. Ложусь спать и не понимаю, зачем проснусь завтра.

Игорь помолчал, потом сел напротив.

– У меня есть знакомая. Психолог. Ее зовут Анна, —сказал он осторожно. – Мне когда-то помогла после… после того случая в армии. Может, стоит попробовать?

Я поднял голову, посмотрел на него.

– Ты серьезно? Психолог? – в моем голосе прозвучала насмешка. – Что она мне скажет? Что время лечит? Что нужно отпустить и жить дальше?

– Не знаю, что скажет, – честно ответил Игорь. – Но она не из тех, кто кормит стандартными фразами. Она… другая. Просто попробуй.

Следующие дни я думал о предложении Игоря. Раньше я никогда не обращался к психологам – всегда считал, что смогу разобраться с проблемами сам. В театральной среде, конечно, многие ходили к "специалистам по душе", но мне это казалось чем-то слабым, неправильным. Настоящий мужчина должен справляться сам, решать проблемы силой воли и разумом.

Но сейчас ни воли, ни разума не хватало. Я провел несколько дней, пытаясь найти в интернете информацию об этой Анне. По привычке хотел изучить отзывы, узнать ее методы, понять, с чем столкнусь. Но даже простой поиск в браузере требовал усилий, которых у меня не было.

Я открывал страницы, читал первые строчки – и закрывал. Все казалось бессмысленным, чужим, неважным. В голове крутились одни и те же мысли: "Зачем? Что это изменит? Лиз не вернется. Справедливости не будет. Все равно ничего не получится."

Игорь звонил каждый день. Не навязчиво, не требовательно, просто поддерживал связь.

– Как дела? – спрашивал он.

– Нормально, – отвечал я.

– Ты думал о том, что мы обсуждали?

– Думаю.

И это была правда. Я действительно думал, но не мог заставить себя сделать хотя бы звонок. Каждый раз, когда собирался набрать номер, рука замирала над телефоном. Что я скажу? "Здравствуйте, я сломанный человек, помогите мне"? Как объяснить боль, которая не помещается в слова?

Раньше я всегда все планировал, изучал, подготавливался. Перед каждым выступлением мы с Лиз репетировали по десять раз, проверяли каждую мелочь, каждый реквизит. Я читал книги по психологии восприятия, изучал техники управления вниманием, анализировал реакции публики. Контроль и подготовка – вот что давало мне уверенность.

А теперь я не мог даже записаться на прием к врачу. Мысль о том, что придется с кем-то говорить, объяснять, отвечать на вопросы – вызывала панику.

Через неделю Игорь снова пришел. На этот раз он выглядел решительно.

– Володя, мне надо с тобой серьезно поговорить, – сказал он, сразу проходя в комнату.

Я сидел в кресле, смотрел в окно. На улице была обычная осенняя серость.

– Слушаю, – сказал я, не поворачиваясь.

– Ты боишься идти к психологу?

Я помолчал, потом кивнул.

– Боишься чего именно?

– Не знаю, – честно ответил я. – Боюсь, что она скажет что-то, что сделает еще больнее. Или что не скажет ничего полезного. Боюсь, что придется вспоминать… говорить о ней.

– А еще?

Я задумался. Игорь умел задавать правильные вопросы.

– Еще боюсь, что ничего не изменится, – сказал я тихо. – Что я потрачу время, деньги, силы – а в итоге все останется как есть. Только к боли добавится разочарование.

Игорь кивнул.

– Понимаю. А что, если изменится?

– Что ты имеешь в виду?

– Что, если станет легче? Ты этого боишься?

Вопрос застал меня врасплох. Я обернулся, посмотрел на него.

– Ты думаешь, я боюсь снова быть как все, словно ничего не было?

– Не знаю. Думаю вслух. Иногда горе становится единственной связью с тем, кого мы потеряли. И отпустить горе кажется предательством.

Игорь был прав. Где-то глубоко внутри я действительно боялся, что если мне станет легче, если я снова начну радоваться жизни – это будет изменой памяти Лиз. Как будто ее смерть ничего не значила, как будто я могу просто забыть и жить дальше.

– Лиз не хотела бы, чтобы ты так мучился, – тихо сказал Игорь.

– Откуда ты знаешь, чего она хотела? – вспылил я.

– Потому что знал ее. Потому что видел, как она на тебя смотрела. Она хотела, чтобы ты был счастлив. И если она где-то есть, если она видит – ей больно смотреть на то, что с тобой стало.

Я снова отвернулся к окну. На глазах появились слезы – первые за много дней.

В ту ночь я не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал о словах Игоря. Пытался представить, что сказала бы Лиз, если бы увидела меня сейчас. Вспоминал ее голос, ее смех, то, как она всегда подбадривала меня перед трудными выступлениями.

"Ты справишься, – говорила она. – Ты всегда справляешься."

Но тогда у меня была она. Тогда у меня был смысл справляться.

К утру я принял решение. Не окончательное, не уверенное – но решение. Попробую. Один раз. Если не поможет – хотя бы буду знать, что попытался.

Я нашел номер телефона Анны в записной книжке Игоря, которую он "случайно" забыл у меня. Несколько раз начинал набирать и бросал. Потом заставил себя дождаться конца гудков.

– Здравствуйте, – ответил приятный женский голос.

– Здравствуйте. Меня… меня направил к вам Игорь Сомов. Я бы хотел записаться на прием.

– Конечно. Как вас зовут?

– Владимир.

– Владимир, что привело вас ко мне?

Я помолчал. Как коротко объяснить катастрофу?

– Я потерял… я потерял близкого человека. И не могу с этим справиться.

– Понимаю. Когда вам удобно встретиться?

Мы договорились на завтра. После разговора я почувствовал странное облегчение и одновременно страх. Как будто сделал шаг к краю пропасти, но еще не знал, упаду или научусь летать.

Кабинет Анны находился в небольшом частном центре, далеко от корпоративных башен и медицинских комплексов. Я добирался туда на метро, впервые за месяцы выйдя из квартиры дальше чем до ближайшего магазина.

Мир показался мне странным, слишком ярким и быстрым. Люди спешили, разговаривали, смеялись – как будто ничего не произошло. Как будто мир не остановился той ночью, когда умерла Лиз.

Анна встретила меня в приемной. Женщина средних лет, с внимательными глазами и спокойной манерой держаться. Никакой показной доброжелательности, никаких дежурных улыбок.

– Владимир? Проходите.

Кабинет был обставлен просто: два кресла, небольшой столик, книжные полки, несколько картин на стенах. Никаких дипломов в рамках, никаких статуэток или фотографий. Место, где можно говорить, не отвлекаясь.

– Расскажите о себе, – сказала Анна, когда мы устроились.

И я рассказал. Не все сразу, урывками, с паузами, но рассказал…

Я познакомился с Елизаветой Агафоновой три года назад на одном из корпоративных мероприятий. Тогда я был начинающим фокусником, который больше нервничал, чем удивлял публику. Моё шоу шло не очень – я дважды уронил карты, один трюк провалился полностью, а зрители явно скучали.

Но в зале была девушка со светло-русыми волосами и серо-голубыми глазами, которая смотрела на меня не с жалостью или скукой, а с искренним интересом. Когда я показывал фокус с исчезающей монетой, она первой начала аплодировать. Когда я сбился с ритма во время трюка с кольцами, она тихо подсказала: "Посмотрите направо!" – и зрители проследили её взгляд как раз в тот момент, когда мне нужно было незаметно переложить реквизит.

После выступления она подошла ко мне.

– Вы настоящий волшебник, – сказала она, и в её голосе не было ни капли иронии. – Просто ещё не поверили в это сами.

– Спасибо за поддержку, – смущённо ответил я. – Хотя объективно выступление было провальным.

– А вы знаете, что такое настоящая магия? – спросила она, наклонив голову. – Это не безупречная техника. Это способность заставить людей поверить в чудо. А сегодня я поверила.

Она любила когда её называли Лиз, она работала в отделе маркетинга той же корпорации что заказала себе корпоратив. Мы проговорили до трёх утра в круглосуточном кафе, обсуждая фокусы, психологию восприятия и то, как превратить обычное шоу в настоящий спектакль.

– Знаете, что вам нужно? – сказала она, размешивая третий кофе. – Партнёр. Кто-то, кто понимает, что зрители видят не только ваши руки, но и ваше лицо, ваши эмоции.

– Вы предлагаете стать моей ассистенткой? – улыбнулся я.

– Я предлагаю стать вашим другом, – серьёзно ответила она. – А ассистентство – приятный бонус.

Следующие полгода мы провели в репетициях. Лиз оказалась прирождённым психологом – она могла за пять минут "прочитать" любую аудиторию и подсказать мне, как лучше подать тот или иной трюк.

– Вон та женщина в синем платье, – шептала она мне на ухо перед выходом на сцену, – она скептик. Начните с неё, удивите её – и остальные поверят.

– А парень у окна? – спрашивал я.

– Романтик. Покажите ему фокус с цветами, и он будет аплодировать всю программу.

Она умела быть невидимой для публики и абсолютно необходимой для меня. Во время выступлений она сидела в зале, словно обычная зрительница, но каждый её взгляд, каждый жест были частью нашего спектакля. Когда мне нужно было отвлечь внимание публики, она "случайно" роняла программку. Когда требовался доброволец из зала, она первой тянула руку, но делала это так естественно, что никто не подозревал подставу.

– Лиз, ты гений, – говорил я после очередного удачного выступления.

– Нет, – смеялась она, – я просто умею видеть людей. А ты умеешь творить чудеса. Вместе мы непобедимы.

Наши выступления становились всё лучше. Я перестал нервничать, научился импровизировать, а она превратилась в мою тайную опору – человека, который всегда знал, что делать, если что-то пойдёт не так.

Постепенно Лиз стала не просто партнёром на сцене, но и центром моей жизни. Мы проводили вечера в моей квартире, придумывая новые трюки, или в её – обсуждая книги по психологии и искусству. Она любила старое кино, особенно фильмы с фокусниками и циркачами.

– Посмотри, – говорила она, показывая на экран, где герой ловко манипулировал картами, – видишь, как он смотрит в глаза зрителям? Он не прячется за трюком – он общается.

Лиз обожала фотографировать. У неё была старая плёночная камера, и она снимала нас во время репетиций, наши поездки на выступления, даже просто обычные вечера дома. Позже она превратила эти фотографии в своеобразную хронику нашей совместной жизни.

– Почему плёнка? – спрашивал я. – Цифровые камеры же удобнее.

– Плёнка честнее, – отвечала она. – Каждый кадр на счету, нельзя просто щёлкать без разбора. Нужно ловить настоящие моменты.

Она пела. Не профессионально, но с душой. Иногда перед выступлениями она исполняла короткие песни для разогрева публики – старые баллады или джазовые стандарты. Её голос был не сильным, но тёплым, обволакивающим. Зрители притихали, слушали, и атмосфера в зале становилась доверительной, домашней.

– Ты понимаешь, – объясняла она, – фокус начинается не тогда, когда ты берёшь в руки карты. Он начинается с первой секунды, как публика тебя увидела. Каждый взгляд, каждое слово создают настроение.

Мы мечтали создать собственное шоу. Не просто набор трюков, а настоящий спектакль с сюжетом, музыкой, светом. Лиз рисовала эскизы костюмов, придумывала сценарии, а я работал над техническими деталями.

– Представь, – говорила она, разложив на столе свои наброски, – мы начинаем в полной темноте. Только один луч света, и ты появляешься из ниоткуда. А потом…

Её глаза загорались, когда она рассказывала о наших планах. Мы хотели путешествовать, выступать не только в корпоративных залах, но и в театрах, на фестивалях. Лиз уже нашла несколько площадок, которые согласились бы нас принять.

– Нам нужно только собрать деньги на оборудование, – говорила она. – И найти хорошего звукооператора.

– А ты не боишься? – спрашивал я. – Оставить стабильную работу, уйти в неизвестность?

– Конечно, боюсь, – честно отвечала она. – Но ещё больше я боюсь прожить жизнь, не попробовав. Ты же чувствуешь, что мы можем создать что-то особенное?

И я действительно чувствовал. Рядом с ней я был не просто фокусником – я был артистом, который мог заставить людей забыть о повседневности и поверить в чудеса.

Время летело незаметно. Когда сессия закончилась, я почувствовал странную усталость – как после тяжелой физической работы. На глазах застыли слезы.

– Владимир, – сказала Анна перед тем, как я ушел, – вы сделали важный шаг, придя сюда. Это требует мужества.

– Не чувствую себя мужественным, – признался я.

– Мужество не в том, чтобы не бояться. Мужество в том, чтобы действовать, несмотря на страх.

Следующие встречи проходили легче. Анна не пыталась "лечить" меня стандартными методами, не предлагала "отпустить" боль или "принять" потерю. Вместо этого она помогала мне разбираться в том, что со мной происходит.

– Горе – это не болезнь, которую нужно вылечить, – говорила она. – Это естественная реакция на потерю. Вопрос не в том, как от него избавиться, а в том, как научиться жить с ним.

Мы говорили о Лиз – не как о потере, а как о человеке, который был важной частью моей жизни. Я рассказывал о наших выступлениях, о ее смехе, о том, как она помогала мне быть лучше. Постепенно воспоминания перестали причинять острую боль и стали приносить что-то похожее на тепло.

– Она остается с вами, – сказала Анна на одной из сессий. – В ваших воспоминаниях, в том, чему она вас научила, в том, как изменила вас. Смерть забрала ее тело, но не забрала то влияние, которое она оказала на вашу жизнь.

К концу второго месяца встреч я почувствовал, что что-то меняется. Не то чтобы стало легко – боль никуда не ушла. Но она стала другой, менее разрушительной. Я начал снова есть регулярно, следить за собой, иногда даже выходить на прогулки.

– Владимир, – сказала Анна на одной из встреч, – вы много говорили о прошлом. А что насчет будущего?

– Какое будущее? – удивился я. – Я просто пытаюсь пережить каждый день.

– Понимаю. Но рано или поздно вам придется решить, что делать дальше. Вы не можете всю жизнь существовать в режиме выживания.

– А что я могу делать? – спросил я. – Вернуться на сцену? Как? Без Лиз это все теряет смысл. А мои руки после аварии не вызывают доверия даже тогда когда я держу кружку в руках и стараюсь не пролить жидкость в ней.

– Может быть, стоит попробовать что-то совсем новое? – осторожно предложила Анна.

– Например?

– Не знаю. Что-то, что позволит вам быть собой, но в новом контексте. Что-то, где ваши навыки, ваш опыт пригодятся, но где не будет болезненных воспоминаний.

Я задумался. Идея была интересной, но абстрактной. Что может быть новым и одновременно знакомым?

На одной из встреч, когда я уже собирался уходить, Анна внезапно задержала меня.

– Владимир, можно задать странный вопрос?

– Конечно.

– Вы когда-нибудь думали о том, что было бы, если бы у вас появилась возможность начать жизнь заново? В буквальном смысле?

Я посмотрел на нее с удивлением.

– В смысле?

– Если бы вы могли стать кем-то другим, в другом мире, где нет боли, которая вас преследует. Где вы могли бы использовать свои таланты, но не сталкиваться каждый день с воспоминаниями.

– Это из области фантастики, – сказал я.

– Не совсем, – улыбнулась Анна. – Слышали о системах полного погружения?

– В общих чертах. Что-то связанное с VR?

– Гораздо больше, чем VR. Новое поколение нейроинтерфейсов позволяет не просто видеть и слышать виртуальный мир, а буквально жить в нем. Ваше сознание может существовать в альтернативной реальности месяцами, получая полноценный опыт.

Я слушал с недоверием.

– И зачем мне это?

– Подумайте, – сказала Анна. – Место, где вы можете быть собой, но без груза прошлого. Где ваши навыки фокусника и артиста могут пригодиться в новом качестве. Где вы можете встретить новых людей, найти новые цели.

– Это же бегство от реальности, – возразил я.

– А что плохого в том, чтобы иногда убегать? – спросила Анна. – Особенно если бежишь не от жизни, а к новой жизни.

Следующие дни я думал о словах Анны. Идея казалась одновременно привлекательной и пугающей. С одной стороны – возможность действительно начать заново, без постоянных напоминаний о потере. С другой – не было ли это предательством памяти Лиз?

Я попробовал найти информацию о системах полного погружения, но как обычно, быстро устал от поиска и анализа. Старая привычка все изучать и планировать боролась с новым состоянием апатии и нежелания напрягаться.

Игорь заметил мои колебания.

– Ты о чем-то думаешь, – сказал он во время очередного визита. – Вижу по глазам.

– Анна предложила… странную вещь, – рассказал я о системе полного погружения.

– И что думаешь?

– Не знаю. Кажется каким-то обманом. Как будто я убегаю от проблем вместо того, чтобы их решать.

– А может, иногда лучше уйти, чем ломать голову об стену? – философски заметил Игорь. – Ты же не навсегда исчезаешь. Ты просто… берешь отпуск от своей боли.

Решение пришло неожиданно. Я сидел вечером в кресле, смотрел на фотографию Лиз на столе и вдруг ясно услышал ее голос в памяти:

"Ты всегда находишь выход из самых безнадежных ситуаций, Володя. Даже когда кажется, что выхода нет – ты его придумываешь."

И я понял: она была права. Я всегда был мастером превращений, иллюзий, смены ролей. На сцене я мог стать кем угодно, создать любую реальность. Может быть, пришло время использовать этот талант не для развлечения публики, а для спасения самого себя.

На следующий день я позвонил Анне.

– Я хочу попробовать, – сказал я. – Эту систему погружения.

– Уверены?

– Нет. Но готов рискнуть.

– Хорошо. Я дам вам контакты. Кстати, Владимир…

– Да?

– Если встретимся в том мире – меня там зовут Люцерра.

Заказ системы полного погружения занял неделю. Я не стал углубляться в технические детали, не читал отзывы, не изучал инструкции. Просто довериться процессу – для меня это было ново и страшно, но и как-то освобождающе.

Когда капсулу доставили и установили, я долго стоял рядом с ней, не решаясь сделать последний шаг. Машина выглядела одновременно футуристично и пугающе – белый саркофаг с множеством датчиков, проводов и мягкой внутренней обивкой. На боковой панели мигали индикаторы, показывая готовность системы к работе.

Игорь ушел час назад, оставив меня наедине с моим решением. Я ходил по квартире, пил кофе, смотрел в окно на вечерний город – и откладывал неизбежное. В голове крутились одни и те же мысли: «А вдруг это ошибка? Вдруг я просто убегаю от проблем? Что скажет Лиз, если она где-то меня видит?»

Но потом я посмотрел на её фотографию на столе – ту самую, где она смеется, держа в руках мой фокусный шарик. И вдруг ясно услышал её голос:

«Володя, ты всегда находишь выход из самых безнадежных ситуаций. Если тебе нужно уйти, чтобы вернуться сильнее – уходи. Я буду ждать.»

Я сел в капсулу и закрыл крышку.

Первые секунды были странными – как будто я парил в невесомости. Датчики мягко прилегли к телу, а перед глазами возник голубоватый свет интерфейса.

«Добро пожаловать в систему полного погружения «Ригейл». Инициализация нейроинтерфейса…»

Легкое покалывание пробежало по коже – система сканировала мою нервную систему, подстраиваясь под индивидуальные особенности мозга. Это было не болезненно, но очень необычно – как будто кто-то осторожно изучал мои мысли.

«Сканирование завершено. Ваш профиль создан. Переходим к созданию персонажа.»

И вот тут началось самое сложное.

Перед моими глазами развернулся огромный интерфейс создания персонажа. Десятки рас, сотни вариантов внешности, бесчисленные комбинации характеристик. Каждый выбор сопровождался подробными описаниями, статистикой, рекомендациями.

Эльфы: «Грациозные долгожители, мастера магии и стрельбы из лука. Бонус к интеллекту и ловкости, штраф к силе и выносливости.»

Дварфы: «Крепкие воины и искусные ремесленники. Бонус к силе и выносливости, устойчивость к магии, штраф к скорости и харизме.»

Люди: «Универсальная раса с балансированными характеристиками. Дополнительные очки навыков при создании персонажа.»

Зверолюды: «Гибридная раса с звериными чертами. Различные подвиды дают разные бонусы.»

И так далее, и так далее…

Я пролистывал варианты, читал описания, пытался представить, кем хочу быть в этом новом мире. Но каждый раз, когда собирался что-то выбрать, меня охватывали сомнения.

«Эльф-маг? Слишком предсказуемо. Дварф-воин? Не мой стиль. Человек? Банально…»

Потом началась настройка внешности. Тысячи ползунков: форма лица, цвет глаз, телосложение, рост, цвет кожи, волосы, шрамы, татуировки. Каждая мелочь требовала решения.

Я потратил почти час, пытаясь создать идеальное лицо. То оно казалось слишком похожим на мое настоящее, то – совершенно чужим. Я менял цвет волос с темного на светлый, потом на рыжий, потом обратно. Добавлял шрам на щеке, потом стирал его. Делал персонажа выше, потом ниже.

Час превратился в два. Я все еще сидел в меню создания персонажа, меняя детали туда-сюда, не в силах принять окончательное решение. В реальной жизни я всегда был перфекционистом – каждый фокус отрабатывал до автоматизма, каждую деталь костюма подбирал тщательно. Но сейчас эта привычка превратилась в проклятие.

«Пожалуйста, завершите создание персонажа. Время сессии ограничено.» – напомнила система.

– Да завершите вы сами! – взорвался я. – Какая разница, как я буду выглядеть в игре?

Но система продолжала терпеливо ждать. Я снова вернулся к настройкам, попытался что-то выбрать, но руки дрожали от злости и усталости.

Каждый параметр казался важным и одновременно бессмысленным. Цвет глаз? А какая разница, если Лиз их все равно не увидит? Телосложение? Зачем мне сильное тело в виртуальном мире, если в реальном я все равно сломлен?

Я думал о том, каким был раньше – уверенным фокусником, который мог очаровать любую публику. Я думал о том, каким стал – сломленным человеком, который боится принимать решения. И злость нарастала.

– Знаете что? – сказал я вслух системе. – Мне надоело выбирать. Я устал решать, кем быть, как выглядеть, что делать. Пусть за меня решает случай.

«Обнаружен запрос на случайную генерацию персонажа. Подтверждаете?»

– Да! – выкрикнул я. – Случайная генерация! Пусть будет кто угодно, где угодно. Мне все равно!

«Внимание: случайная генерация может создать персонажа с непредсказуемыми характеристиками и стартовой локацией. Некоторые комбинации могут быть сложными для новых игроков. Вы уверены?»

– Абсолютно уверен! – я почти кричал. – Хватит спрашивать! Делайте что хотите!

В этот момент вся моя боль, вся злость на несправедливый мир, на бесконечные выборы, которые все равно ничего не меняют, вылились в этом решении. Пусть случай решит за меня. Пусть мир сам покажет, кем я должен стать.

Генерация персонажа

«Подтверждено. Инициирую случайную генерацию…»

Интерфейс исчез, и перед глазами замелькали образы с космической скоростью. Лица, тела, расы, локации – все смешалось в калейдоскопе возможностей. Я видел эльфийские уши, дварфийские бороды, человеческие лица, звериные морды, рога, чешую…

«Генерация завершена.»

«Раса: Человек»

«Пол: Мужской»

«Возраст: 28 лет»

«Телосложение: Худощавое»

«Особенности: Длинные пальцы, острые черты лица»

«Стартовая локация: Лагерь зверолюдей»

«Дополнительные бонусы за случайную генерацию: +1 к Удаче»

Я посмотрел на свое отражение в виртуальном зеркале. Персонаж был… на удивление похож на меня, только более худой и угловатый. Система, видимо, учла мои биометрические данные, но добавила свои коррективы.

«Начинаем погружение в мир Ригейла…»

Мир вокруг начал размываться. Капсула, датчики, моя квартира – все исчезло. Я почувствовал странное ощущение падения, но не страшного, а освобождающего – как будто сбрасываю с плеч невидимый груз.

В ушах зазвучала тихая музыка – не электронная, а живая, будто далекие флейты и струны. Воздух наполнился новыми запахами: хвоей, костром, дымом, чем-то диким и первобытным.

И вдруг – свет.

Я открыл глаза и увидел небо. Настоящее небо с облаками, а не голографическую имитацию. Я лежал на мягкой траве, и каждая травинка ощущалась реальной. Ветер шевелил листья над головой, и этот шум был не записанным, а живым.

Я сел, осмотрелся. Вокруг – лес, но не обычный городской парк, а настоящая дикая чаща. Деревья были огромными, стволы – толстыми, как колонны, а в их тени мелькали силуэты.

Силуэты, которые смотрели на меня.

Я понял, что это не люди. У них были звериные морды, заостренные уши, клыки. Зверолюди. И судя по их позам и взглядам, мое появление их не особенно обрадовало.

Один из них – огромный волкоподобный с серебристой шерстью – подошел ближе. В его желтых глазах не было ни капли дружелюбия.

– Человек, – прорычал он. – Что ты делаешь в наших землях?

И в этот момент я понял: игра началась. И она будет не такой, как я ожидал.